Дом из разрушенных стен

Жар. Он был повсюду. Он пульсировал в крови, струился из пор, наполнял воздух густым, сладким, дурманящим наркотиком. Течка Микаэля накрыла их волной, внезапной и всепоглощающей, превратив их уединенное эдемское убежище в плотно закрытый кокон, где не было ничего, кроме запахов, прикосновений и всепоглощающего огня. Малек почти не отходил от него. Инстинкты альфы ревели, требуя окружить своего омегу заботой, защитой, собой. Он приносил ему прохладную воду и фрукты, сорванные с райских деревьев, чей нектар казался пресным по сравнению с аурой Микаэля. Он массировал его ноющие мышцы, успокаивая дрожь, что пробегала по его телу волнами. Он был его поддержкой и щитом. А Микаэль… Микаэль горел. Его обычная сдержанность испарилась, уступив место животной нужде. Он был плавильным тиглем. Его разум, его воля, его ангельская сущность — все это растворилось в одном простом, всепоглощающем императиве: быть рядом с Малеком. Чувствовать его кожу, его запах, его вес на себе. Его гнездо, которое они свили из самых мягких тканей, одеял и его собственных, выпавших при уходе за крыльями перьев, было единственным безопасным местом во вселенной. Запах Малека, дым и мускус, пропитал само его существо. Был его стенами, его потолком, его воздухом. Именно поэтому он почувствовал его мгновенно. Малек вышел ненадолго, всего на несколько минут, чтобы принести свежих цветов, чей аромат, как он заметил, немного успокаивал и радовал Микаэля в это изнуряющее для его тела и духа время. Демон оставил его в гнезде, закутанного в плащ, пропитанный его запахом. Убаюканного запахом альфы. Микаэль дремал, его сознание плавало в море огня, когда в нос ему ударила инородная, резкая нота. Металлическая и дикая, с примесью чего-то горького, что пахло чужими землями, чужими битвами. Запах чужого альфы. Его глаза распахнулись. Зрачки, расширенные желанием, сузились до двух точек. Он не двигался, лишь втянул воздух, анализируя. Да, там. У самого входа в их логово, там, где занавес из лиан скрывал их от внешнего мира. Чужак. Осмелился подойти так близко. К его гнезду. В разгар его течки. Тихое рычание вырвалось из груди Микаэля. Оно было низким, гортанным, нечеловеческим. В нем не было ничего от архангела. Это был звук зверя, защищающего свою территорию. Он поднялся с ложа и, оставаясь нагим, двинулся к выходу из их гнезда. Его движения были плавными, лишенными обычной ангельской грации, но полными смертоносной, хищной уверенности. Жар, что минутами ранее заставлял его извиваться в слабости, теперь сконцентрировался, стал стальной пружиной, готовой разжаться. Его разум был чист. Единственная мысль, ясная и острая, как лезвие: Чужак. Угроза. Уничтожить. Микаэль отодвинул занавес из лиан и вышел. Солнечный свет, обычно ласковый, сейчас резал глаза. И он увидел его. Альфа. Крупный, мускулистый, с кожей цвета вороненой стали и парой мощных, кожистых крыльев. Демон низшего порядка, но все же альфа. Его глаза, желтые, как сера, горели наглым, оценивающим интересом. Он стоял, расставив ноги. Его собственная аура — грубая, неприкрытая — пыталась продавить защитные чары, что Малек наложил на их убежище. — Ну-ну, — произнес нарушитель, чуть ли не облизываясь. — Что это у нас тут? Пахнет… потерявшимся райским птенчиком. Таким сочным. В самый разгар течки. Его взгляд скользнул по Микаэлю с головы до ног, голодный и давящий. Он видел его разгоряченную кожу, блестящие глаза, слегка расставленные ноги — все признаки омеги в течке. И это ослепило его, заставив забыть об осторожности. — Убирайся, — голос Микаэля был тихим, но он прорезал воздух, как хлыст. Чужак усмехнулся, обнажив ряд острых зубов. — Или что? Твой альфа, я смотрю, тебя бросил. Непорядок. Такое сокровище нельзя оставлять без присмотра. Вдруг украдут? Позволь мне составить тебе компанию. Я позабочусь о тебе лучше, чем он. Он сделал шаг вперед, рука потянулась, чтобы коснуться архангела. Это было ошибкой. Все произошло в мгновение ока. Микаэль не отшатнулся. Он атаковал. Тело, движимое адреналином и яростью, среагировало со скоростью, которой позавидовал бы сам Малек. Он не использовал крылья, не использовал оружие. Его рука с длинными, изящными пальцами стала орудием. Пальцы сжались. Он не ударил. Он рванул. Влажный, отвратительный звук рвущейся плоти и хряща. Чужак замер, его глаза расширились от непонимания, а затем от ужаса. Его собственная рука беспомошно повисла в воздухе, из горла хлынул поток черной крови. Микаэль не просто поцарапал его. Он вырвал ему глотку. Омега стоял над поверженным альфой, белая кожа забрызгана черной кровью. Грудь вздымалась, его лицо, прекрасное и безжалостное, не выражало ни отвращения, ни страха. Только холодное, свирепое удовлетворение. Он был воплощением первобытной ярости. Защитником. Убийцей. Именно в этот момент вернулся Малек. Он застыл на пороге поляны, его глаза за долю секунды оценили ситуацию: труп чужого альфы, его омега, стоящий над ним весь в крови, дикий и прекрасный в своей ярости. И запах… Боги, запах! Запах течки Микаэля смешался с запахом крови, адреналина и его безраздельной победы. Волна такого всепоглощающего, такого дикого восторга захлестнула Малека, что у него потемнело в глазах. Его собственный инстинкт альфы, его собственничество, его темная, одержимая любовь — все это взорвалось, сплавившись в один ослепительный порыв. Его омега не просто принимал его защиту. Он защитил своего альфу. Их гнездо. Их территорию. Он был не просто объектом желания Малека. Он был его воином. Демон не сказал ни слова. Он бросил чёртовы цветы и в несколько шагов преодолел расстояние между ними. Его глаза горели, пожирая Микаэля — его окровавленные руки, раздувающиеся ноздри, дикий взгляд. Микаэль повернулся к нему. Его ярость еще не утихла. Он смотрел на Малека не просто как на любовника. Как на альфу, чью честь он только что защитил. И в его взгляде был вызов. Видишь? Видишь, что я могу? Я твой. Но я не слаб. Малек издал низкий, гортанный рык — звук одобрения, обладания и неконтролируемого возбуждения. Он набросился на омегу. Не было нежностей. Не было прелюдий. Была только оголенная, животная потребность. Его руки впились в окровавленную плоть Микаэля. Его рот приник к его губам в поцелуе, который был больше похож на укус. Альфа чувствовал на своем языке вкус чужой крови и это лишь распаляло его еще сильнее. Микаэль ответил ему с той же яростью. Руки, только что разорвавшие глотку врагу, впились в плечи Малека, ноги обвились вокруг его бедер. Омега рычал ему в рот, его тело выгибалось, требуя больше, глубже, жестче. Они рухнули на землю, прямо у порога своего логова, не в силах добраться до гнезда. Малек вошел в него одним резким, болезненным толчком. Теснота была невыносимой, жаркой. Микаэль вскрикнул, но не от боли, а от триумфа. Альфа снова внутри, где ему и место. Его ногти впились в спину Малека, оставляя глубокие царапины, метя его так же, как он сам был помечен. Это был ритуал. Малек двигался в нем, его зубы впивались в шею Микаэля прямо над старой меткой, закрепляя ее с новой силой. Он говорил, и слова его были обрывками на грани безумия: «Мой… Мой воин… Моя любовь… Прекрасный…» Микаэль ничего не говорил. Он стонал, кричал, кусал его в ответ. Его тело, пылающее жаром течки, откликалось на каждое движение с удвоенной силой. Адреналин от убийства, ярость защиты, всепоглощающее желание — все это смешалось в нем в один ослепительный взрыв. Когда Малек почувствовал, как Микаэль начинает сжиматься вокруг него в преддверии оргазма, он с силой вонзил в него свои клыки, прокусывая кожу на его плече поверх старого укуса, оставляя новую, свежую метку. Кровь омеги смешалась с потом и семенем. Стон Микаэля, когда его накрыло, был оглушительным. Его тело затрепетало, и волны наслаждения были такими сильными, что граничили с болью. Малек излился следом, его собственный стон был похож на рык раненого зверя. Он заполнил его, пометил изнутри, его семя стало еще одной печатью на их связи. Они лежали на земле, среди крови и пыли, их тела были покрыты царапинами, укусами, их дыхание вырывалось хриплыми, прерывистыми рыками. Жар течки Микаэля никуда не делся, но теперь он горел ровнее. Удовлетворенно. Адреналин медленно отступал, сменяясь глубокой усталостью и чувством абсолютной, безраздельной принадлежности. Малек приподнялся на локтях, глядя на Микаэля. Его омега лежал под ним, его глаза были закрыты, на лице застыло выражение безмятежного покоя. Кровь, чужая и собственная, украшала его кожу как боевая раскраска. — Никогда… — голос Малека был хриплым от натуги. — Никогда я не видел ничего прекраснее. Микаэль медленно открыл глаза. В них не было ни капли раскаяния. Только уверенность. Он говорил твердо, но тихо и прерывисто из-за сбившегося дыхания: — Он посмел… войти в мое гнездо. Дышать моим воздухом. Посягнуть на право моего альфы. Посмотреть на меня… в мой час. Малек рассмеялся — низко, счастливо. — И ты вырвал ему глотку. Своими руками. — Альфа с благоговением поцеловал его окровавленные пальцы. — Моя ярость. Моя честь. Мой прекрасный, смертоносный омега. Демон поднял его на руки — легко, несмотря на увесистые крылья архангела, и понес в их логово. Он шагнул через тело неудачливого альфы, не удостоив того даже взглядом. Он отнес Микаэля к небольшому источнику, что бил в глубине пещеры, и стал смывать с него кровь. Его прикосновения были теперь нежными, почти ритуальными. Он омывал своего воина. Своего защитника. Затем он отнес его в гнездо. Запах крови и смерти остался снаружи. Здесь, внутри, царил только их запах — мускус Малека и сладкий жар Микаэля. Он уложил омегу и прижался к нему сзади, вновь скользнув внутрь, не инициируя близость, но желая находиться в нем и острее ощущать их связь. Руки обвились вокруг талии Микаэля, ладони легли на его живот. — Спи, — прошептал демон ему в ухо. — Ты в безопасности. Ты защищен. И ты совершенен. Микаэль издал тихое, похожее на мурлыканье урчание и прижался в ответ. Его течка еще не прошла, волны жара будут накатывать еще несколько дней. Но они оба знали — эта уязвимость была обманчива. За ней скрывался яростный защитник, готовый разорвать любого, кто посмеет нарушить покой их гнезда. И Малек, прижимая к себе своего дикого, прекрасного омегу, чувствовал себя не просто альфой. Он чувствовал себя партнером самого грозного и преданного существа во всех мирах. И это возбуждало его сильнее, чем что-либо прежде.