очарование хоккеистки

— Охренеть, у неё что, забита рука? — Я просто знаю, что она разламывает яблоки голыми руками, но пока не могу это доказать. — Блять, она огромная. — Господи боже, она могла бы задушить меня в своих с- Мхпф! Сынмин наклоняется к Джисон сзади и закрывает ей рот рукой, как подкравшаяся убийца. Прикрывает глаза и тихо вздыхает. Хватит. Дело даже не столько в том, что они слишком откровенно комментируют тело Чонин. Дело ещё и в том, что она встречается с Чонин — и до этого момента не имела понятия, что скрывается под её модными многослойными оверсайз луками или хоккейной формой. Она тоже смущена до крайности. И девочки делают только хуже, когда проговаривают вслух то, что заставляет её краснеть так сильно и быстро. Как только Джисон насильно умолкает, все остальные поворачиваются к Сынмин. — Ты почему ничего не говорила?! — пытается визжать шёпотом Ликси. — Ты с ума сошла?! — Я сама не знала! — возмущённо защищает себя Ким, прекрасно зная, что была бы не виновата даже в том случае, если бы раньше видела Чонин в чём-то более облегающем, как сейчас. У неё не появилось желания овершерить даже в момент, когда она в теории уже могла присоединиться к обсуждению лесбийских отношений, ладно? — В смысле. Ты. Не знала? — в крайнем недоумении чеканит слова Хёнджин. — Мы встречаемся всего две недели, онни. Не планировать оформление свадьбы спустя три дня после того, как вы начали встречаться, — это окей, — шипит Сынмин, может быть, немного слишком ядовитая в своих намёках. Потому что, блин, не их дело, что за это время они только обнимались, гуляли за ручку и чмокали друг друга в щёки пару раз. Потому что она бонусом жутко смущена — пока краем глаза всё ещё видит стоящую на стремянке Чонин, пока вспоминает, что побыть вместе в её комнате они как раз собирались сегодня. О боже. Сынмин не выползет оттуда живой. — Попрошу, я до этого дружила с Бинни полгода и об оформлении свадьбы думаю уже год, — поправляет её Хёнджин, поднимая указательный палец. — И вообще-то речь не о свадьбе, а о том, как, блин, выглядит твоя собственная девушка! Чем вы занимались эти две недели? Сынмин закатывает глаза. В шахматы, блять, играли, чем ж ещё с ней заниматься. Но она не успевает ответить, потому что все четверо переключают внимание на Чонин, которая слезает со стремянки и торопится в их сторону — заметила наконец. Сынмин на удивление волнуется сильнее, чем когда они ещё не признались. Вообще в принципе, не только в этой ситуации. С флиртом тогда она хорошо справлялась, а сейчас хоть какое-то сближение в отношениях — и она от растерянности начинает глупить, медлить или наоборот слишком активно язвить и дразнить, лишь бы не выдать свой маленький позор. — О, вы пришли все. Привет, — здоровается Чонин с немного сбитым дыханием, когда подходит к ним поближе. Она смотрит в сторону сцены, которую спортсменки помогают готовить для дня открытых дверей — всегда зовут их, парни здесь не учатся, — пока её собеседницы молчаливо пялятся на чернильные разводы, почти полностью покрывающие правую руку, и сумасшедшую фигуру, которую видно благодаря чёрной обтягивающей майке. — Я думала, закончим ещё до того, как вы будете здесь, но что-то как обычно пошло не так. Хорошая новость: нам осталось чуть-чуть, — Чонин, очевидно, отвечает за всех сокомандниц, ради которых девочки пришли: Минхо, Чанбин, Чан. Она останавливает свой взгляд на Сынмин и непроизвольно улыбается так, как не улыбается больше никому. Когда любви и радости от нахождения с кем-то так много, что невозможно сдержаться. — Как дела, онни? Всё в порядке? Но стоит её улыбке стать чуть-чуть шире, а глазам — едва заметно сощуриться, как она из лёгкой, нежной и блуждающей превращается в лукавую. О, блять. Конечно, она заметила, что Сынмин вся красная, как сирена тревоги. Девочки не спасают её. Сидят тихо, как мышки, и ждут, что она скажет. — Э-э… да. Ты… — Ким случайно скользит взглядом вниз, но быстро возвращает его обратно: она помнит, что лицо Чонин выше, она абсолютно нормально и адекватно реагирует на свою любимую женщину, она не откинется прямо сейчас, нет. — Не видела тебя так ни разу. Чонин ожидаемо хочет продолжения, но Сынмин забывает, как разговаривать, и её это откровенно веселит. — О-о, — кивает она как бы с пониманием и вскидывает брови. — Что-то нравится? Ей ужасно хочется посмотреть Ян не только в глаза, но пожирание взглядом вблизи ощущается почти что как секс — а к нему нужна моральная подготовка и правильная обстановка без свидетельниц, ладно? — М-м… О, нет, она абсолютно безнадёжна. Совсем-совсем, совершенно безнадёжна. Она очень-очень глупенькая и очень-очень безнадёжная лесбиянка — вот её оправдание. Чонин относится к этому ощутимо проще. Но Сынмин всё равно замечает, что кончики её ушей тоже слегка розоватые. — Ладно, не мучайся, можешь дома ответить, — отмахивается Ян, посмеиваясь. — Закончу и послушаю тебя с радостью. Она подмигивает вместо прощания, а потом, уже возвращаясь к сцене, поворачивается к компании Сынмин на ходу, поднимает руку и сгибает, чтобы было видно мышцы. Их визг явно очень удовлетворяет и без того выигравшую во всём Чонин. Хёнджин оборачивается и, тряся кулаком, с наигранной важностью, будто Сынмин оправляют в эпицентр опасности, но она должна через это героически пройти и выстоять, желает: — Блин, Минни. Крепись. Ах да, испытание большой гёрлфрендкой, которое они все трое уже прошли. Она не может поверить, что теперь действительно её очередь. Что её так сильно выбило из колеи то, что — вау — спортсменка из университетской хоккейной команды в отличной форме. С другой стороны, это далеко не просто спортсменка. И к себе она Сынмин зовёт наверняка не просто так. Ох.

•••

Вообще они познакомились на матче Чонин. Ну, как познакомились... Сынмин, приведённая подругами тире девушками половины их команды, читала. Чонин, даже внезапно для себя ужасно очарованная тем, как красиво она выглядит в своей полной сосредоточенности, ради её внимания взрывала под ногами лёд. Чонин забивала шайбу за шайбой, Сынмин читала. Чонин разве что на каток с розой в зубах не легла, Сынмин… когда закрыла книгу, несколько секунд посмотрела на игру (на Чан, блин, на Чан! На уже занятую Чан, которой было всё равно на присутствие Сынмин!) и задремала. И это при всём шуме, производимом командой, сигналами и зрителями. Обалдеть можно. (Но это только потом Чонин узнала, что Сынмин, в общем-то, спортивные игры любит и смотрит, просто у неё самой был шахматный турнир на следующий день. Хотелось спать, хотелось держать в голове что-то кроме стратегий и комбинаций (в идеале — вакуумную пустоту), хотелось постучать по защитному стеклу, как в аквариум, чтобы обозначить Чонин, что Ким, блин, видит её выпендрёж, но ради победы Сынмин была героически готова на время отказаться от базовых женских желаний и потребностей: еды, воды, отдыха, марафонов ситкомов для разгруза мозга и флирта с другими женщинами.) В следующий раз они пересеклись на фестивале студенческих клубов. Шахматисты для привлечения внимания выдумали вот что: если кто-то обыгрывает члена их команды, то получает денежное вознаграждение (администрация, конечно, такое не одобрила бы — прикрывались мерчем, но Сынмин знала, как завлечь людей). На самом деле наверняка это и была идея капитанки, которая скучала без свежей крови, типа, да, я хочу, чтобы вы взбесились от позорного проигрыша настолько, что начали свою злодейскую арку и вступили в наш клуб чисто ради реванша и попытки захвата власти. Чонин не интересовали деньги (ну, не в целом, просто в этом случае куда меньше, чем обычно). Чонин не интересовало вступление в клуб и становление антагонисткой ради полутоксичного лавхейт юри с наставницей-соперницей по шахматам и их бесконечной сложной битвы умов. Чонин интересовала Сынмин — и возможные здоровые отношения с ней. Конечно же, она согласилась — и сначала заплатили не ей. Скорее это она поплатилась за свою настойчивость. В 2025 году двадцатилетняя Ян Чонин играла в шахматы пять партий подряд с шахматной мастеркой. Она проебала все партии до единой. И была безмерно этому рада, честно говоря, потому что Сынмин, без каких-либо усилий обставляющая Чонин раз за разом при помощи своего опыта, знаний и огромного сексуального мозга, была великолепна. Конечно, она понимала, что это бесполезно и что она играет против кашляющего младенца, которого пришлось учить базовой расстановке фигур, но её, кажется, забавляла и одновременно восхищала настырность Чонин. На шестой раз Сынмин уже открыто поддавалась и больше сил тратила не на игру, а на попытку не смеяться в голос от того, как Чонин играла по своим правилам. Так и выиграла. И вместе с деньгами получила номер телефона. Месяц спустя они были в отношениях — сейчас уже пару недель как. Сынмин с тех пор пока больше никто не обыгрывал в шахматы. А Чонин всё ещё понятия не имеет, как правильно в них играть.

•••

Дома Ян тоже ходит в майке, и это просто катастрофа. Они сидят на их общей с соседкой кухне, но сегодня только вдвоём с Сынмин. Чонин предлагает сварить кофе и угостить её шоколадным печеньем, которым с ней делилась Феликс, Ким соглашается, думая совсем не об этом. Она рассматривает украдкой чужую фигуру, и у неё быстро закрадывается подозрение, что Чонин в курсе, что делает с её мозгом (заставляет кипеть и отключает), поэтому так долго возится: то ищет пакетик с кофе повкуснее, то тарелку посимпатичнее, то ещё параллельно прибирается и моет посуду, позволяя Сынмин оценивать её тело. Широкие плечи и спина, заметный изгиб талии, контрастирующая со всей остальной кожей татуированная рука, мощные бёдра, правда, не такие очевидные, как верх туловища, потому что спрятаны в достаточно свободные штаны, и большая… Да блять. Это невозможно. Ладно, вот что, ещё раз: во-первых, Ян Чонин — спортсменка со стажем, которая соблюдает специальную диету и много часов проводит в качалке и на тренировках со своей командой. Просто не особо хвастается своим телом в повседневной жизни, предпочитая кучу слоёв одежды на два-три размера больше её обычного — исключительно для стиля. Во-вторых, ей нравятся некоторые модификации: она периодически меняет цвет волос, у неё проколоты уши в нескольких местах, она говорила, что хотела бы какой-нибудь пирсинг на лице, она делает девушкам комплименты по поводу интересных причёсок и татуировок, она… Короче говоря, это всё не должно быть неожиданностью. Но Сынмин всё равно хочет задушить себя голыми руками прямо здесь. Хотя блин, зачем своими, если у твоей девушки раза в три больше… Пиздец. До этого момента она реально даже не представляла, насколько Чонин сильная. Хорошо, что её не смущает чужое удивление, и она понимает, какую интригу создавала и какой сюрприз вывалила теперь. Более двояко то, что она этим открыто пользуется: Сынмин знает, что Ян её дразнит, просто не может это доказать. Будто ждёт, что, пока они сидят за столом, она опустит взгляд ниже её лица, как-то особенно сильно запнётся, засмущается, что-нибудь скажет — но Ким не колется, зная, что это ещё не главное испытание за сегодня. Ещё не время позориться так сильно, хотя она очень близка к этому. И ещё ближе, когда Чонин даёт очевидные намёки, что не хочет задерживаться на кухне. И сумасшествие буквально дышит ей в затылок, когда та встаёт, сладко потягивается и зовёт к себе в комнату, многообещающе улыбаясь. Там Чонин плюхается на кровать и в приглашающем жесте стучит по ней ладонью, даже не давая Сынмин осмотреться. Точнее, по мягкому коричневатому пледу. Хорошо. Плед. Мягкий. Хорошо. — Садись. Сынмин, помявшись на пороге ещё несколько секунд, прокрадывается, как воровка, присаживается рядом и наконец совершает свой провал, задавая самый глупый на свете вопрос: — Что будем делать? — Как что? — удивляется Чонин, плохо скрывая своё веселье. — В шахматы играть. Я для этого соседку и выгнала. Сынмин, игнорируя с безумной силой колотящееся сердце (о, ха-ха, боже, она, типа, реально собирается целоваться со своей самой красивой и очаровательной на свете женщиной, которая по совместительству ещё и огромная спортсменка, ха-ха, блять, она сдохнет), залезает на кровать с ногами и подыгрывает ей: — А, ладно… на камень-ножницы-бумага кто белыми, кто чёрными? Чонин повторяет за ней, поворачиваясь лицом, кладёт ладони на плечи и пытается потянуть Сынмин на себя. — Нет, не смей быть смешнее меня и покупаться на мои приколы, — всё разыгрывает она серьёзность, пока ей, очевидно, очень хочется засмеяться — и Сынмин, которую всё приближают и приближают к себе, не сразу понимает, что это смех счастливого волнения. Чонин тоже нервничает — и даже скрывает это похожим способом, но всё же как-то действует. Глаза боятся — руки делают, у Ким же глаза боятся, руки боятся, ноги боятся, сердце боится, только рот не затыкается и рефлекс соглашаться на всё, что предложит любимая, всегда остаётся с ней. — Нет, подожди, я хочу тебе показать использование последней горизонтали, — говорит Сынмин уже почти в губы напротив, и всё, что препятствует поцелую — это то, что Чонин продолжает падать спиной на кровать. — О-о да, мы уже на горизонтали, можешь начинать, — бормочет Чонин, мило смеясь и плохо флиртуя. Когда Сынмин оказывается на ней, то практически сразу выпрямляется от неготовности упасть или нависнуть. Это даёт ей свободные руки, и Чонин сразу пользуется возможностью: берёт одну из них и целует ладонь, глядя ей в глаза с лукавым прищуром. — Сколько королев ты съела этими руками, м-м? Сынмин знает, что это просто заигрывание, но оно с таким открытым сексуальным подтекстом, что она закономерно задумывается о том, пригласили ли её только целоваться. Или действительно флирт и только? Подумаешь, Чонин иногда говорит двусмысленные вещи… С другой стороны, в такой обстановке она произносит её впервые. Блин. Блин. Сынмин искренне опасается, что секс будет выглядеть как-то так: они поцеловались, ещё поцеловались и… эм, ещё поцеловались для моральной подготовки, а потом Ким спустя тридцать минут попыток раздеть Чонин скончалась. В каком смысле и от чего именно — не уточняется. Тем временем Ян, видимо, настораживает лицо Сынмин, пока она об этом всём думает, и она взволнованно спрашивает: — Минни, почему такое сложное лицо? Что случилось? Это слишком? Это слишком. И это потрясающе. Чонин слишком красивая, пока лежит под ней, и её дыхание уже неспокойное, взгляд слегка смазанный, щёки розоватые, губы ждут поцелуев, а глаза кажутся ещё более тёмными, чем обычно — но при этом она искренне встревожена от того, что могла сказать что-то не то. На широких плечах и спине хочется ощупать каждую мышцу. Руки — господи, ничего за полчаса не поменялось, всё так же больше сынминовых в два с половиной, а то и три раза, — раскинуты и согнуты в локтях, на правой вьётся красивая чёрная вязь, как клубы дыма или разводы в воде. Короткие чёрные волосы все растрёпаны, хотя они ещё даже особо ничего не делали. Слона в комнате тоже игнорировать не получается. Сынмин чувствует себя пубертатным мальчиком, который впервые так близко видит женскую грудь. Очень хочется упасть в неё лицом — и она уверена, что Чонин ей позволит. Она слишком открыта для Сынмин. Честно говоря, абсолютно всё выглядит так, будто она не против любых исходов и просьб. Потому что доверяет ей. И трепет от этого чувства, пробегающий по всему телу лёгкой дрожью, заставляет почувствовать себя безумно хорошо. Сынмин слишком влюблена. И это потрясающе. — Так, не переоценивай меня, — смеётся она на выдохе, пытаясь показать, что всё в полном порядке. — Явно недостаточно, чтобы не паниковать, пока мы пытаемся поцеловаться. Чонин понимает её: всё хорошо, но нужно ещё немного расслабиться. Может быть, им обеим. — Всё-таки в шахматы? Ну давай, ладно, если я выигрываю, то ты меня целуешь, если ты, то я тебя, плюс ты остаёшься у меня переночевать, плюс штрафной поцелуй за каждую фигурку, которую ты съешь, потому что я рас- — Чонин замечает, как глаза Сынмин округляются с каждым «плюсом» за заведомо предопределённую победу, и это будто только подначивает её дразниться дальше: — Нет? Нечестно? Ну да, как-то мне мало достанется, если ты выиграешь. Сынмин отвлекается на её очаровательно-глуповатую болтовню достаточно, чтобы в момент задумчивой паузы чуть-чуть наклониться над ней и пониженным тоном подхватить: — Хочешь пропустить катсцену игры и отдать мне победу добровольно? Чонин смотрит ей в глаза с вызовом. — Смелый флирт для той, кто не может просто нормально наклониться ко мне уже пять минут. Сынмин не находится с ответом. Не обижается, конечно, нет, но думает, что пора. Дышит. Решается. Это по-дурацки, может быть, уже не первый поцелуй всё-таки, но она никогда и не была влюблена настолько сильно — поэтому получается только так. Фух. Фух. Да. Всё хорошо. Это её Чонин. И она чувствует то же самое, тот же волнительный и радостный трепет. А ещё они очень сильно хотят поцеловаться — и Сынмин неприлично долго не уделяет любимой женщине внимание достойно. Чонин тянет к ней руки и шепчет: — Иди ко мне. И Сынмин наклоняется к её лицу, чувствуя, как её обнимают за шею — так точно не сбежит. Прикосновение к губам сначала сухое, просто лёгкое столкновение, но потом Чонин приоткрывает рот, и поцелуй становится чуть глубже. Что-то в нижней части тела Сынмин сладко сжимается, и она уверена, что упала бы, если бы они стояли. Прикрытые глаза позволяют сосредоточиться на звуках, тактильных ощущениях и даже запахе — Чонин ещё пахнет кофе и шоколадом, но её собственный пробивается тоже. Иногда она тихо-тихо, слабо мычит, перекрывая шумное дыхание и влажные чмоки, и Сынмин непроизвольно сжимает её талию сильнее. Она становится такой разгорячённой под ней — и сама уже не обвивает шею руками, а крепко зарывается пальцами в волосы, не давая отстраниться ни на сантиметр. При этом сам поцелуй ещё остаётся в рамках сдержанного, ощутимо первого — никто не решается заходить слишком далеко. Он тягучий, медленный и сахарный, и Сынмин даже не знает, кого благодарить за то, что им подарили маленькую вечность на него. Он заканчивается как-то сам собой, переходя в мягкие касания, как в самом начале. Чонин издаёт какой-то неожиданно резкий и громкий звук, похожий на всхлип, и Сынмин, вернувшаяся в реальность, напоследок трётся кончиком носа об её и неторопливо приподнимается. Чонин отпускает её без проблем, но… Ох. Ох-ох-ох. Она такая зацелованная, расслабленная и… немного возбуждённая, пожалуй, да. Как будто это действительно заняло у них часы, и теперь Чонин обессилена, но могла бы идти дальше, к чему-то… нежному и неторопливому. Сынмин чувствует себя похоже. Только всё равно не понимает, насколько действительно готова… эм… Хотя существует ведь не только две крайности — либо осторожный поцелуй, либо секс, — верно? Между ним тоже предостаточно всего приятного. — Если хочешь сделать что-нибудь ещё, делай, — тихо, застенчиво говорит Чонин, и её голос сипит и подрагивает. Никакой игривости больше нет. Скорее уязвимость и нужда в ласке, которые она теперь не может прикрыть шутками. Да. Чонин очень ей доверяет. Сынмин думает недолго. Точнее, вообще не думает: просто прислушивается к тому, чего ей хочется и на что она готова. Она наклоняется и целует Чонин снова — её губы влажные, поцелуй ощущается более требовательным и смелым, чем первый, но всё ещё не переходящим границу. На этот раз он покороче, кажется, но зато потом Сынмин, не отрывая губ от лица Ян, переходит на её щеку, скулу и ухо маленькими быстрыми поцелуями. Чонин не возражает. Её руки гладят Ким по спине, то ускоряясь, то замирая — или отчаянно пытаясь сжать хоть что-то, когда Сынмин берёт проколотую мочку в рот и недолго держит. Чонин глотает воздух. От них только и остаётся, что дыхание и касания. Она с готовностью подставляет шею, когда Сынмин спускается ниже и исследует её тоже. Сначала это лёгкие, почти невесомые, наверняка щекотные поцелуи, но то, как Чонин сжимает ткань её футболки и снова начинает несдержанно мычать, распаляет, и она позволяет себе задерживаться подольше и использовать язык. Не кусать, конечно (хотя сколько всего Ян сможет спрятать под слоями своей одежды), но обещать отметки в будущем, если будет согласие. Вся шея. Потом второе ухо. Ещё один поцелуй. Тот же путь, что и в первый раз. Сынмин возбуждается тоже, но когда решается спуститься ещё ниже шеи по вырезу майки, то стопорится и обнаруживает, что, даже если и хочет облизать Чонин целиком, пока не готова заходить дальше. Она внезапно и к сожалению вспоминает про стыд — и в конце концов глупо и растерянно уставляется на декольте. — Ты хочешь… — чужая реакция тоже приводит её в замешательство. — Или не хочешь? Сынмин прикрывает глаза. — Я… я хочу, ты выглядишь великолепно и так отзывчиво реагируешь. Мне очень нравится, просто, — она облизывает губы, и ей кажется, что там остался вкус кожи Чонин, и ей необходимо, чтобы он остался там навсегда, — не уверена, что нам стоит так торопиться. Это ничего? Ян отвечает ей легко, ненавязчиво и очень ласково: — Нет, конечно, всё в порядке. Ты права. Делай, что считаешь нужным. Или ты уже закончила с тем, что можешь пока сделать? Сынмин открывает глаза и рассматривает Чонин под собой с тихим восторгом. Всё ей. Всё её. — Может быть, — бормочет она, чувствуя отголоски стыда, но кристально ясно понимая, что ей позволят. — Может быть. Есть кое-что ещё. Чонин не шевелится, даже не спрашивает, что. Просто ждёт с интересом. Сынмин елозит на ней, садится чуть дальше и глубоко вздыхает. А потом падает лицом прямо на грудь Чонин, чувствуя лёгкую встряску из-за её смеха. Ким зарывается носом как может, дышать становится трудно, но… — Ты там не задохнёшься? Она не знает, слышно ли, как она бормочет «да, и слава богу». Лучшее, на чём когда-либо лежала её голова. Сынмин счастлива, исцелена и больше ничего не хочет слышать о внешнем мире. Вот бы Чонин ещё на неё легла или взяла в захват своей огромной рукой… Правда, Ким бы сначала это нормально пережить. Придётся дышать, чтобы получить всё остальное в будущем — она поворачивает голову набок, и Чонин гладит её по волосам. Сынмин, пригревшись и расслабившись, чувствует, что на этом её полномочия в принципе не всё, и тихо спрашивает: — Нинни. Могу сделать что-нибудь приятное ещё? — Можешь раздеть меня и поисследовать верх, если всё в порядке, — бормочет Чонин в ответ после маленькой паузы. Сынмин фыркает и приподнимается. Об этом она тоже думала, конечно. О том, каково её касаться без одежды. — Как вы думаете, Ян и Ким исследуют тела друг друга на досуге? — она снова пододвигается к Чонин поближе, намереваясь поцеловать. — И как скоро они получат докторскую степень, мастера спорта и гроссмейстера? — ехидничает Ян тоже, но больше накинуть шуток не успевает: Сынмин жмётся к её губам. Ритм не становится особо быстрее по сравнению с прошлыми разами, но сам поцелуй глубже и рванее от постоянных вздохов — да. Чонин кладёт чужую руку себе на бок, и Сынмин сразу понимает, что можно не медлить. Она, с завязанными в горячий узел органами, приподнимает край майки и неторопливо тянет наверх. Приходится оторваться, чтобы снять, и уже после этого Сынмин видит всего одно препятствие в виде спортивного топа. Ох, боже. Возбуждение всё накапливается и накапливается, и ей даже становится немного неловко от того, как скоро хочет его снять, хотя сама сначала тормозила — и до сих пор не планирует идти до конца. У Сынмин наверняка всё написано на лице, но Чонин, вместо того, чтобы прокомментировать с подколкой, снимает свой топ через голову сама, вызывая у Ким шумный вздох. — Можно засосы и… вообще что угодно, только за грудь не кусайся сильно, а то больно, — предупреждает Чонин, и её голос дрожит то ли от волнения, то ли желания. Сынмин поняла, приняла, исполнит всё точно по её указке. Поняла. Приняла. Как-нибудь разберётся с этим исследованием. Она, типа, хороша в научных работах, ха-ха… Фух. Господи. — Хорошо. — Не бойся, — хихикает Чонин. — Не будешь кусаться, они тебя в ответ тоже не укусят. — Я проверю. Сынмин опускает глаза (боже, ну и пресс, это безумие и абсурд) и ещё раз ложится лицом в ложбинку. Вместо ткани она чувствует жар и мягкость кожи и груди, Чонин прижимает к себе руки так, что Сынмин ощущает чуть большую глубину и давление. Всё тело манит прикоснуться к себе, и она прямо так пробует слегка повернуться и поцеловать. Потом ещё. И ещё. Сынмин смелеет, использует язык, вылизывает ей грудь и тянет в рот сосок. Без зубов, но прикладывая немного силы — и Чонин наверху поскуливает. Ей нравится, и Сынмин пробует то же самое со второй грудью, пробует засосы и руки, пробует сжимать сама, вслушиваясь, как на что Ян реагирует. Периодически она возвращается к плечам и шее, а потом целует и мнёт ладонями мускулистые руки. Сынмин не уверена, что нужны какие-то восторженные комментарии вслух, чтобы Чонин всё поняла — как будто бы библейская жадность её рта и во взгляде и так прекрасно говорит за неё. Сынмин в какой-то момент опускается и ниже, к рёбрам и животу, трогая губами, языком и пальцами поджимающиеся мышцы рельефного пресса, пока Чонин, тяжело дыша, смеётся: — Через пару часов ты снимешь с меня трусы и скажешь «поисследую». Сынмин это смущает, но она пытается ответить впопад: — Ну конечно. Нужны тактики, стратегии. Все должно быть в моей голове. — О-о. Уже выработала что-нибудь? Ким задумчиво хмыкает. — Почти. Думаю, понадобится ещё исследование твоей спины. — После всего, что между нами было, абсолютно не вопрос. Чонин пытается повернуться, но Сынмин останавливает её: — Подожди. Сначала поднимусь обратно, а потом перевернёшься. «Поднимусь обратно» — конечно, ртом и руками по телу. Сынмин ещё раз останавливается на груди на несколько минут, уже наглая и жадная, пока Чонин вдруг не жалуется ей: — Господи, ты реально хочешь, чтобы я кончила? Сынмин отрывается от мокрого соска и с удивлением спрашивает: — А ты можешь только от..? — Не знаю. Не проверяла, — нервно отвечает Чонин, но это не… не плохая взбудораженность, это… — Но я ужасно возбуждена от того, что ты делаешь. Сынмин понимает её. Спасибо, что она додумалась взять запасное бельё. — Блин. Прости. — Нет-нет, это очень здорово, просто… или ну, заканчивай там, или отпусти меня в ванную, как закончишь, или… Она смущённо запинается. Сынмин, осторожно замершая, вскидывает брови. — Или? — Или, эм… хотя это, наверное, будет пока слишком… Ким пододвигается к ней поближе и тепло спрашивает: — Что именно, Нинни? Она вдруг прикрывает красное лицо ладонью и отводит глаза, но всё же кое-как отвечает: — Я могла бы… м-м… трогать себя, может быть, пока ты делаешь то же, что и до этого. До Сынмин не сразу доходит, потому что речь Чонин быстрая и сбивчивая, но когда она осознаёт предложение, ей кажется, что это… звучит нормально. Как самый оптимальный вариант, который понравится им обеим, по крайней мере, на этом этапе. И Сынмин кивает. — Хорошо. — Хорошо? — Чонин с сомнением смотрит на неё через маленькую щель между пальцами. — Точно? — Да, — Сынмин кивает ещё увереннее, к собственному удивлению очень спокойная. — Звучит отлично на самом деле. Чонин не переубеждает её и не переспрашивает. Знает, что если бы Ким не нравилась эта идея, то она бы этого не делала. — Ладно, — рука с её лица исчезает, но волнение не особо. — Тогда… Тебе придётся лечь как-то сбоку, наверное? — Какую руку ты используешь? Вдох. Выдох. На Сынмин волной накатывает осознание, что она будет смотреть на то, как Чонин доводит себя до оргазма. Ладно, возможно, всё её спокойствие улетучится через три, два… — Правую. Сынмин послушно скатывается с неё и прижимается слева, чтобы не мешать. Она не трогает Чонин, пока её татуированная рука нерешительно блуждает по напряжённому животу. Сынмин чувствует, что ей будто нужен какой-то толчок — и даёт ей его горячим шёпотом в ухо, не обращая внимания на собственную сухость в горле и прыгающее, как в стиралке, сердце: — Давай, Нинни. Ты можешь себя коснуться. Чонин издаёт маленький очаровательный звук, и её пальцы наконец исчезают под резинкой домашних штанов. Она прикрывает глаза, и вместе с её выдохом Сынмин слышит хлюпающее касание. Смешение смущения и дразнящих мыслей о том, какая она мокрая, как хочется всю эту смазку на своих пальцах и во рту, ненадолго парализует её, заставляя смотреть на быстро движущуюся под тканью руку. Но из транса её выводит близкое, громкое и нетерпеливое мычание Чонин, и Сынмин сразу чмокает её в горячие щёку и ухо, потом целует в губы, положив ладонь на лицо. Чонин задыхается ей в рот, случайно прикусывает губу, сталкивает их языки и не позволяет прерваться ни на секунду. Голову Сынмин заполняют звуки дыхания и влажности, с которой целуются они, с которой дрочит себе Чонин. Она знает, что слышала бы такие же, если бы решила коснуться её сама или съесть. Ах. Ничего. Ничего, они освоятся друг с другом и… — Минни. Вернись вниз, — просит её Ян еле разборчиво в самые губы, но Сынмин этого достаточно, чтобы понять, что от неё нужно. Она снова меняет положение так, чтобы присосаться к груди — хотя бы одной, поближе. Сынмин с силой лижет сосок, тянет его в рот и, пока держит, приоткрывает один глаз, просто чтобы… Она видит, как напрягаются мышцы руки и пресса Чонин, как трясётся всё её тело, и, честно говоря, чуть сама не кончает. Сильная, огромная, могла бы легко сломать Ким пополам, но сейчас такая уязвимая и разбитая — в самом хорошем смысле. Она очарована ей бесконечно. Такая упорная, такая смешная, такая нежная, такая преданная, такая красивая, такая… — Нет, вернись сюда. Целоваться хочу. Сынмин насмешливо фыркает и послушно выполняет её каприз. Такая Чонин. На этот раз они целуются отчаянно и жадно, и Ким даже без предупреждения чувствует, что та близко — хотя она могла бы помогать в разы дольше, привыкшая к пяти часам сложных шахматных партий и обычного лесбийского секса. Чонин сильно-сильно дрожит, в какой-то момент замирая с губами Сынмин на своих, но секунд через десять, когда её тело начинает расслабляться, продолжает целовать. Уже крепко, спокойно и мягко, и ощущение её улыбки заставляет сердце Сынмин сжаться. Когда они заканчивают и отстраняются, Чонин откидывается на подушку, вся растрёпанная, мокрая и красная, и пытается восстановить дыхание. — Ох. Твою мать, — смеётся она. — Блин, круто. Сынмин, опустив глаза, видит её правую руку, теперь покоящуюся на животе, пальцы, которые будто долго-долго держали в воде, и опять застревает в не очень приличных желаниях. — Онни, как твои дела? Тебе нужно что-нибудь? Сынмин стряхивает с себя мысль, оставляя её на потом, и возвращает взгляд на лицо Чонин. Она сама наверняка выглядит… ну, по ней точно должно быть понятно, чем она занималась пару минут назад. — Нет, я… всё в порядке. Мне более чем достаточно на сегодня. Брови Чонин едва надламываются. — Ах. Перестарались? — Нет, — качает Сынмин головой, и это правда. Потом берёт её левую руку в свою (правую не стала, побоялась, что всё же утянула бы её в рот) и добавляет: — Не переживай, это было очень хорошо. Ты совершенно невероятная. Чонин вздыхает. Во всех чертах её лица отпечатывается улыбка. — Ты тоже. Королева. Сынмин действительно для всех была шахматной королевой. Но для Чонин впервые стала просто так, вне доски. — Всё, одевайся, не смущай меня. Ян подмигивает, с хрустом потягивается и садится спиной к Сынмин, опуская ноги вниз. Потягивается ещё, разминаясь, и Ким покупается на демонстративность, пялясь на перекатывающиеся под кожей мышцы. Наконец, она ставит руки за спину, и Сынмин подползает к ней, обнимая. — Будешь рыцаркой, значит. Не только на катке. Её. — Всё так, — мурчит Чонин, зевая. — Бимбо-рыцарка, у которой пешки в конце доски становятся не другими фигурами, а пропадают в аут. — Зачем тебе это, если ты умеешь держать клюшку? — Зачем мне это, если я и так тебя обыгрываю? — передразнивает её Ян. — О-о, ну всё, обыграла, — с притворной горестью вздыхает Сынмин. — Значит, с меня только ещё один поцелуй. — Не-ет, я же не сказала, что обыграла тебя на этот раз! — недовольно канючит Чонин, поворачивая к ней голову. — Всё, Нинни, уйдёшь в душ, и я исчезну, как Золушка с бала. — Я признаю своё поражение! — Хорошо, — благосклонно соглашается Сынмин и поддерживающе гладит её по крепкому плечу. — Главное не расстраивайся, у тебя есть утешительные призы. Чонин, удовлетворённо замолчав, ёрзает на месте бедрами и откидывает голову назад, чтобы Сынмин её поцеловала. Решила сразу начать их получать — и одним явно не ограничится, бесстыдница с жадностью, о которой пишут в Библии. (Справедливости ради, Сынмин хуже неё.) — Надо придумать название для тактики, когда ты типа проигрываешь, но в итоге получаешь столько плюшек, что фактически остаёшься в выигрыше. И это всё потому, что ты слишком сильно очаровала соперницу. Сынмин беззвучно смеётся, кивает ей и целует ещё раз. Да. Надо бы. Ну ничего — у них для этого вся ночь впереди.