На моих коленях

             На ветке, упирающейся прямо в оконную раму весело щебечут маленькие птички, перепрыгивая с одного места в другое; жаркое майское солнце своими широкими, горячими лучами ласкает спину сидящего на коленях парня; шаловливый ветер, просочившийся через приоткрытую от жары форточку играет со светлыми, выгоревшими и сухими от частых окрашиваний волосами.       Ахав сидит на большом ворсистом ковре посередине своей комнаты. Ноги уже порядком затекли – хочется встать и размять их: походить, попрыгать немного, но нельзя, ведь сейчас на его худых ляжках лежит самый лучший человек в жизни Ахава, Кинич, и тихо посапывает. И Ахав искренне не понимает, что он должен сейчас чувствовать. Его пальцы, не слушаясь хозяина, уже давно поглаживают чужие растрёпанные волосы, изредка слегка массируя кожу головы.       Помнится, Кинич жаловался на частые головные боли в последнее время, что на самом деле не было удивительно, ведь он сутками напролёт только и делал, что сидел над учебником или книгой по подготовке к ЕГЭ. Середина мая на дворе, как-никак.       А вот Ахав совершенно не готовился.       Хорошо, «совершенно не готовился» - слишком громко сказано. Он готовился, но только с Киничем и только после получаса шуточных валяний друг друга на этом же самом ковре, где они сейчас уютно умостились с учебниками.       Кинич... Ужасно редкое имя. (Как и «Ахав», между прочим, но «Кинич», на вкус Ахава, звучит куда лучше) Кинич сам по себе невероятно редкий: единственный одиннадцатиклассник-круглый отличник во всём их скромном городке на каких-то жалких несколько тысяч жителей; он тихий, серьёзный и всегда собранный.       «Взрослее некоторых взрослых» - думает Ахав и кривит на лице страшную мину, вспоминая огромное множество персон из их с Киничем окружения, которых он хотел бы самым ужасным образом стереть с лица Земли.       Взгляд случайно опускается вниз, разглядывая спящего друга.       У Кинича сильные руки. Твердые мышцы под кожей ощущаются сразу, стоит лишь проложить на чужое плечо ладонь. У Кинича сильная спина, подтянутые ноги и есть небольшой пресс, сейчас оголившийся практически до середины живота из-за задёрнувшейся майки от того, что спящий парень вертелся во сне. Ахав уже который раз залипает на него, на всего Кинича. Ахав никогда не видел настолько красивых людей. У Кинича аккуратные черты лица: тонкие брови, часто скрываемые за налобной повязкой от пота, маленький нос и большие, волшебно-зелёные глаза с переливом в жёлтый у радужки.       Ахав обожает разглядывать Кинича. Уверен, если бы мог, он бы занимался этим ещё даже до их знакомства, когда был совсем крошечным ребёнком-беспризорником, слоняющимся по дворам в поисках приключений на свою костлявую задницу.       Ох, Ахав был демоном, а не ребёнком. Его мать никогда за ним не следила, вечно пропадая где угодно, но не дома, а других старших у Ахава не было – отцовского имени он даже не знал, а единственная бабушка умерла задолго до его рождения.       Вот Ахав и слонялся по улицам, лазил по яблоням и воровал овощи у бабулек на рынке, потому что в холодильнике всегда было пусто. Как и во всём доме, в прочем: из мебели лишь один шкаф с парой полотенец, несколькими потрёпанными материнскими платьями и набором инструментов да комод со скромным Ахавским гардеробом – пара шорт, пара штанов и три майки. Вся одежда, когда-либо бывшая у Ахава, была пожертвована ему другими обитателями их пятиэтажной хрущёвки. Разумеется, что все соседи знали про горе-семью Ахава. Знали, но сделать ничего не могли. Да и не хотели. Сдался кому-то чужой отпрыск.       Маленький Ахав гулял с самого пробуждения и допоздна. Он ходил по небольшому лесопарку рядом с домом, слонялся по улицам, залезал на деревья и заглядывал у чужие окна, всегда недоумевая: почему взрослые так часто сжимают детей руками? Почему дети не вырываются? Те редкие разы, которые можно сосчитать по пальцам, когда так делала его собственная мать, ему было до слёз и хруста рёбер больно. А почему так много взрослых ходят с детьми на площадки? Почему запрещают своим детям с ним, Ахавом, общаться? Ахав бы научил их делать из веток и палок крутой лук, стреляющий выдуманными стелами, научил бы как отличить яснотку со сладенькими цветочками от колючей крапивы, показал бы места на деревьях, где лучше всего видно телевизоры чужих квартир.       Ахав чуть ухмыльнулся, вновь запуская пятерню в чужие чёрные волосы.       Их с Киничем знакомство началось похлеще, чем во всяких американских сериалах. Тогда, на линейке в первом классе он бы ни за что не подумал, что красивая девочка, скромно стоящая в толпе других детей, окажется тихим и ужасно замкнутым мальчиком.       Губы Ахава шире растянулись в улыбке.       Помнится, восьмилетний Ахав, как увидел девчонку – сразу же влюбился. Как он, игнорируя чужие возмущения, подобрался к той поближе и дёрнул за короткий хвостик из чёрных волос. Как быстро наивная «влюблённость» перетекла в ярость от того, что объект недолгих воздыханий был того же пола, что и сам Ахав. Тогда Ахав, совершенно забыв обо всё на свете кинулся на темноволосого мальчика с кулаками. Их разнимало пол школы. А потом появился он, самый ненавистный для Ахава человек – отец Кинича. Он выглядел плохо: усеянная пятнами и криво зашитыми дырками майка-алкоголичка, потёртые синие спортивки, пивное брюхо и залысина на голове; его красное лицо всегда выглядело недовольным. Мужчина одной рукой подхватил малыша-Кинича за шкирку, с силой встряхнув того в воздухе и, вернув его на землю, влепил такой подзатыльник, что Ахав на миг испугался, не отвалится ли чужая голова. Наверняка это было ужасно больно, но маленький Кинич даже практически не изменился в лице: только нахмурил брови и прижал ладони к месту удара.       Ахав на некоторое время замер, тараня взглядом тёмную макушку лежащего на его коленях парня. Вспоминал, как однажды нащупал на чужой голове вмятины.       — Отец. — отвечал Кинич, видя во взгляде друга немой вопрос, когда тот замечал на его теле шрамы. Какие-то старые, практически незаметные на коже; какие-то совсем свежие, едва затянувшиеся и выглядящие достаточно болезненно.       Кинич вообще мало на что реагировал. Он больше похож на робота, чем человека: всегда пустой взгляд, сжатые в плотную полоску губы, ровный голос даже на физкультуре после десяти кругов вокруг стадиона.       Некоторые бабушки даже думали, что Кинич - психопат, али чего похуже. Но Ахав так не думал. Ахав провёл с Киничем так много времени, что без труда мог отличить любое, самое незаметначительное изменение в настроении лучшего друга. Мог понять, что хотел передать Кинич, без слов. У Кинича всегда были некоторые проблемы в общении из-за молчаливости и излишней честности, поэтому Ахав стал его языком: заговаривал преподов, договаривался с вредными старушками, уболтывал злобных одноклассников. Ахав был и главным источником новостей для Кинича, ведь он посещал каждую попойку в городе, отчего наблюдал все самые весёлые события воочию, а то и был их непосредственным участником.              Ответной услугой Кинича была помощь вдрызг пьяному Ахаву добираться до дома - тот пил только до полного опьянения, в частности из-за одного случая:       Та июньская ночь была очень тёплой, дружелюбный ветерок обдавал своими потоками разморенное алкоголем лицо Ахава, пока тот сидел на чужой спине. Кинич, - ещё совсем ребёнок (как и Ахав в прочем), не обросший мышцами, щупленький и худенький, - то и дело делал передышки у каждой второй встречной лавки. На одной из них он вновь расположил Ахава в сидячем положении, но на этот раз не сел рядом, а остался стоить напротив, меж чужих разведённых колен. Смотрел, не отводя глаз, на покрытые багровым румянцем щёки, на выраженные скулы, на пухлые, сухие от шелушения, губы. Он наклонился, оперевшись двумя руками по разные стороны от чужой головы, наклонился и прижался своим ртом к чужому. Это был даже не поцелуй, скорее лёгкий чмок - Кинич отстранился в ту же секунду, прикрыв рукой рот, и отвернулся.       В тот день Ахав едва ли не в первые в жизни выпил так мало, что его не рвало в туалете малоизвестной квартиры и, наверняка, смог бы дойти до дома самостоятельно, но соблазн прокатиться на чужой спине был так велик, что голова с убитыми частыми окрашиваниями волосами решила притвориться спящим. Он всё помнил.       Ахав прижал руку к губам. Сейчас, уже спустя несколько лет со случившегося, он снова вспоминал ту ночь, вспоминал тепло чужого тела, тепло чужого дыхания на своём лице...       Щёки тут же разгорелись алым румянцем. Вот ещё, чтоб сам великий самопровозглашённый король тусовок, Кухул Ахав, смущался от какого-то там поцелуйчика. Он плевал на всех. Кроме Кинича. Узнай кто-нибудь о том, насколько эти двое близки - не поверили бы. Конечно, ведь Кинич идеален, он хорош во всём и делает всё идеально с первого раза. А Ахав... А Ахаву судьбой положено где-нибудь под мостом отравиться палёной водкой в окружении таких же отбросов, как и он сам.       В момент на языке сделалось горько, запершило в горле. Костлявая рука сама залезла в чёрные волосы, вновь начиная перебирать мягкие пряди.       Вспоминались все Ахавовские косяки в общении с Киничем и самые злые шутки, не нёсшие в себе реального желания оскорбить или обидеть. Ахав тогда и представить себе не мог, что старая Нокиа с поцарапанной крышкой и убитым экраном, которую он в шутку выкинул в окно, окажется единственным подарком и напоминанием Кинича о его матери. Наверное именно тогда Кинич единственный раз за всю историю их знакомства разрыдался в голос, а Ахав, обледенев от ужаса, одеревенело гладил того по волосам.       Волна ненависти к себе подступила выше к горлу. Она постепенно сдавливала его и не давала дышать.       Ну конечно, Ахав всегда всё лишь портил. Он никогда на самом деле не был ни для кого важен (он уверен). Он – балласт. Без него, Кинич уже давно смог бы уехать из этой дыры. Кинича ничего тут не держит, а накопить на один билет в два раза легче, чем на два. Ахав не нужен Киничу. Ахав только и делает, что постоянно несёт всякую чушь, мешая слушать учителей на уроках и нередко перебивая Кинича. Может поэтому тот так мало разговаривает? Из-за того, что, Ахав так редко его слушает? Может, если бы не Ахав, у Кинича жизнь сложилась бы по-другому? Может он не был бы таким зажатым? От него бы не шарахались, как от Ахава, на улицах. Подружился бы с ребятами из своего класса, презиравших Ахава – они бы сплотились за счёт общей ненависти к недоразвитому второгодке. А Ахав… Ахаву много не надо: сижка и бутылка крепкого. Он сам бы с собой дружить не стал бы.       Захотелось прямо сейчас перерезать себе горло.       И не мешал бы он никому, и жили бы все лучше – жил бы лучше Кинич. Он, бедный, каждый раз, желая позаниматься подготовкой к экзаменам, вынужден сначала ждать Ахава, желающего посидеть в обществе друга, потом слушать бесконечный поток дерьма ни о чём, изрекаемого из чужого рта, и потом ужасно долго и муторно объяснять тому каждую задачу по несколько раз, потому что Ахаву не хватает его про́питого интеллекта, чтобы понять программу седьмого класса. Даже сейчас Кинич, спавший едва ли три часа после смены и скандала отца, приплёлся к Ахаву, чтобы решать вместе задачи. Теперь он спит на его коленях. Уставший, измученный, а у Ахава даже поесть нечего.       Он всегда лишь мешался.       Напоминанием об этом ему служили тонкие шрамы-ниточки на запястьях. Когда Кинич их впервые увидел, то ничего не говоря, крепко прижал Ахава к своей груди и не отпускал несколько часов. А Ахав и не был против, только плакал себе тихонько, что не заслуживает подобного отношения.       Ахав глянул на свои запястья. Ему противно от своего тела. Противно, до ломоты в суставах, до рези в глазах и сухости во рту, до головной боли и рвоты. Хочется залить себя алкоголем, утопить в нём ненужные мысли и чтобы потом вновь ощущать тепло чужого тела, пока его несут домой.       Надо бросать пить. Это не нравится Киничу. Он вообще алкоголь на дух не переносит (угадайте, почему?). Наверняка он будет рад, когда Ахав полностью избавится от своей зависимости. Быть может, они купят торт, сядут в парке и Ахав будет бесконечно болтать о всякой ерунде, а Кинич - его очень внимательно слушать и глазеть своим маловыражающим взглядом.       Ахав любит сладкое. Пусть и никогда не признается. Любит до ужаса, но никогда не имел возможности съесть столько, сколько он хотел. Денег не хватало. Даже Кинич, подрабатывающий на стройке, не мог купить достаточно, от чего ходил с таким грустным лицом (которое, разумеется, замечал лишь Ахав), что и Ахаву плакать хотелось, поэтому Ахав врал, что всё в порядке, не стоит надрываться. А в животе крутился стыд. Его, щуплого, хилого и слишком острого на язык ни накакую подработку не брали. Денег в его карманах не водилось никогда.       Но Кинич никогда ничего ему за это не говорил, улыбался одними лишь уставшими глазами и приносил на каждую встречу маленькие конфеты.       Ахав даже не знает, любит ли Кинич сладкое - разговор как-то не заходил о таком... Уж больно... Трогательный... Не по-мужски. Они ведь взрослые парни как-никак. А если во дворе узнают?       Кинич на подобное никогда не обращал внимания. Он всегда делал лишь то, что должен: ни больше, ни меньше. Ровно по себестоимости. И никогда не заботился о мнении окружающих. Никогда не разговаривал с ненужными для него людьми, никогда не пытался кому-то понравиться, говорил только правду, поэтому и не нравился практически каждому жителю их скромного населённого пункта. Только девчонки иногда шептались о его внешности, под час не забывая упомянуть "абсолютно дряной характер".       Ахава же либо любили всей душой (такие же отбросы, как и он. И, почему-то, Кинич), либо ненавидели до желания спустить на него стаю бешенных псов (все остальные). Он бы мог договориться. Наверное мог бы...       Он слишком гордый, чтобы подчиняться. Не он пойдёт за остальными прыгать с крыши, это остальные пойдут за ним. Его целеустремлённости, наверное, мог бы позавидовать кто угодно: Ахав всегда добивался того, чего хотел. Рано или поздно, так или иначе, дорого, либо же бесплатно. Он не чурался воровства, сплетен, драк, — из которых, не смотря на своё откровенно скромное телосложение, — выходил победителем.       Кроме одной.       Ахав чуть заметно улыбнулся сквозь пелену ненавистных слёз. Всего в одной драке он проиграл. И проиграл самому лучшему борцу, самому сильному и волевому человеку, что он знает. Он проиграл ему своё сердце.       Если Кинич попросит, Ахав прыгнет с крыши, украдёт что угодно и убьёт кого угодно. Ахав готов бегать за Киничем преданным псом, но никогда этого не покажет. Никогда не даст кому-то увидеть эту свою слабость.       Брови изломились у переносицы.       Ахав слишком слабый для Кинича. Он ему не подходит. Киничу нужен сильный человек рядом. Сильный друг, сильная девушка. А не низкорослая пьянь с чересчур острым языком и неудержимым поносом, вместо нормальной речи.       Ахав громко хлюпает носом, отнимая одну руку от волос лежащего на его коленях Кинича и вытирает тыльной стороной ладони скатившуюся по щеке слезу.       А за ней ещё одну.       И ещё одну.       Ахав бесшумно хватает ртом воздух и усердно вытирает лицо руками, трёт глаза, вызывая раздражение и так же бесшумно всхлипывает.       Как никогда хочется напиться до беспамятства и мучаться потом от похмелья, не задумываясь ни о чём, чем терпеть эти дурацкие душевные терзания.       Ахав крупно вздрагивает, проглотив ком в горле и чувствует как сразу несколько капель слёз срываются с подбородка.       Лежавший на его коленях Кинич внезапно открывает глаза — он всегда так делает, когда просыпается — моргает несколько секунд и быстро поднимается с нагретого местечка. Стирает со своего лба случайно упавшие на него чужие слёзы и, придвинувшись ближе, тесно прижимает Ахава к своей крепкой груди. Тот пытается вырваться и что-то возразить, но получается лишь жалкий скулёж. Униженный собственным голосом, Ахав отставляет какое-либо сопротивление и сильнее вжимается в друга. Ощущение жара чужой кожи ощущается таким необходимым, таким важным, таким незаменимым, и Ахава трясёт от спазмов в горле, от чувства такой запретной любви, ответ на которую он не заслужит и за тысячу своих жизней.       Кинич гладит его по тонкой спине своими горячими, широкими, мозолистыми ладонями, дарит необходимую иллюзию безопасности. Иллюзию, что во всём мире их лишь двое. Иллюзию, что у Ахава есть шанс хоть на что-то.       От этого шею снова сдавливает вина.       Ахав цепляется своими костлявыми пальцами во всё ещё не поправленную после сна футболку Кинича, совершенно не по-мужски всхлипывает ему в плечо и заходится в беззвучных рыданиях.       — Всё будет хорошо. — тихим, хриплым ото сна голосом говорит Кинич. Для Ахава это не просто слова - это новый закон. Это новый смысл. Это новое будущее, которое обязательно настанет. Он будет верить чему угодно, если это скажет Кинич.       — Знаю, — отвечает ему в привычной, слегка ядовитой манере Ахав, чуть ухмыляясь, но не отстраняясь ни на сантиметр, — Опять по пустяку загнался.       — Прости.       Это слово из уст Кинича звучит слишком неправильно. Слишком неподходяще. Слишком... Слишком.       Кинич крепче сжимает Ахава в своих руках, утыкается носом к чужой шее и повторяет. Повторяет это дебильное извинение.       Ахава перекручивает изнутри, ведь это он должен извиняться. Он должен просить прощения за своё мерзкое, отравляющее чужие жизни существование. Это он должен говорить, а не Кинич.       — Прости, что не могу помочь тебе с этим.       Ахаву хочется одновременно и рассмеяться, и разрыдаться ещё громче.       — Ты дурак... — с трудом выдавливает Ахав из себя, — Ты уже помогаешь...       На этот раз вздрагивает Кинич. Он медленно чуть отстраняется, послабляя хватку, но, словно опомнившись, вновь стискивает Ахава в объятиях.       — Я люблю тебя. Спасибо, что ты есть. — он говорит это тихо, на грани шёпота — он никогда не умел говорить такое громко, не научили — но Ахав слышит. Слышит, заливается краской и словно дышать перестаёт. Он не может не верить Киничу.       — Взаимно... — тоже тихо, слегка гундося от слёз, отвечает ему Ахав откуда-то из объятий.       В жопу тупые экзамены.       В жопу тупые взгляды окружающих.       В жопу тупых взрослых.       В жопу тупых детей.       В жопу страну, правительства, мораль и общественные нормы.       Пошло всё в задницу.       Пока у Кинича есть Ахав, он свернёт горы. Пока они рядом, вместе, их не сломит ничто. Пока они вдвоём, им подвластен весь мир.       Для этой любви нет причин, для этой любви есть Ахав и Кинич.