Никого теперь

— Кто этот парень? — Артур заходит в комнату почти беззвучно, обозначая своё присутствие странноватым вопросом. Смотрит на Антона слишком долго. По большому счету, его не должно интересовать с кем его внук проводит так много времени, но после этого знакомого в комнате с извечно кислым запахом пива пахнет ладаном, что так странно. Так немыслимо, ведь Антон совсем не молится! Разве что в моменты серьёзных душевных терзаний, когда до экзамена по высшей математике остаётся пара бессонных ночей. — Константин? — Полная форма именм отливает атеистической издёвкой, Антон старше юного создания, но обращается к нему уважительнее, чем к собственному прародителю. — Кто-то вроде помощника дьякона. Светлая душа на перепутье — жениться на нелюбимой женщине или никогда не испытать сладость близости. Если этот мальчик, конечно, собирается стать священником, и отвести свои розовые губы на чтение молитв, но не мольбы быть резче, грубее, глубже. Завулон кладёт руку на компьютерный стол, замаранный острыми крошками белого хлеба, лишь бы в неприятной опоре найти спасение от наваждения. Образы развращенных ещё в средние века монашек и, Боже, монахов, не должны ему мешать общаться с внуком. — Иподьякон? — Голос не слушается, грубеет, язык, словно уже не мышца, а тяжёлая сладкая патока, возиться по острым зубам. Завулон выдыхает серьёзный вопрос: — Что он делает в твоей комнате? Вряд ли что-то запрещённое законом. Но, может быть, нечто запрещённое законом Божьим. Впрочем, Антону, в левой руке которого остывает бутерброд, а в правой нагревается компьютерная мышь, довольно чужды плотские утехи. Завулону хочется в это верить. Он не любит делиться добычей. Кем угодно, но не вкусными церковными мышками. — Исповедует меня ночами. — Городецкий смеётся. Пытаясь сосредоточиться на дурацкой цели сбить в игре вертолёт из простого огнестрельного оружия отпускает очень неуместную шутку. — Не, ну ты как что скажешь, дед... Шутка Артуру не нравится. Антон, кажется, понимает это только после того, как перестаёт чувствовать на затылке прохладу спокойного дыхания. Теперь Завулон так же спокойно совсем не дышит. — Я помогаю настроить им сайт прихода. — Объясняет по-человечески. Объясняет правдиво. — Они даже платят... Немного, конечно, хотя он предлагал больше, я просто подумал... Что ж я совсем плохой человек что ли, пожертвования бабушек на сигареты тратить? Юноше нужно цифровое пространство, на которое не стыдно было бы вывесить все услуги, оказываемые главными грешниками, ожиревшие сердца которых спрятаны под резными крестами. Этот Константин наверняка хочет сделать Божье Слово доступнее. Чем больше прихожан — тем лучше. Завулон поднимает руку, брезгливо избавляя её от следов обитания Антона, легших на стол серьёзным слоем, думает, что раз за всю их, почти одинаково долгую жизнь, Христос не пришёл к нему, время ему прийти к Христу. Или, хотя бы, к красивым Божьим рабам. — У тебя есть его расписание? — Артур почти пугается того, о чëм спрашивает. Разве спустя столько лет, ему всё ещё хочется отбирать у алчных святош их прекрасных юношей? Разве стоит того страх, слизанный с пульсирующего виска, пока уста вплетают в молитву нелепые ругательства? Определённо стоит. Он же Тëмный. — Ты меня пугаешь. — Антон поднимает брови. — В православные заделался? — Разбавляет напряжённую атмосферу нелепо применённым шовинизмом: — Тебя не пустят, ты еврей. — Антон. Городецкий нажимает какую-то замудрую комбинацию клавиш, чтобы выйти из игры. С досадой забирается в интернет, разрастающийся со скоростью раковой опухоли, произнося невесëлое: — Не зря сайт делал, выходит...

***

— Отец иподьякон. — Стуча небольшим каблуком по вычурным плиткам, скрытым под слоем пыли, Артур обращается к юноше, не смеющему обернуться. — Почему вы одни здесь в такое время? Почему он здесь, обозначать не обязательно. Это ведь нечестно, что дом Божий не открыт в ночное время. Был бы он рядовым Тёмным, неужели приходилось бы грешить вместо дневного дежурства? Как нелепо. — Охранник заболел, и я... — Константин оборачивается, тонкий гаситель для свечей замирает между его пальцами, сложенными, как для молитвы. — Вместо него, кажется. Никто ведь не осудит главу Дневного Дозора за подмену носового платка восприимчивого к бацилам охранника. Завулон вглядывается в мягкие черты ещё не окрашенного белым испугом лица. Он видел его часто, лишь Константин его не замечал, а он, своим подернутым дымкой веков взором, не замечал, как прекрасна на юном лице святость. Только вот в большинстве из линей вероятности этот Саушкин не должен стоять под исписанным библейским сюжетом куполом. В части из них он вместо этого царапает Завулону ключицу своими вампирскими клыками, а тот, какого-то дьявола, ему это позволяет. — Не трудно? — Это не участие. Этикет, испытание на прочность. Артур вдыхает чуть больше маслянистого воздуха, почти жалея, что ни святая вода, ни кресты, ни иконы, не могут изгнать его из места возможного преступления. Видел бы Саушкин его в Сумраке... Крестил бы? Окроплял бы рога водой, освящённой путём, проходящим по горизонту его глаз? — Наоборот, в храме очень красиво, когда заходит солнце, и никого нет. — Константин улыбается, словно правда доволен единением с Богом. Словно возможное единение с Дьяволом его никак не касается, и никогда не коснётся. — Хотя, конечно, здорово знать, что люди ещё верят в Бога, и в праздники готовы отстоять очередь, чтобы сюда попасть. Он мог бы стать великим биологом, но что-то пошло не так. Что-то пригвоздило светлый ум к дощечкам церкви, сложенным крестом, выпустив на раскалённый песок разваливающегося мира кровь его стремления к науке. Что-то заставило его родителей отказаться от приятной мысли вручить своему ребёнку долгие годы жизни, вместе с центнерами чужой крови. Завулону не хочется разгадывать эту тайну, хочется вытянуть её из души нелепо глубоким поцелуем. Хочется, чтобы Костя сам сказал ему. Костя. Без церковного облачения он определённо просто Костя. И этот просто Костя нелепо жмурится, принимая в своем христианском сердце испуг и испанский стыд, когда Завулон опускается на колени. — Вы можете принять мою исповедь? — Исповедуются сидя, но определённо не на коленях, и Завулон это знает. Знает, при нём писались эти правила, при нём переписывались, он их извечно нарушал, он их правил. Но Константин этого не знает. Пусть видит человека, пришедшего к Богу нелепо, не застегнувши верхних пуговиц чёрной рубашки. Пусть видит перед своими перстами два манящих омута серых глаз. Артур пока посмотрит на его небесного цвета орарь, так неуместно напоминающий портупею. Он хочет исповедаться. Исповедаться в том, как здорово было бы затянуть голубые полосы потуже и, приспустив остальные ткани, вонзиться в требующее ласки тело без предупреждения. Костя выглядит таким одиноким, когда гасильник выпадает с его рук. Таким нуждающимся в языке, снизу вверх ведущим к самой его душе... Чтобы пылали не только щëки, а всё его тело, как в геенне огненной, лишь бы понял он, кого вовремя не выставил за дверь святого дома. — Я не могу принять вашу исповедь, я ведь... — Его голос не дрожит, но сходит на пианиссимо, в оправданиях недопустимое. Костя водит взгляд по позолоте, по всему, что не отливает манящим серебром глаз, смотрящих на его ладони снизу вверх. Не священник. И Завулону эгоистично хочется, чтобы этот юноша, с постыдным интересом теперь заглядывающий в тень между рубашкой и его оголенной кожей, никогда не стал священником. — Не свершили рукоположения? — Обряд вертится на кончике языка неприятным препятствием. Завулон не встаёт с колен, но под тяжестью чужого следа совсем не ощущает тяжесть собственного веса, сосредоточенного в остриях коленных чашечек. — Действительно. А взгляд у вас мудрый, словно вы уже священник... Мудрый, неприлично светлый для потенциального Тёмного настолько, что Артуру хочется закрыть эти глубокие донья радужки чёрным атласом, не пропускающим искусственного света от свечей, которые Саушкин с таким усердием гасил перед его явлением. — Я не могу исповедовать вас... — А ещё пока не в силах прогнать. И попросить подняться с колен Константин совсем не может. — Но могу предложить помолиться вместе. Боже, милости буди мне грешному. Ловя последние отзвуки молитвы мытаря, Завулон почти поддаётся соблазну бить себя в грудь, её повторяя. Но ему не с кем соревноваться в своей праведности.Некому угождать, кроме лица перед собой, не нужно унижаться перед Богом, хотя он совсем не против выслушать пару ругательств с юных уст. Это... Другое. Это о том, что он может заставить святого ступить на путь греха, но пока наслаждается игрой. О том, что мир в их реальности совершенно неправилен, и баланс добра и зла придётся исправлять ему. Никогда такого не случалось, и вот он снова перед святостью, что должна быть пороком, и лишь он это может исправить. — Какая короткая молитва... — Артур изображает удивление. Наблюдает, как грех пробирается под чёрные одежды, а ведь никакой магии он не применил. — Бог услышит вас. — Кто не сомневается, тот по-настоящему не верит. Константин, стиснув зубы перед склоненным в непроизнесенной молитве злом, совсем не сомневается, что Бог это зло услышит. — От сердца, в котором я уже... — Прелюбодействовал с вами. Артур не договаривает. Это слишком. Пока ещё слишком, пока он не продумал сценарий взятия крепости этой непорочности вплоть до тональностей, в которых Саушкин будет выстанывать его земное имя, это слишком. — От вас пахнет ладаном, Отец иподьякон. А в ресницах... Его нос у дрожащих рук, губы у дрожащих рук, но он не касается их. Чувствует стойкий аромат ладана, представляет маслянистый привкус, который ему так хочется оставить на своих зубах. Не поднимает взгляда к бегающим глазам, но на слово верит Вертинскому, что в них, конкретно в этих дрожащих ресницах, закрывающих его силуэт, уснула печаль — Я не вправе слушать вашу исповедь, даже отрывками. — Костя медленно отводит свои руки. Боится напугать, боится того, что говорит дальше. — Вы вгоняете меня в грех. Неужели у них одна фантазия на двоих? Когда Константин думает о его руках, которые так ему незнакомы, он мыслит, что они будут двигаться сверху вниз? Или снизу вверх? Что Артур посмеет стянуть с него узорчатую ленту или оставит, задирая чёрный, как ночь, подол? Что Артур возьмёт его в соседней от Антона комнате, пока тот, впечатав наушники в свой череп, будет дописывать учебные конспекты? Или посмеет прислонить напряжённую спину к алтарю, вход к которому им настрого воспрещён? Костя знает, что должен стать вампиром и подчиняться не Богу, но голоду, шипящему по клыкам, пока Завулон сжимает его запястья, прислоненные к изголовью кровати? Он, наверное, не знает. И фантазирует немного менее красочно. Но всё ещё можно исправить, ему самое время учиться. — Мне так жаль, Отец иподьякон. — Завулон старается изобразить досаду на своём костлявом лице. Ему так жаль ронять очередного ангелочка, чтобы испить остатки святости с поломанных крыл. Каким уровнем вмешательства будет считаться убеждение юного создания в том, что если оно сейчас же не раздвинет свои худые ноги прямо на холодном полу — наступит конец света, и кони, на которых величественно прибудут четыре всадника, раздавят его хрупкую черепушку своими крупными подковами? Завулон не помнит. Помнит, что серьёзным. Знает, что Антон его не поймёт. Гесер прибьёт. А Константин, кажется, не берётся судить, но взглядом просит не искушать. И только ради последнего Артур готов сыграть честно.