Вне Сети (Off-Grid)

Вне Сети (Off-Grid)

***

Пролог

Вы когда-нибудь задумывались, что написали бы в своей прощальной записке перед тем, как покончить с собой? Будет ли это жалоба на жалкое существование без какого-либо способа вырваться и изменить свою жизнь? Нескончаемый путь стенаний от глубокой депрессии, ненавистность к себе, осознание тщетности любой попытки привнести в жизнь искру радости. Неразделённая любовь. Бессилие. Одиночество. Уход из жизни при этом прославляется как избавление, побег из плена страданий. Либо это прозвучит как извинения? Поиск прощения за действия, так или иначе, повлиявшие на жизнь небезразличных людей. Продолжение жизни, по мнению автора, в этом случае может означать привнесение большего количества огорчений родным и друзьям, чем её окончание. В целом мне кажется, одна записка может содержать множество тем, сочетающихся и наслаивающихся друг на друга. Но большинство мотивов можно выделить в определённые категории: крик о помощи, самонаказание, протест, и даже рациональный отказ от жизни ввиду переносимых заболеваний и депрессий. А что, если предсмертная записка несёт радость? Душевный подъём и экзальтированный восторг, возбуждение от грядущих перемен, или напротив, блаженную стабильность? Да, многие скажут, что человек был не в себе, и отчасти соглашусь. Но речь не о сектах и культах, доводящих людей до такого состояния препаратами и учениями в намерениях присвоить оставшееся ничейным имущество. Представьте человека, достигшего пика своих возможностей как в плане физического саморазвития, так и душевного спокойствия. У него замечательная семья, верные друзья, растущий доход и блестящая карьера. Все сокровенные мечты исполнены, а жизненные цели достигнуты. Твои свершения вызывают восторг у окружающих. Уйти при этом, будучи эталоном, идолом? Почему бы и нет? Ведь в течении столь великого и достойного возвышения очень быстро можно дойти до переломной точки, в которой начнётся падение. Страх этого момента тоже можно считать причиной самоубийства, но тогда есть вероятность заразить подобными мыслями близких людей, потому предсмертная записка должна быть составлена в верном, позитивном ключе, не оставляющем сомнений в правильности принятого решения. Она должна воодушевлять и двигать людей к тем же высотам, которых ты достиг при жизни. Да, пожалуй, вдохновение нужно всем, и эта смерть сможет его гарантировать. О, нет, этот человек вовсе не я. Мне ближе первые варианты, но вынужден уточнить — я не планирую самоубийство. Даже не задумывался о подобном, пока в университете мне не дали задание написать таковую записку для зачёта по литературоведению Единомыслия. И проштудировав десятки прецедентов самоубийства в нашем штате, могу заверить, что среди них не было ни одного счастливого человека. Уверен, моё видение станет пропуском в Палаты Единомыслия — место, куда намерены попасть все поэты, писатели, и просто творческие люди, желающие знакомить человечество со своими произведениями без опаски цензурирования. Что ж, близится полночь и у меня почти не осталось времени, пора приниматься за дело.

***

Глава 1

В Сети

Будильник прозвенел именно тогда, когда я меньше всего его ждал, что ни для кого не было бы новостью, поскольку я до сих пор не привыкну к этому устройству. Стоит отметить, что он не являлся самостоятельным механизмом, а был встроен в солидный металлический корпус новомодного беспроводного коммуникатора, который отец подарил мне перед отбытием во Вьетнам. Технический прогресс двигался настолько быстро, что экран нашего монохромного жидкокристаллического телевизора, уменьшенный и более яркий, удалось поместить в прямоугольник чуть больше портсигара, оснащённый небольшой механической клавиатурой. Это дорогостоящее устройство назвали Коннектором, и основной его функцией была возможность стать частью Грид — информационного ресурса, важного инструмента в продвижении Единомыслия. Социально-политическая решётка, скованная Протекторатом Единых Штатов для нашей безопасности, которую многие со временем стали называть Сетью, но причин такого именования я не совсем понимаю до сих пор. Все студенты университета Маннергейма владели Коннекторами, поскольку были детьми выдающихся и обеспеченных родителей. Мы могли печатать друг другу письма и отправлять их посредством радиоволн. Никакой бумаги! И никакой мистер Шеффилд больше не потеряет мою, да и не только, корреспонденцию, доставляю почту. Ходили удивительные слухи, что ближе к концу шестидесятых свет увидит новая версия Коннетора, способная также передавать голос. Ждать осталось меньше двух лет. Мы поистине живём в чудесные времена! Мой восторг был прерван очередным звоном будильника. Чёрт! Я снова уснул сразу, как только отключил первый. Казалось, в этом сне Анна почти подошла ко мне, чтобы поздравить с успешным выполнением задания… о, нет! Я же не дописал записку самоубийцы! Готов поклясться, ночью меня посетила муза и текст вызывал неподдельный восторг. Или это тоже был сон? Так, на чём я там остановился… «совершаю этот акт самопожер…», вот же! Уснул на полуслове. Мне конец! Коннектор издал трель — пришло сообщение. Интересно, настанет время, когда можно будет задать особые звуки на каждого человека? Стоп, я не о том думаю. Так, что здесь? Сперва я облегчённо выдохнул, но потом дочитал до конца. «Оповещение университета Маннергейма! Сегодняшние занятия отменяются для студентов третьего и четвёртого курсов, им надлежит прибыть в кампус для внеплановых военных учений в связи с ситуацией на Востоке. Сила в Единомыслии!» Чёрт, лучше бы я всё-таки написал ту записку…

***

Девятнадцать лет. Подумать только, как незаметно летит время. Признаться, я практически не помню своё детство, оно пронеслось как вспышка, но всё дело в восприятии, для меня все события текут быстрее. Ещё недавно была зима, не успел моргнуть, как уже близится лето. Стоя перед зеркалом, я вижу худощавого юношу с зелёными, умеющими сказать «спасибо», глазами, вьющимися каштановыми волосами и тонкими губами, по которым время от времени пробегает улыбка… хотя, и улыбка бывает грустной. Кто знает, как изменится отражение, когда в следующий раз взгляну на него? Даже не знаю, почему думаю об этом. Меня взволновало оповещение. Тут стоит уточнить — я влюблён в Анну, студентку, как и я, учащуюся на четвёртом курсе. Военные учения позволят нам взаимодействовать в рамках одного отряда, что очень волнительно, поскольку в иных обстоятельствах, она бы и не глянула на меня. Знаете, таких девушек, как она, я не видел. Знал, что они есть, время от времени мы наблюдаем их в журналах, но так, в жизни, перед собой… Впрочем, надо поспешить со сборами, пока не надумал каких глупостей. Всем известно, что она встречается с тем качком, Дирком Хаузером, потому даже не заметит моего существования. Мы с ней в чём-то похожи на моих родителей того же возраста. И всё же интересно, как отец завоевал сердце мамы? Они ведь как раз из тех противоположностей, которые не должны притягиваться. Я спустился по лестнице и зашёл на кухню. Мама была там, готовила тосты и кофе — она никогда не делает полноценный завтрак, считая его пустой тратой времени, ведь, по её устоявшемуся мнению, с утра организм обычно полон сил после сна и не нуждается в лишних калориях. — Макс, ты уже проснулся? — мама двигалась в такт утренней программе гимнастики на третьем канале, которую включала каждый день. — Да, как раз собираюсь в универ, как там папа? Выходил на связь? Мама прервала свои движения и заплакала. Я и представить не мог, что она так по нему скучает. Месяц назад он отправился во Вьетнам, чтобы бороться с африканским фюрером, поддерживающим вьетконговских повстанцев, но не подозревал, что для неё это станет настолько трагичным расставанием. Отец и раньше уезжал на войну, тогда мы жили в Балтиморе, и мои друзья соорудили поистине грандиозный монумент его борьбе за идеалы Единомыслия. Однако вскоре он вернулся, и мы были вынуждены переехать в Портленд, где и живём по сию пору. Разгорелся очередной этап конфликта. «Ad Infinitum», сказал он мне, закидывая вещмешок на плечо. Довольно символичный жест, учитывая, что за годы службы он достиг уровня полковника, чьи пожитки с завидной ретивостью были готовы таскать все курсанты академии. Я навсегда запомнил эту фразу. И не только потому, что это являлось частью лозунга движения Единомыслия, нет. Отец вкладывал в эти слова всю душу. Он истово верил, что, произнеся данную фразу, прославит наш род на века. Должен признать, эта устаревшая традиция закрепилась у нас и после официального становления Палат Единомыслия. Запив двумя глотками кофе пересушенный тост, я выскочил на улицу и подобрал с газона велосипед, на котором отправился в университет.

***

Дирк Хаузер… не могу сказать, что испытываю к нему положительные эмоции, хотя он и числится лучшим питчером университета Маннергейма. Выпендрёжник снова приехал на отцовском Форде Мустанг Гранде. Он также привёз Анну… Мои мысли вмиг поглотило её присутствие. Очевидно, что все владельцы Коннектора получили схожие оповещения, потому камуфляжное мини-платье Анны было безукоризненно и полностью соответствовало требованиям внеплановых учений. Да, у нас в них принимали участие и мальчики, и девочки. Ходили слухи, что в европейских и азиатских штатах существовали разные группы для противодействия южных угроз, но это веяние не коснулось столь прогрессивных ореолов обитания, как наши. Я помахал рукой Анне и моментально пожалел об этом. Вместо неё жест увидел Дирк. Он воспринял это как ободрение в предстоящих испытаниях, потому ответил жестом… который можно было интерпретировать как «Чёрт возьми, даааа», либо «пошёл в жопу, задрот». В случае с Дирком это было почти одно и то же. — Стройсь!!! — проорал сержант Протектората Единых Штатов, приставленный руководить учениями старшекурсников. Естественно, никто не знал своё положение в строю, потому студенты попытались встать по росту. И вопреки расхожим мнениям, я встал практически вначале. Да, передо мной был глыба Дирк, но всё же не стоит считать меня доходягой, не способным держать винтовку. Я практически не уступал ему… в росте, во всяком случае. — Готов, Макс? — шёпотом поинтересовался Дирк. Его энтузиазмом несло за милю. Он даже не представлял, что нынешние учения будут борьбой за сердце Анны. — Как и всегда, — я оправился от его удара по плечам и выдал самую дружелюбную улыбку, на которую был способен. Инструктор прошёлся по нам пренебрежительным взглядом и скомандовал бежать. Лишь дуболомы вроде Дирка, отринув сомнения и мораль, помчались вперёд, выкрикивая похабные ободряющие возгласы. — А вам отдельное приглашение нужно?! — возмутился сержант, окинув грозным взглядом оставшихся стоять в строю. — Вы не указали направление бега… сэр, — этот чарующий голос принадлежал Анне. Её белокурые волосы были собраны в высокий хвост, а в ярко-голубых глазах словно плясали искорки азарта. Она была гораздо умнее своего избранника, потому знала правила учений, как и каждый, кто хоть раз открывал полученную при поступлении в университет брошюру. — Очко в Вашу пользу, мисс… — он сверился со списком в руках. — Йохансон, сэр! — гордо озвучила Анна и вытянулась по струнке смирно. Для неё это было подобно игре, правила которой она знала лучше всех. У многих из студентов нашего университета родители служили в армии Протектората, и лишь немногие после этого были достойны примкнуть к Палатам Единомыслия, в числе таковых была её мать. Она с детства обучала дочь тонкостям влияния и красноречия, потому Анна, будучи и без того эрудированной, могла без проблем уболтать кого угодно на что угодно. Мне нравилось это в ней, но до сих пор не было и шанса основательно поговорить, чтобы убедиться лично. В основном я был лишь слушателем, наблюдателем. — Хорошо, — сержант был доволен, что в отряде нашлись люди с мозгами, иные в Протекторате годятся разве что в качестве пушечного мяса, потому что неспособны даже понять за что борются, — Слушай мою команду! Бегом марш на стрельбище! Все присутствующие рванули в сторону обратную той, куда недавно интуитивно помчались бейсболисты Дирка. Ненавижу бег, но отставать не собирался. Разумеется, впереди бежала Анна, а следом, буквально наступая на пятки, её постоянная свита из Тиффани, Мэри, Джорджа и Вирджинии. Вряд ли они были теми «соображающими» солдатами, что нужны сержанту, поскольку уровнем интеллекта оказались лишь на пол шага впереди Дирка, но их преданность своей негласной лидерше была абсолютной, потому куда она — туда и они. Я поднажал и поравнялся с Мэтом. Мы с ним были давними друзьями, наши семьи вместе переехали сюда из Балтимора. Будучи полным и низкорослым, передвигался он с невообразимой для своей комплекции прытью. Более того, если у меня уже язык волочился за плечом, Мэт умудрялся всю дорогу отпускать шуточки и делиться свежими новостями. Как ему воздуха-то хватает?! — Слышал, вчера в Мемфисе подвергли цензуре очередного движенца? — он поинтересовался так бодро, будто сам в этом участвовал. Разумеется, я не слышал об этом, потому отрицательно покачал головой, стараясь не сбиться с темпа. Я не придаю особого внимания происходящему за пределами нашего штата. Но движенец — так называли тех, кто был не согласен с утвердившимся политическим курсом Протектората. Противники Единомыслия, выступающие за гражданские права чернокожих, баптистов, люциферан и прочих групп, не вписывающихся в современный уклад. О них давно не было слышно. Видимо, запуск Аполлона-6 заставил их высунуться, чтобы привлечь к себе внимание. — Какой-то проповедник, кажется, Кинг, возглавил марш протеста с парой книг в руках, написанных ещё до становления Единомыслия. Его зацензурили прямо перед мотелем, где он подначивал народ на забастовку. — Что… за… книги? — мне было сложно говорить, казалось, лёгкие вот-вот вырвутся наружу вслед за сердцем. — Точно не помню названия, кажется там только цифры: четыреста пятьдесят один и тысяча девятьсот восемьдесят четыре. Я пытался найти что-нибудь в Грид, но там ничего. Думаю, какая-нибудь пропаганда. Иначе зачем же её цензурировать? — Мэт показательно пожал плечами, что на его скорости выглядело забавно. Что ж, если это не одобрено Палатами Единомыслия, думаю, так лучше для всех. А, забыл уточнить, цензура в нашем обиходе — это процесс сожжения. Иногда произведения, но чаще — автора.

***

Глава 2

Соединение установлено

Усиленно глотая воздух ртом, я старался выровнять сердцебиение после этой адской пробежки. Для кого-то пара миль, что мы преодолели, добираясь до стрельбища, далась удивительно легко, но мои лёгкие пылали и были неспособны выполнять свою функцию. Что и говорить о сердце — аритмия и тахикардия, унаследованные по материнской линии, не позволяли даже нормально спать, а любые физические нагрузки воспринимались как исключительное испытание. Мэт что-то говорил, но стук в ушах не позволял его услышать. Я глянул на Анну и, казалось, время остановилось, мне на мгновение стало легче, пока в грудь не упёрлось десять фунтов искусно сплетённого металла и дерева. Служебная винтовка, которую так ретиво и грубо вручил инструктор, без сомнения, оставила пару синяков на рёбрах. До этого я всего пару раз держал боевое оружие, но тогда был слишком мал, чтобы стрелять из него, или осознать истинное назначение этого инструмента. Даже сейчас, ощущая вес полностью снаряжённой винтовки, я не до конца понимал, насколько это опасно. Лёгким утешением служило то, что переводчик режима огня был снят и стрелять было возможно лишь одиночными — это оставляло иллюзию контроля ситуации и в целом необходимости применения. На деле же всё было иначе, но тогда я этого ещё не понимал. Сержант приказал занять места и прицелиться. Сердце всё ещё выскакивало наружу, я подчинился больше из страха показаться не готовым в глазах Анны, чем провалить зачёт по стрельбе. В конце концов, служба в армии никогда не являлась для меня приоритетом. Задержав дыхание и сведя в одну линию мушку с целиком, я ужаснулся, поняв, что совершенно не вижу мишени. Не сказать, что она была слишком далеко, да и зрение у меня не настолько ужасное, но… Прозвучал выстрел, и я замер. Дальше последовали одобрительные возгласы Тиффани и Вирджинии. Разумеется, Анна выбила десятку, в этом ни у кого не могло быть сомнений, она же идеа… чёрт! Мне тоже пора стрелять! Я выдохнул и нажал на спусковой крючок, отдача поразила своей внезапностью. Да, не ожидать её было бы глупо, однако приклад лягнул меня в плечо сильнее предполагаемого. Опустив ствол, я попытался присмотреться и понять, попал ли хотя бы рядом с мишенью. Вокруг наступила тишина, нарушившаяся лишь когда инструктор убрал свой бинокль и глянул на меня. — Сынок, как, чёрт тебя дери, ты умудрился попасть туда без оптики?! Волна холода прошла по моему телу. Казалось, я сделал что-то неправильное, мне хотелось убраться подальше, лишь бы не быть точкой созерцания всего курса. А потом я почувствовал себя настолько же глупым, насколько и везучим — не заметить мишени в какой-то сотне шагов перед собой и пытаться рассмотреть мутное пятно вдалеке. — Тысяча ярдов, Макс, так держать! — радостно озвучила всеобщий восторг Анна. Услышать похвалу из её прекрасных уст было для меня лучшей наградой. Она впервые обратилась ко мне по имени, а значит знает меня! Вот же… кажется, подскочило давление. Из носа потекла кровь и зрение укрылось непроницаемым туманом.

***

Запах пота был первым, что я ощутил, придя в себя. Скользнув глазами по помещению, взгляд тут же остановился на Мэте, аромат, без сомнения, принадлежал ему. Он сидел возле моей койки и листал новостные статьи, щёлкая клавишами Коннектора. Полагаю, именно этот звук так нервировал меня, что заставил очнуться. Не припомню, чтобы когда-либо раньше терял сознание вот так внезапно… О, нет, что могла подумать Анна?! — Макс, ты в порядке? — Мэт отвлёкся от очередной истории цензуры и отложил устройство. Полагаю, моё состояние беспокоило его куда больше, чем меня. — Кажется, да… — неуверенно произнёс я, — что случилось? Где мы? — Ты вырубился на стрельбище, сержант приказал отправить тебя в лазарет кампуса, ну а я вызвался присматривать. — Учения продолжаются? Нам надо вернуться, там же… — Анна никуда не денется, как и Дирк, — он лукаво хихикнул, довольный тем, что понял мою мотивацию присутствия там. Я никогда не говорил Мэту о своих привязанностях, но ему этого и не требовалось. Мы дружили достаточно долго, чтобы замечать подобное… либо я не умею прятать чувства, что более вероятно. Он вскочил со своего стула и помог мне подняться, продолжая хихикать. Хотелось прикрикнуть на него, заставить прекратить, хотя я понимал, что с его точки зрения мои тщетные потуги добиться расположения возлюбленной выглядели нелепо. Мэт, на удивление, пользовался завидным успехом у девушек. Этого я понять никогда не смогу. Ему удавалось позвать на свидание практически любую чирлидершу, и они были согласны! Возможно, дело в уверенности? Отринув приступ уныния, я сделал пару шагов и понял, что могу ходить без посторонней помощи. На самом деле, часы, проведённые без сознания, даже придали сил. Неужто я наконец выспался? Мэт вернулся к изучению Коннектора после того, как аппарат издал трель входящего сообщения. — О, занятия всё же отменили. Совсем! — радостно констатировал он, — Были намёки на то, что после учений мы всё же должны будем посетить остаток пар, но… — он радостно развёл руками. И по его жесту я понял: — Так ты тоже не подготовился по литературоведению Единомыслия? — Как и добрая половина курса, Макс! У нас в запасе пара выходных впереди, думаю вдохновение придёт. Кстати, я пойду на свидание с Мэри, а она… — В регулярной свите Анны, — закончил я, но пока не до конца понимал, какую пользу должна нести эта информация. — И? — И что? — Не тупи, Макс, рискни позвать Анну в кино! Сейчас как раз идёт новинка — Ромео и Джульетта, мы с Мэри идём. — Разве это не запрещено Палатой Единомыслия? — Запрещён лишь книжный оригинал, но адаптация итальянского режиссёра сейчас возглавляет списки прокатов, — Мэт показал страницу Грид с афишей на экране своего Коннектора и рейтинг одобрения был действительно высок. — Она не согласится, Дирк… — Уехал со своей командой на соревнования. На все выходные, — Коннектор затрясся в его пухлой руке, в попытке уговорить меня. Надо сказать, это было похоже на план. Да и потом, чем я рискую?.. Кого я обманываю, всем! Так, надо взять себя в руки. — Сделаем это, — подытожил я и мы двинулись на выход из лазарета.

***

Приближаться к группе разговаривающих людей было ужасно. Не понимаю, как Мэт уговорил меня на это. Если бы Анна была одна, мне, возможно, хватило бы смелости начать беседу, но она никогда не бывает одна. Вот и сейчас, окружённая своей неизменной свитой, была столь же неприступна, сколь и прекрасна. — … представляете, из-за этих учений, я уронила Коннектор и теперь на нём не работает литера «И». Приходится ставить вместо неё звёздочку, так что не удивляйтесь, — она показала всем своё повреждённое устройство. Даже удивительно, у неё была довольно продвинутая модель, созданная по военному стандарту прочности. Хотя, тот же стандарт касается и любого другого Коннектора, произведённого в Протекторате. Во Вьетнаме они спасли немало наших парней от пуль, будучи размещёнными в нагрудных карманах жилеток и курток. Мэт бесцеремонно приблизился к Мэри и лихо поцеловал её прямо в губы, заставив сидящих рядом Джорджа и Вирджинию отодвинуться подальше, чтобы не чувствовать запаха его пота. Как ему это удаётся?! Она же на голову выше него. Стройна, хороша собой — иным в свите Анны нет места. Нет, я точно чего-то не понимаю. Мэт глянул на меня, оторвавшись от пухлых губ своей подружки и взором указал на лидера этого прайда, невербально подталкивая к действию. Я ощутил тряску — вновь сердце грозилось вырваться из груди. — Анн-на… — чёрт! Почему я начал заикаться? Она, кажется, не услышала, или просто не обратила внимания, — По… послушай, я… я хотел… м-да, в голове это было проще. — Что лопочет это ничтожество? — она засмеялась, чем неизменно вызвала волну ответного веселья своей свиты. — Макс ещё не до конца пришёл в себя после морфина, — попытался вступиться Мэт. Что он несёт, у нас в лазарете даже не может быть такого препарата, всё отправлено на фронт, да и с чего бы кому-то пичкать меня им при потере сознания? Но среди присутствующих знатоков медицины не нашлось, и некоторые понимающе склонили головы. Все, кроме Анны. Её глаза впились в меня и искры буквально сыпались из них. — Мы с Мэри собирались в кино, потому я решил, что он может позвать тебя составить нам компанию, — продолжил мой верный, или в данный момент, ненавистный, друг. Я уже видел, к чему это идёт и понимал, что ничего, кроме насмешек и оскорблений, тут не светит. Но Мэт был настойчив, — ты же свободна вечером? — О да, свободна, — улыбнулась Анна. Неужели я ошибся? Мэт был прав?! Нет, не верю, — Но точно не для того, чтобы весь вечер нюхать твою вонь и слушать его неуверенные вздохи, — ага, так и знал, но она ещё не закончила, а лишь взяла драматическую паузу, чтобы окончательно пошатнуть мою моральную стабильность, — трус! Я бы никогда не пошла с тобой после сегодняшнего позора. Ты боишься даже успеха, не говоря о чём-то даже отдалённо напоминающем поражение. Протекторату не нужны такие люди, как ты, Макс! Прочь с моих глаз, ничтожество! — Я… — сложно сказать, что поразило меня больше — тот факт, что она высказала всё это на глазах половины курса (да, студенты за соседними столиками обратили на нас пристальное внимание в этот момент), или то, что мне внезапно стало легче? Сердце перестало колотиться в бешеном ритме, волнение схлынуло, как уходящая волна. Наступило спокойствие и даже безразличие, — Мне пора. Задание по литературоведению Единомыслия. Я неловко улыбнулся и зашагал в сторону стоянки за своим велосипедом. Кажется, меня наконец посетило вдохновение, и я понял, что напишу в записке самоубийцы.

***

Дорога домой заняла больше времени, чем планировалось, дикая жажда заставила свернуть в сторону магазина и взять содовой «Свобода» за пять пенни. Её пила вся молодёжь моего возраста, да больше и нечего было. В последние годы, из-за войны, с прилавков пропали напитки заокеанских штатов, уже и не помню, когда в последний раз пробовал «Веселье», «Байкал», «Кокту» или «Мальвину». Бакалейщик, мистер Фогельбаум, попросил передать маме завёрнутый в вощёную бумагу кусок вырезки. Солидный вес, не меньше пяти фунтов. Я было подумал, что старик захотел поиграть в юность и приударить за ней, но скорбный, опущенный взгляд говорил, что дело в другом. Надо поскорее вернуться и поинтересоваться на этот счёт. Стоп! Кажется, я начинаю забывать, что хотел написать! Как жаль, что в Коннекторе нет аналога блокнота, столько мыслей приходят и уходят, практически не оставляя следа. Разумеется, можно написать кому-нибудь сообщение и тогда его текст сохранится не только у тебя и адресата, но и станет неотъемлемой частью Грид. Но Мэт не оценил бы того, что я использовал нашу переписку в качестве записной книжки. Хотя он бы, скорее всего, понял после того, как перестал бояться мнимой слежки. В его вымышленном мире за всеми пользователями Коннектора следит персональный майор Смит, читающий каждый чат, новостную ленту и информационный пост. И, естественно, если сумел бы оторваться от губ Мэри во время просмотра кино — это, думаю, даже существеннее. Последний рывок. Самый неприятный, потому что милю предстояло ехать в гору. Жаль, что из-за зрения и наследственных проблем с сердцем не удалось получить права, иначе даже мама не запретила бы рассекать на отцовском Шевроле Нова. Интересно, как у него дела? Вряд ли в Южном Вьетнаме уже разместили аэростатные ретрансляторы Грид, но всё же связь с тем регионом должна быть, а он всё молчит. Мысли об отце позволили преодолеть столь ненавистный участок дороги, и я наконец добрался до нашего дома. Во дворе не наблюдалось следов присутствия илотов. Видимо, они быстро покончили с дневной работой и вернулись в свой барак, хотя не думаю, что им это было позволено, ведь солнце ещё не ушло в закат. Но на такие мелочи у меня не было времени — внезапное вдохновение было слишком ценно. Влетев на крыльцо и миновав входную дверь, я хотел было направиться к себе, на второй этаж, но в гостиной заметил плачущую маму. Почему она была расстроена? Запах сигарет витал по всему первому этажу, не припомню чтобы она курила так открыто. Вспомнив о презенте бакалейщика, я достал из рюкзака свёрток и положил его на журнальный столик. — Мистер Фогельбаум передал это тебе. — Что бы это ни было, выброси. Нам не нужны их подачки — запомни, как следует, — её голос дрожал. Она была пьяна. Я никак не мог понять, что с ней происходит. — Всё в порядке? — мой вопрос, казалось, привёл её в чувство. Мама подняла заплаканные глаза, докурила сигарету и потушила её в куче таких же окурков. — Нет, Макс, всё уже никогда не будет в порядке. Пожалуйста, оставь меня, иди к себе. Не найдя, что сказать, я так и поступил, предварительно сунув свёрток с мясом в морозилку.

***

Лист за листом из-под моего пера вылетали великолепные мысли, слова были подобны искусному отыгрышу скрипки из завершающего месяца лета, написанного Антонио Вивальди и практически без редактуры внесённого в золотое собрание музыкальной классики Палат Единомыслия. Однако с каждой строкой я ощущал горечь, подкатывающую к горлу. Невыносимое чувство не могло сформироваться, как бы ни старался придать ему законченность и понять разумом. Не сердцем — оно было разбито. Да, возможно, именно столь жёсткий и грубый отказ Анны подтолкнул меня, дал топливо вдохновения, но именно он стал крахом моих надежд и мечтаний. В таком состоянии я точно не смогу передать нужные эмоции в записке. Оттого и начинаю всё сначала вот уже семнадцатый раз подряд. Время близилось к трём часам ночи, а слова и мысли по-прежнему находили своё место на бумаге. Этот процесс не отягощал сознание, поскольку рука двигалась по наитию и не всегда удавалось даже перечитать написанное. Лишь изредка, когда пальцы немели, а глаза окончательно теряли фокус, я прерывался и пытался вчитываться в абзацы. После чего, не удовлетворённый, комкал лист и выбрасывал его к горе таких же, отринутых вариантов. Ближе к пяти я всё же понял, что рука в конвульсиях выдаёт лишь каракули, а сознание постепенно угасает — это было верным признаком переутомления, не было смысла терзать организм ещё больше. Рухнув на кровать, разум окончательно потерял связь с реальностью, сон, казалось, наступил ещё до контакта с подушкой. Мне снова явилась Анна.

***

Остаток субботы прошёл незаметно. Я проснулся лишь в первом часу, мама уже была в общественном центре — там она проводила каждую субботу после переезда в штат Мэн (запоздалое уточнение, но лучше так, чем никогда, многие могли подумать, что изначально речь шла об Орегоне, поскольку там тоже есть Портленд). Понятия не имею, чем он отличался от Балтиморского, такое же серое, безыдейное и громоздкое здание, как в любом другом городе Протектората. Думаю, даже в Московском штате есть подобное. Пролистав накопившиеся новостные блоки в Коннекторе, я выпил содовой и направился из дома в барак илотов. В мои задачи на каждый уикенд входило обязательное занятие по обучению этих людей местным культурным обычаям и, разумеется, языку. Среди них, пока что «бесправных работников», было два представителя монголоидной, три — негроидной расы. Первых отец привёз ещё во времена финального инцидента в Тонкинском заливе — они были военнопленными, избежавшими расстрела после участия в реабилитационном процессе. Остальные же достались от бывшего хозяина дома, в котором мы поселились. Разумеется, все носили радиомаркёры на шеях и не могли покидать пределы нашей территории. Они любили свою работу, ведь благодаря ней когда-нибудь, возможно не сами, но их потомки, смогут стать полноправными членами нашего общества. День прошёл быстро, как и большая часть воскресенья. И лишь вечером, когда вот-вот должен был начаться очередной эпизод Доктора Кто, я обратил внимание на трель Коннектора. Это было неожиданно, поскольку… м-да… мне никто не пишет. Даже Мэт предпочитает звонить и не оставлять «цифровой след», что бы это ни значило. Так или иначе, я вытащил его из зарядного гнезда и активировал дисплей, после чего ввёл персональный код разблокировки — каждый житель Протектората получает его при рождении. Эти одиннадцать цифр являются уникальными для всех и привязаны ко всем документальным фактам самого существования человека в пределах Единых Штатов. Входящее сообщение… от неизвестного контакта? Я подумал, что Коннектор барахлит и на всякий случай инициировал процесс перезапуска. Пока длились эти минуты, мозг пытался отыскать хоть один пример ошибки, из-за которой имя оказалось скрыто. Такого нельзя было даже представить, ведь, повторюсь, у каждого человека в Протекторате есть свой уникальный номер. И все они есть в Грид. Разумеется, в формате общепринятых имени и фамилии, должности, социального и политического статусов. Даже не зная человека лично, можно общаться с ним — достаточно найти в «Сети». Но «неизвестных» быть не может по определению, разве что… неужели сказки Мэта о майоре Смите правда? Да нет, глупость. Итак, заставка с неизменным приветствием «Сила в Единомыслии», загрузка архивов из Грид… ага, вот оно, сообщение. Нет, по-прежнему от неизвестного. Была ни была, я открыл его. «— Прост*, что так обошлась с тобой в пятн*цу! Мне очень жаль, но не могла поступ*ть *наче, правда! Твой выстрел был вел*колепен!» Что? Так, Макс, приди в себя — это не может быть правдой. Хотя… Анна говорила, что у неё вышла из строя литера «И» на клавиатуре, а тут… да, тщательно перечитав, я обратил пристальное внимание на замену звёздочкой. Но почему же имя не определилось? Так-так, она увидела, что я прочитал сообщение. Медлить нельзя, надо отвечать. Из динамиков телевизора донёсся опенинг Доктора Кто — повторение вчерашнего эпизода шестой серии, «Ярость из глубины». Я отвлёкся, потому что упустил его вчера… Трель Коннектора привела меня в чувство. Снова неизвестный контакт. «— Ты молч*шь. Пон*маю, я об*дела тебя, предала довер*е, но пожалуйста, попробуй прост*ть, мне больно от самой мысл*, что пр*шлось так поступ*ть!» Ладно, это реально странно. Но молчать было бы ещё страннее. Я начал набирать сообщение, но из-за волнения руки вспотели и Коннектор выскользнул. Попытка его поймать лишь усугубила ситуацию — он полетел на пол и приземлился с громким хрустом. Сердце резко ушло куда-то вниз, полагаю вслед за устройством. К счастью, мама не обратила внимания — она спала перед телевизором, напившись джина. Я вытер ладони о штаны и поднял Коннектор. Что ж, могло быть и хуже — лишь небольшая трещина в левом углу экрана, почти незаметная с расстояния вытянутой руки. Но… клавиатура. Похоже — это дефект всей серии, поскольку, как и у Анны, в моём отвалилась литера «И». К счастью, она уже подсказала выход — заменю её звёздочкой. Осталось самое трудное. Побороть страх и ответить. «— Пр*вет!» Идиот, нельзя было так отвечать, одним словом. Она подумает, что я заторможённый. «— Всё в порядке, я вовсе не об*делся! Ты дала моральный толчок, которого так ждал мой разум. Все выходные не отрываюсь от нап*сан*я, даже рука бол*т, представляешь?» Ой-ёй… Нет-нет-нет, не надо было это писать, мало ли что она может представить. Обычно в моём возрасте у парней рука болит по другой причине. Надо как-то исправить ситуацию. Трель отвлекла от поиска оправдания. «— Я рада, что между нам* всё хорошо. Ты мне… нрав*шься.» Выдох. Вдох, и снова выдох. Либо зрение подводит, либо я сошёл с ума. Такое не может быть правдой. Наверняка… да, точно, почему сразу не подумал? Это какой-то розыгрыш, не иначе. Возможно, сообщения вовсе не от Анны. А даже если от неё, то сейчас над моими ответами смеются все её лизоблюды, поскольку она наверняка показала бы им переписку. Хотя. Что я уже теряю? Ещё большим посмешищем после пятницы стать сложно. «— Ты мне тоже очень нрав*шься» Забыл знак препинания, да и чёрт с ним. На сегодняшний вечер и так пришлось достаточно переживаний, а пропуск эпизода второй раз подряд лишит темы для обсуждения с Мэтом. С меня хватит. Вернув Коннектор в гнездо для зарядки, я вернулся к просмотру сериала. Трель звучала ещё несколько раз, но я проигнорировал это, а вскоре после окончания Доктора отправился спать. Завтра предстоит трудный день — быть посмешищем, поверившим в искренность искусной манипуляторши, а вдобавок студентом так и не написавшим работу по литературоведению. Впрочем, ничего нового.

***

Глава 3

Передача данных

Удалось проснуться за три минуты до будильника. Это замечательно, поскольку переставить Коннектор из зарядного гнезда коридора в свою спальню я, конечно, забыл. Успел тихо пробраться туда, не разбудив маму, дремлющую всё там же, на диване, и заметил моргающий светодиод, оповещающий о непрочитанных сообщениях. После активации экрана перешёл в раздел общения и снова увидел неизвестный контакт: «— Я хотела бы поговор*ть с тобой вж*вую.» «— Не знаю, возможно л* это орган*зовать втайне от Д*рка, может ты что-н*будь пр*думаешь?» «— Пожалуйста, не молч*.» «— Макс? Ты всё-так* об*делся?» «— Прост*, я не знаю, как *справ*ть эту с*туац*ю!» «— Обещаю, такого больше не повтор*тся!» «— Давай сход*м завтра в дайнер «Свобода»? Там сможем поговор*ть л*чно, у меня к тебе есть одно важное дело… это касается… нет, не могу, не здесь, не так.» «— Пр*ход* после занят*й, я буду ждать!» Они пришли почти в одно время. Удивительно, как она умудряется так быстро печатать, да ещё и заменять в словах неисправную клавишу Коннектора на звёздочку. Возможно, дело навыка, однако мне же привычнее водить пером по бумаге. И я вновь отвлёкся от основной мысли. Анна, если, конечно, это она, хочет со мной встретиться! Не верится, что это происходит, однако надо быть осторожным, наверняка какой-то унизительный розыгрыш — дать надежду, а потом разбить её вдребезги. Возможно, не стоит идти туда? Или взять с собой Мэта, так, на всякий случай? Он никогда не отказывается от похода в дайнер. Наверное, так и поступлю, а пока постараюсь не опоздать в университет, там попробую проскочить надобность предъявления задания. Может даже проверю, действительно ли сообщения приходили от Анны. Мама спала, потому некому было приготовить ежедневные тосты, а аппетит у меня как раз появился. Что ж, попробую не сжечь дом, включая тостер.

***

Погода на улице была солнечная, не в пример вчерашней серости и едва накрапывающего дождя. В воздухе до сих пор чувствовался запах озона, видимо, ночью всё же были осадки. Эта свежесть дала заряд бодрости, необходимый для поездки в университет. Всю дорогу отнимали мысли о том, для чего была приватность? У неё никогда не было проблем с общением и формированием законченной, внятной мысли. Ей нужна помощь — в этом не может быть сомнений. Безусловно, я был бы счастлив, окажись всё это правдой. Быть нужным ей… одно лишь это уже греет душу. Анна давно не выходит у меня из головы, однажды я даже попытался написать любовную записку, к счастью, тогда вмешался случай, и эта банальщина не достигла её глаз. С тех пор мои навыки письма многократно улучшились — чтение одобренной Палатами Единомыслия литературы способствовало этому развитию. Ещё рывок и я достигну пункта назначения. На светофоре меня подрезал Форд Мустанг Гранде — Дирк, словно прочтя мои мысли, решил помешать вовремя явится на занятия. Он рванул вперёд, оставляя за собой клубы пыли и выхлопных газов, вдохнув которые, я закашлялся и чуть не потерял равновесие. Анна была с ним, она не сводила с меня тревожного взгляда, насколько позволяла конструкция кузова. В этот момент я ощутил некое беспокойство за неё. Неужели это он ей угрожает? Трель входящего сообщения отвлекла от раздумий и заставила поскорее крутить педали — слишком беспечно было бы читать его во время поездки. Добравшись до парковки, я пристегнул велосипед и проверил Коннектор. «— Ты не отвечал, я боялась, что с тобой что-то случ*лось.» Интересный поворот. Возможно, она считает, что это мне грозит опасность, а все те сообщения я на самом деле понял неправильно? Нет, нам определённо стоит переговорить лично.

***

Мэт занял для меня место в конце лектория — это одна из его попыток избежать внимания преподавателей. Конечно же, она никогда не работает, но он упорен в своих убеждениях. Я же вновь прильнул к экрану Коннектора, перечитывая поступившие сообщения, анализируя их. Не до конца понимаю, откуда могло возникнуть такое недоверие, но сама ситуация выглядела странно. «— Чего *менно ты боялась? Д*рк тебе угрожает? *л* мне?» — нажав клавишу отправки, мне показалось, что промежуток времени до принятия сообщения, знаменовавшийся несменной трелью, длился вечность. Такое случалось в пригороде, где аэростаты Грид встречались не часто, тем не менее радиоволны были неотвратимы в своей эффективности и обмен информацией происходил даже несмотря на задержки. Беспокойный взгляд со стороны Анны в мою сторону подтверждал её непосредственное участие в диалоге, что до последнего оставалось под сомнением. Она сидела на передних рядах, несколькими метрами ниже. Белокурые волосы, затянутые в хвост на затылке, взметнулись, когда, прильнув к Коннектору, её фаланги принялись элегантно возиться с небольшой клавиатурой. Я заметил, что в этот момент она клала устройство на стол и старалась оперировать преимущественно указательными и средними пальцами, иногда привлекая к делу безымянный, а пробел ставила ребром большого. Интересно. Безусловно, клавиатура до боли походит на библиотечную печатную машинку, только я никогда не пробовал использовать её таким образом, в основном тыкая лишь большими пальцами. Но и само устройство принято держать на весу, а не укладывать на поверхность. Интересно, сама ли она дошла до такого варианта? Трель Коннектора пронеслась по лекторию и утонула в гуле сотни подобных звуков. Преподаватель опаздывала, а у студентов накопилась масса тем для общения за выходные. Примечательным было то, что никто не пытался пользоваться голосом, даже сидя рядом с собеседником. Несколько лет назад это было немыслимо, до Коннекторов общение пестрило своими красками, хотя для меня больше походило на бессвязный бубнёж. Сейчас же… Я даже не прочитал, что она прислала! Рой мыслей, как обычно, поглотил всякое внимание. «— Макс, мне сл*шком много нужно тебе сказать, потому прошу дождаться вечера! А ещё — что бы я не говор*ла, сейчас, пока нас слышат все он*, закл*наю тебя держаться. Это может звучать оскорб*тельно, но я не могу столь беспечно подвергать нас опасност*, вслух я скажу то, что моё сердце * разум н*когда бы не про*знесл*.» Это… было довольно эмоционально. Не думал, что Анна Йохансон способна на такое. Да, мы познакомились ещё во время переезда нашей семьи в Портленд, она любезно предложила свою помощь в адаптации к новым условиям жизни, однако вскоре выяснилось, что подобным образом можно было заработать недостающие эгалитарные баллы, способствующие продвижению в Палаты Единомыслия. Всю процедуру она зачитывала наизусть, даже не прибегая к пособиям, однако не испытывала при этом никаких эмоций. Она полюбилась мне не столько своей восхитительной внешностью, впрочем, даром зрения я обладал с рождения, и не мог отвести от неё глаз, но именно ум и рассудительность, рациональность изложения и понимание сути рассказанного заставили мои чувства содрогнуться в порыве неслыханного влечения. Общение с ней, столь краткое и, в некоторых смыслах, дозированное, проходило зачастую в спешке, поскольку её график не позволял выделить на это больше времени. И ей этого было достаточно, чтобы довольно ёмко, систематизировано изложить материал так, чтобы я его понял. Я не был единственным, кто переехал сюда в те годы кризиса. Бомбы тогда упали неожиданно и унесли бессчётное множество жизней, семьи военнослужащих Протектората экстренно эвакуировали и расселили в соседние штаты. Однако достаточно о грустном. Моё декадентское настроение зачастую уводит в сторону от настоящего, обращая память к проблемам давно минувших дней, хотя без них, думаю, не было бы этого самого настоящего. Горькие воспоминания прошлого — это мощный мотиватор для изменения будущего. Тьфу, хватит! Пора бы ответить на сообщение, пока миссис Кларисса не явилась с требованием предъявить результаты трудов по литературоведению Единомыслия. «— Я буду ждать.»

***

Сердце ёкнуло, когда в конце лекции прозвучала моя фамилия. Признаться, я даже не слышал, о чём шла речь всё это время. — Макс, я к тебе обращаюсь! — вновь повторила миссис Кларисса, строго глядя на часы лектория, — Ты можешь представить свою работу. — Понимаете, я… — слова звучали настолько необычно, что можно было усомниться, будто мои голосовые связки поучаствовали в их сотворении, — не уверен, что… — Трус! — тихо, но довольно отчётливо бросила Анна, брезгливо вздёрнув бровь. Её свита издала надменный хохот, моментально подавленный взглядом преподавательницы. — Мисс Йохансон, возможно Вы желаете представить свой вариант? — эта фраза заставила Анну проглотить последующие оскорбления в мой адрес. На её покрасневшем от стыда и злобы лице читалось искреннее презрение. Видимо, наша отличница, как и многие присутствующие, не сумела должным образом подготовиться. Что ж, за выходные я всё же набросал несколько проникновенных строк, которые могут прийтись по душе искушённому литературоведу вроде миссис Клариссы, и уже через мгновение, когда я встал со своей скамьи, лекторий утих, избегая любого возможного шанса на насмешку. Это было похоже на бросок вызова закрепившимся устоям, несмотря на бешено колотящееся сердце и затуманенный взор, я направился к сцене, с которой вела лекцию преподавательница. В руках, изрядно потеющих в данный момент, была черновая версия тридцать восьмой записки, написанной за выходные. Встав подле лектора, я раскрыл лист и попытался вчитаться в свой же почерк. Учитывая обстоятельства, он казался максимально чуждым, всеми силами противящимся прочтению. Выдержав необходимую паузу и буквально на ходу заучив первый абзац, я разомкнул губы, уже формируя первый звук, как вдруг раздался звонок окончания лекции. Сердце не знало, как вести себя в данной ситуации, потому решило действовать стандартно — хаотично стучать с разной скоростью и тональностью, не попадая ни в один из общепринятых ритмов. — Все свободны, — констатировала миссис Кларисса, не без удовольствия наблюдая, как меня трусит. По её мнению, страх должны испытывать все, в то же время, наказание без поощрения работает лишь наполовину, — плюсик за смелость, Макс, продолжишь завтра на этом же месте. Уверена, нам есть что послушать. — Безусловно, — подтвердил я скорее себе, чем ей, а вскоре удалился от лектория с завидной даже для Дирка и его бейсболистов скоростью. Остатки занятий прошли спокойно. Как и говорилось в сообщении, Анна меня не жалела во всех смыслах.

***

Вечер. Время, когда сознание начинает рисовать картины грядущего — благого, или же худого, большинству из нас никогда не станет ведомо. Занятия кончились, и мы с Мэтом двигались в сторону дайнера «Свобода», расположенного на пересечении Взгорского проспекта и улицы Палат. Его даже уговаривать не пришлось, закинуться убийственной дозой холестерина входило в его планы с самого утра. Мы оставили велосипеды у университета и прошли весь путь пешком. Перекрёсток выглядел пустующим, даже светофор не видел смысла спешить в данных обстоятельствах, потому мерно отсекал биения сердца своим сверхточным хронографом. Анна стояла на другой стороне дороги, её волосы легонько колыхались под действием раннего весеннего ветра, а грудь вздымалась от учащённого дыхания. Она выглядела сама не своей, постоянно озиралась и поглядывала на часы Коннектора. Либо ожидала сообщения? Я не писал ей с самого утра — не было времени и возможности. В какой-то момент Мэт икнул настолько громко, что сумел привлечь её внимание. Сперва Анна удивилась, но после выдохнула и улыбнулась. Она совершила несколько шагов. Замерла, после чего, поддавшись неизвестному наитию, шагнула ещё раз. Не успел я улыбнуться в ответ, как её тело подалось в сторону и сложилось пополам, приводимое в движение столкновением о капот спорткара. Водитель даже не понял, что случилось, но инстинктивно ударил по тормозам, вызывая тем самым дикий скрип колёс о дорожное покрытие и хруст костей. Кожа лопнула во множестве мест, открывая путь к плоти и крови, размазываемым по дороге протекторами спортивных колёс. В какой-то момент всё тело скрылось под автомобилем, подскочившем на нём, как на какой-то незначительной преграде. Мой вопль ужаса звучал против воли. Воля в принципе покинула хрупкое тело, подавшееся вперёд, интуитивно желая помочь. Кровь, повсюду кровь. Обрывки воспоминаний подсказывали, что мои руки пытались скрепить останки расколотого черепа, вернуть в него вытекшие и размазанные по асфальту мозги. Меня оттаскивали. Мэт, либо кто-то из других присутствующих. Кажется, я прокусил чью-то руку, пытавшуюся отнять у меня Анну… то, что от неё осталось. Рыдая над её внутренностями, я утратил какую-либо связь с действительностью. Поверить в произошедшее сейчас было не реально, даже найдя почти неповреждённый глаз и вернув его на место, мне не удалось избавиться от ощущения неправильности. На черепе, пускай и искорёженном, должно быть лицо, а не следы протектора! НЕТ! ЕЁ БОЛЬШЕ НЕТ! Выкрикнул я это, или бессвязно промычал, узнать так и не получилось, тьма опустилась на сознание, заволакивая любые попытки восприятия действительности. Ощущалась лишь боль. Кажется, меня ударили полицейской дубинкой по затылку.

***

Сон лечит. Это утверждение многие озвучивают в отсутствии действенных средств вмешательства, и всё же… Сон на самом деле лечит — идёт восстановление сил организма, активное образование новых нервных клеток. Это полный отдых и возвращение сил, освобождение мозга от вредных токсинов. Он усиливает иммунитет, увеличивая количество белков острой фазы, ведущих борьбу с болезнетворными микроорганизмами. Вот только… мой сон таковым давно не бывает. Он несёт тревогу и боль, зачастую необъяснимую внешним воздействием. Какая драма может вызвать подобное у девятнадцатилетнего юноши? Не спрашивайте, объяснить подобное я не в силах, и ничего не могу с этим поделать. Удар по затылку вырубил меня на несколько часов, до сих пор я не осмеливался открыть глаза, чтобы понять, где нахожусь, хотя для этого было достаточно и других органов чувств. Запах стерильности, мерные попискивания оборудования, шёпот персонала… я в больнице «Ангела Жизни Освенцима», её основал сам доктор Менгеле, один из родоначальников Доктрины Единомыслия, перебравшись сюда более двадцати лет назад. Страх открыть глаза был не в последнюю очередь продиктован принятием действительности. Я не могу… не хочу верить, что Анны больше нет. Это не может быть чем-то иным, чем кошмаром. — … прекратите! Я Вам не позволю! — этот голос звучал так трезво. Сегодня мама не пила джин? Хотя откуда мне вообще знать, когда это — сегодня? Без сознания я пробыл… не могу сказать, не уверен, поскольку слышал звуки полицейских сирен, скорой, временами отключался, потом меня сильно мутило и даже сквозь веки ощущался яркий свет. Возможно, у меня сотрясение, но это такая мелочь по сравнению… — Мэм, мы обязаны провести расследование, — этот голос прервал мою мысль, он звучал уверенно и спокойно, даже, сказал бы, успокаивающе. — Мой сын тут ни при чём! — вновь прокричала мама, она была сильно взволнована, — Вы не имеете права! — Мэм… — офицер сделал паузу, очевидно, чтобы взять её за плечо в успокаивающем жесте и понизил голос, — он был на месте преступления, он свидетель, мы всего лишь хотим задать несколько вопросов, Вам не о чём беспокоиться. — Да хватит, Джон! Она этого не стоит! — третий голос, высокий, если не сказать писклявый, — Пацан надругался над останками — это все видели! — ЧТО?! — ахнула мама. — Билл, не надо… — тот, спокойный голос, кажется, он пытается разрядить обстановку, но его напарник против. — Ублюдок ковырялся в черепе бедняжки, бубня что-то, а потом вопя! Он из люциферан, или, чего хуже, христиан! По законам штата он должен понести наказание! — Билл! — тон стал грозным, властным, — Выйди! — Да чёрта с два, Джон! — визг был невыносим, — А ты спроси, спроси, кто его отец, а? Не знаешь? А у него австрийские корни, понимаешь, о чём я, да? — Билл, твою ж… — Нет! Нет-нет-нет, тут уж тебе крыть нечем, — ладно, этот момент меня заинтересовал, хотя не могу сказать, что по нраву будет вновь слышать о… — Африканские фюрер тоже когда-то был австрийцем! — да, это именно та байка, о которой я подумал, до чего же он предсказуем. — Офицер Шпигель, выйдите прочь! — взревел потерявший над собой контроль Джон, — Мэм, прошу прощения за его поведение, он ветеран войны и привык во всём винить… — Австрийцев, я поняла, — всхлипывая, ответила мама. Она принялась плакать, сев на стул возле моей койки и взяв меня за левую руку. Её ладони были тёплыми, если не сказать горячими. Оставшийся детектив, а, подозреваю, именно такая должность у него должна была быть, чтобы отсылать офицеров, взглянул на меня. Не знаю, как, но я почувствовал эту тяжесть. Он смотрел с целью, ускользающей, на данный момент, от восприятия. — Ваш сын, — начал он своим успокаивающим голосом, — бросился на дорогу сразу после того, как его однокурсницу сбил её парень, Дирк Хаузер. ЧТО?! Не знаю, заметил ли кто-то, но меня изрядно передёрнуло. Неужели Анна действительно боялась его из-за угрозы жизни, но что между ними случилось? Стоп. Её сбил Шевроле Камаро, а Дирк катается на отцовском Форде. — Он угнал спорткар, — ага, вот оно что, — и, находясь под действием психотропных веществ, совершил наезд на мисс Йохансон. Макс находился на другой стороне дороги и… — в этот момент он, видимо, взял маму за руку, — полагаю, хотел оказать помощь потерпевшей. Вот только было уже поздно. Не знаю, услышали ли они мои подавляемые всхлипы, заметили ли дрожь тела, силящегося скрыть признаки нахождения в сознании, но готового в очередной раз впасть в истерику из-за несправедливой, невообразимой утраты. — Это мой номер, — Джон дал маме визитку, — наберите, когда Ваш сын… гхм… придёт в себя и будет в состоянии дать показания. Свидетельские показания. — Хорошо, — она приняла карточку и подождала, пока детектив удалился, — Макс, поехали домой. Актёр из меня никакой, Джон наверняка заметил всё и решил дать мне время. Но не думаю, что когда-нибудь хватит сил на личное общение. Боль утраты сводит с ума.

***

Чувства подвели меня и ощущение времени утратило силу, казалось, с момента «аварии», как её обозначили правоохранители, чтобы избежать ненужной паники, прошло несколько дней. На самом же деле постовой оглушил меня дубинкой в пять вечера, а уже в восемь мы с мамой вернулись домой. После этого она взялась за джин, а я отправился в душ, в надежде смыть с себя последствия дня, затем попытаться уснуть по-настоящему. Мысли не позволяли сознанию отключиться. В моём сердце была пустота, и лишь разум заполнен гипотезами, версиями, вариантами. Что заставило Дирка так поступить? За что он… почему он лишил меня Анны?! Беспокойно ворочаясь, периодически вставая и ходя взад-вперёд, я встретил рассвет вторника. Сумерки отступили, предоставив свету возможность предстать во всей красе. Это наблюдение неожиданным образом отвлекло меня от кончины дорогого человека и, несмотря на горечь в душе, открыло понимание того, как следует продолжить записку. Стремление завершения творения отогнало прочь усталость и скорбь. Вдохновение питалось — пожирало, рвало на части эмоции и неприятные воспоминания, сжигало их. Порыв творить был столь силён, что даже боль в затылке утихла, давая время для изложения идей на бумаге.

***

Я стоял посреди лектория и декламировал строки, написанные несколько часов назад. Меня обуяло воодушевление, которое передавалось и всем присутствующим. Они восторженно, раскрыв рты, наблюдали, за каждым словом, слетающим с моих губ. Мне всё же удалось зацепиться за эмоции и преобразовать их, создать новую точку зрения, мнение. Добровольный уход из жизни в моём тексте воспринимался не просто в порядке вещей, но и знаменовал необходимый виток существования, нацеленного на улучшение благосостояния и нравственного расцвета. Страх покинул меня, речь была уверенной, без неловких пауз. Даже не думал, что обладаю такими ораторскими навыками. — … на сим вынужден прерваться, дабы свершить задуманное. Не печальтесь, лучшее впереди. Сила в Единомыслии! — последнего не было в записке, но, думаю, так должно звучать лучше. Миссис Кларисса выглядела поражённой. Как и остальная сотня присутствующих. — Макс, я… — она не нашла слов, чтобы выразить восторг моему мастерству, — как ты… да что с тобой не так?! — Что? — не понял, о чём это она? — После случившегося… так надругаться над ситуацией. — Но я же всего лишь выполнял персональное задание — написать записку самоубийцы! — Это какая-то жестокая шутка? — у миссис Клариссы полились слёзы, — У всех было одно и то же задание — анализ биографии основателя университета, Карла Густава Эмиля Маннергейма. Я взглянул в зал, полагая, что они участвуют в этом розыгрыше и сейчас хихикают. Понятно же, что нынешний спектакль устроен преподавательницей, чтобы поддеть меня, уязвить мастерство. Я уверен… уверен, что задание было… Нет. Не может быть. Почему они все в слезах? — Не понимаю… — я попытался вглядеться в задние ряды, — а где Мэт? Он подтвердит мои слова, задание было написать записку самоубийцы. — Кто такой Мэт? — непонимающе спросила миссис Кларисса. Выйдя из наступившего ступора раньше остальных, я молча собрал вещи и удалился из лектория под всхлипы однокурсников. Она не может не знать Мэта, мы же учимся тут уже… а задание? ОНА его дала! Я точно помню! Да что с ними всеми такое? От пропажи друга и странного поведения студентов меня отвлекла трель Коннектора. Активировав экран, я едва устоял на ногах. Поджилки затряслись, а руки вспотели, сердце не находило себе места. Сообщение от неизвестного контакта: «— Я ждала тебя весь вечер. Почему же ты не пр*шёл?»

***

Глава 4

Завершение соединения

Не припомню, чтобы мне доводилось пребывать в настолько подавленном состоянии когда-либо. Получить сообщение от мёртвого человека — это… Нет, я понимаю, что скорее всего она отправила его, ещё будучи живой, но что-то помешало ему достичь моего устройства. И всё же, не могу сказать, что от этих выводов становится легче. А ещё страшнее то, что хочу ответить. Излить свои волнения и недоверие, поинтересоваться об истинных мотивах встречи, попытаться помочь. Происходящее не укладывается в голове. Я попытался отыскать в Грид Мэта, но поиск ничего не выдал. Не может такого быть, мы же общались вчера! Чёрт, да что творится?! Мир сошёл с ума! А раз так, то почему бы не ответить мёртвому человеку? «— Прост*, не успел. Направляюсь туда прямо сейчас!» Отправлено, и… прочитано! Да что за шутки?! А, понял, наверняка Коннектор Анны попал в руки спецотдела полиции, и они начали возиться с ним. Но как смогли обойти ввод персонального кода? Неужели у них есть такая возможность вопреки заявлениям Палат Единомыслия? Так или иначе, желудок напомнил о том, что я не ел более чем сутки. Отправиться в тот самый дайнер? Дикая мысль, но от неё никуда не деться. Я взял велосипед и поехал.

***

Улица казалась такой же безмятежной, как и вчера, до происшествия. Дорогу помыли, а сбитые знаки и светофор заменили, ничего не свидетельствовало о случившемся. Люди бодро ходили по своим делам, периодически обращаясь взорами к Коннекторам — получая сообщения, либо ища информацию, а также сверялись картой — приезжих в городе хватало. Дайнер «Свобода» пестрил вывесками и агитплакатами, являвшимися напоминанием о том, что война во Вьетнаме никуда не делась, несмотря на царящий в округе мир и благоденствие. Пропаганда из этого заведения сочилась сильнее, чем из экранов телевизоров и Коннекторов Грид вместе взятых. Даже блюда носили соответствующие обстановке названия. — Нам порцию гуков во фритюре и Камбоджийский полдень! — весело заказала парочка пенсионеров креветки и бургер-меню. — С «бомбардировкой»? — улыбаясь, поинтересовалась девушка-официантка. — Двойной, пожалуйста! — а старики не боятся последствий воздействия восточного соуса на желудки. Мне он всегда казался чересчур острым. Из динамиков телевизора в этот момент доносился патриотический марш и мастер-сержант, вроде того, что проводил учения в пятницу, агитировал вступать в армию: «— Здесь нет никакой расовой дискриминации! Мне насрать на черножопых, жидов, на макаронников, и на латиносов. Вы все здесь одинаково никчёмны. И именно вы нам нужны!» Разумеется, слова были другими, но смысл именно таков. Я взял Данангское специальное за пол марки — меню из бургера с томлёной говядиной и содовой «Свобода», и сел за столик подальше от входа. Несмотря на голод, глядеть в окно, за которым погибла Анна, было выше моих сил и аппетит угасал сам собой. Но от истощения организма никому бы лучше не стало, потому я вонзил зубы в булочку и, откусив, принялся медленно жевать, мрачно смотря перед собой на пустующее место за столом. Вчера на нём могла бы сидеть она. Еда быстро закончилась, а желания уходить не было. Я сбежал с занятий в самом разгаре дня и возвращаться туда не собирался, как и домой — было слишком рано. Взял ещё содовой и вернулся за столик как раз вовремя, чтобы услышать трель. «— Ты уже на месте?» Это перестаёт быть совпадением. Кто-то надо мной издевается. Хотя… по чём мне знать, что этот неизвестный контакт в самом деле принадлежал ей? На всякий случай, я зашёл в Грид и инициировал поиск. Пользователь Анна Йохансон не найден! Стоп, да как такое возможно?! Даже если она умерла, информация об этом не могла обновиться так быстро, к примеру, мать мистера Шеффилда, по его словам, ещё неделю отображалась в списке контактов, пока не прошло захоронение и её запись отключили от Сети. Если только… с моим Коннектором что-то не так и он в самом деле воспринимает Анну неизвестной? Но кто же тогда отправил это сообщение? «— А, в*жу, ты с*д*шь за стол*ком, пьёшь содовую.» «— Да, жду тебя. Ты где?» Мне надоели эти надругательства, потому решил встретиться с шутником лицом к лицу и потребовать ответа! «— Я… Макс, я мертва.» «— Знаю! Анна пог*бла вчера, я это в*дел! Кто ты, чёрт тебя дер*, почему ты пр*творяешься ею?!» «— Ты всё в*дел, но пока н*чего не понял. Как я могу доказать, что это на самом деле я?» Я в бешенстве швырнул Коннектор на стол. Такой наглости, такого пренебрежения и надругательства над памятью о безвременно ушедшей возлюбленной нельзя было ожидать и от злейшего врага. Что ж, ладно! Хорошо! Поиграем в эту игру, ублюдок, кто бы ты ни был, или была! «— Вспомн* нашу вторую встречу, что тогда про*зошло?» «— Ты много нервн*чал, потел, ты хотел пр*знаться в любв* — это было заметно. Но так * не реш*лся. А потом я показывала город, мы случайно встрет*л* бродячую собаку, она к*нулась на нас, ты реш*л по*грать в героя * встал на пут*. Тогда она укус*ла тебя за правую *кру, кров* не было в*дно, но после этого ты ещё неделю хромал. Отказался *дт* в больн*цу, мол «отец запрет*т гулять, есл* узнает». Такой глупый, но такой м*лый.» Я никому не рассказывал об этом случае, даже Мэту! Чёрт-чёрт-чёрт. Либо схожу с ума, либо… либо мне отвечает умерший человек. Нет, это невозможно. Переутомление — всё дело в этом. «— Я дам тебе время на осознан*е, уверена, оно тебе нужно. Да, ты общаешься с мертвецом. Жаль, очень жаль, что мы не успел* поговор*ть пр* ж*зн*, я так корю себя за это, но н*чего уже не *справ*ть. В этом отношен**, во всяком случае. Ты всё ещё нужен мне для одного дела. Как будешь готов — нап*ш*.» Не найдя слов, я решил последовать совету, как бы абсурдно это не звучало. Кто бы не писал, или писала эти сообщения, они правы — мне нужно время. Допив содовую, я отправился к дому Мэта, узнать у его родителей, почему его не было на занятиях, и куда он пропал из Грид.

***

Педали завершили обороты за пару домов от жилища моего давнего друга. На его газоне я заметил человека в серо-синей строгой форме, неопределённого подразделения… правопорядка? Никогда такой не видел. Это мог быть как спецотдел полиции, так и проверяющий войсковой почтовой службы. Никаких шевронов и опознавательных знаков, кроме небольшого значка, стилизованного под флаг Протектората. Его я заметил лишь когда приблизился почти вплотную. Мужчина занимался машиной — проверял содержимое багажника, периодически отмечая что-то в своём блокноте. Судя по всему, это отец Мэта. «Майор Смит» внезапно возникло у меня в памяти выражение, часто употребляемое моим другом. Этому мужчине подходило данное прозвище как никому другому — высокий, крепкий, с по-военному строгой причёской и выправкой. Не зная, как обратиться к нему, я мялся и молча смотрел, как вдруг он глянул на меня своими суровыми, холодными глазами. — Чего тебе, парень? — Ми-стер Смит, я… — слова застревали в горле, странно было слышать свой слабый голос. — Говори внятнее, кто ты и чего хочешь? Почему не в университете в такое время? — Я… Макс, друг Мэта, он… мистер Смит, где он? Его не было на занятиях, в Грид учётная запись перестала существовать… скажите, что с ним случилось? — мой растерянный взгляд умолял, жаждал объяснения происходящего куда больше, чем речь. — Кто такой Мэт? — озадаченно спросил мужчина. Кажется, это сбило его с толку. Меня же шокировало ещё сильнее то, что он не помнит своего сына. Как и миссис Кларисса. И все учащиеся. Как и Сеть. На мгновение я задался вопросом, не ошибся ли домом? Нет, не ошибся, я провёл тут не меньше времени, чем в своём, неоднократно оставался ночевать, правда ни разу при этом не пересекался с родителями Мэта. Он постоянно говорил, что отец на работе, а мать регулярно прохлаждается в общественном центре. Но илоты, занимающиеся живой оградой, меня явно помнили, одна из них даже улыбнулась, слегка поклонившись в восточной манере, когда проходила за инвентарём. Этот жест заметил и мистер Смит. — Кто ты, говоришь, такой? — он слегка прищурился, отложил блокнот в открытый багажник и достал свой Коннектор, принявшись набирать что-то на клавиатуре. — Мне… мне надо ехать, простите за беспокойство, — слегка запнувшись, я сел на велосипед и начал крутить педали. — Парень, постой, — услышал я вслед. Отец Мэта не стал пытаться догнать меня. Казалось, при необходимости, он сможет найти меня в любое время и в любом месте, ему не нужно было спешить. Обернувшись на мгновение, я заметил, что мужчина приложил свой Коннектор к уху и начал что-то говорить, как в телефонную трубку. Не может быть! У него новая модель, которую планировали к запуску только через два года! Кто же такой этот «майор Смит»?! С этой мыслью я ускорился, потому что не знал, что от него ожидать и как на это реагировать. Он не помнит своего сына… Проехать я смог ровно до следующего перекрёстка, пока дорогу не перекрыли две полицейские машины. Они словно ждали меня там. Офицеры вышли и положили руки на табельное оружие, готовые применить его, стоит мне хотя бы подумать сделать что-то не то. Немая сцена длилась несколько мгновений, затем шаги позади вернули мне ощущения. Это был отец Мэта, он шёл не быстро, уверенно и почти расслабленно, опустив руки в карманы брюк. — Что ж, Макс, думаю, нам стоит проехать в контору и задать тебе пару вопросов, — Смит кивнул одному из офицеров, тот приблизился и потребовал от меня пересесть в машину, — я закончу здесь и приеду через пол часа.

***

Здание, в которое меня доставили, чем-то смутно напоминало общественный центр — такое же серое и безликое строение, единственным бросающимся в глаза отличием была крыша, утыканная, подобно иголкам дикобраза, россыпью мачт и антенн-усилителей самой причудливой формы. Офицеры полиции лишь привезли меня, после чего передали в руки местных сотрудников в такой же форме, как мистер Смит. Внутри, за толщей стен, развернулся серьёзный контрольно-пропускной пункт, на входе меня обыскивали и заставляли проходить сквозь какие-то пищащие арки, кажется, это называется металлодетектором. За просторным холлом расположился спуск в сеть множества переплетающихся коридоров и переходов, запомнить путь мне так и не удалось, так что не смог бы без посторонней помощи выйти наружу. Меня трясло. Все вещи, осмотренные при входе, остались при мне — это слегка успокаивало, придавало подобие уверенности. И всё же, несмотря на отсутствие наручников, я ощущал себя заключённым. Изредка встречающийся персонал, казалось, не обращал на меня никакого внимания, а двое сопровождающих не были похожи на конвоиров. Не представляю, как люди смогли запомнить весь запутанный маршрут — самый настоящий лабиринт. Молчаливый лабиринт, поскольку во время движения не было слышно ничего, кроме шагов. В конце одного из коридоров находилась простая белая дверь с номером сто один. Это была финальная точка пути. Внутри расположилось небольшое помещение, примерно пять на пять ярдов, с металлическими стенами, сама дверь изнутри тоже оказалась покрытой толстым слоем свинца. По центру стояло кресло, освещённое ярким лучом прожектора с потолка, вокруг расставлены измерительные приборы, экраны и датафакс, на ленте которого были запечатлены витиеватые графики и изображения. За одной из кафедр стоял человек в лабораторном халате, маске и шапочке, из-за которых определить мужчина это или женщина становилось невозможным. Сопровождающие провели меня к креслу и усадили в него, зафиксировав руки и ноги. На голову накинули обруч с дюжиной проводов, уходящих куда-то за спинку, к вычислительным машинам, мерно гудящим в ожидании жертвы. Да, именно жертвы. Я ощущал себя как приговорённый к цензуре на электрическом стуле. Волнения и страх накатывали и сменялись немым ужасом, за всё это время никто, включая меня, не произнёс ни слова. Сотрудники этого здания явно не нуждались в обсуждении своих действий, особенно перед посторонними. Они работали слаженно и чётко, каждое движение преисполнено уверенности, прецизионной аккуратности. Видя страх в моих глазах, один из сопровождающих улыбнулся и похлопал меня по плечу. Это должно было ободрить, но возымело совершенно обратный эффект, сердце перестало выплясывать чечётку, оно замерло на секунду, растянувшуюся в вечность. Люди в форме вышли, остался лишь человек в халате. Всё-таки это была женщина — запах духов «Аромат Свободы» выдал, у мамы такие же. Она включила прибор за своей кафедрой и датафакс принялся печатать. Из-за зафиксированной головы я не смог увидеть, что он выдаёт, женщина тем временем крутила ручки и щёлкала переключателями. Внутри моей головы нарастал гул — я не слышал, а чувствовал его, как нечто, сперва скребущее по мозгу, а затем давящее, переходило в какое-то новое, ранее не испытанное ощущение и… это было чудесно. Не знаю, сколько длилась процедура, но на последнем этапе мне хотелось, чтобы она не прекращалась никогда. Тепло разлилось по всему телу, нервные окончания торжествовали, даже сердце выравнивало ритм, опускаясь до минимума ударов, либо мне это показалось таковым. В какой-то момент окружающая обстановка перестала пестрить той гаммой безысходности, как когда впервые вступил в эту комнату с номером сто один. Расслабиться и получать удовольствие помешала открывшаяся дверь. На пороге стоял отец Мэта, его холодный взгляд возвращал в суровую реальность. Он зашёл и закрыл за собой дверь, после чего направился к датафаксу, изучая распечатки. — Каков фактор парадокса? — первые слова, услышанные в здании, звучали так, будто звуки не должны были принадлежать этой реальности. Они оказались противоестественны тому состоянию, в которое я был погружён. — Двенадцать единиц, повышается, —- ответила женщина, у неё был приятный голос, выражающий заботу, а заодно и восторг, — вполне может достигнуть… да, определённо будет двадцать один, если не больше. Мистер Смит покачал головой, детально изучая графики. — Интересно. Как его упустили? Судя по профилю Грид, эгалитарных баллов ему едва хватает на университет. Стоп, почему он нас слышит? — мужчина отложил распечатки и склонился, уставившись мне в глаза. — Уровень влияния почти на пределе, Вы уверены? — удивилась женщина и принялась крутить ручки. — Его зрачки расширяются и сужаются при произнесении слов, взгляните сами. Макс, ты меня слышишь? Моргни, если да. Я моргнул. Не знаю, почему, но мне внезапно захотелось доказать этому человеку, что я не представляю угрозы и он может уйти, чтобы я продолжил наслаждаться экзальтацией. — Силовые контуры в порядке, поток блокируется успешно, почему остались реакции, я не могу сказать, — возбуждённо отрапортовала женщина, — но… фактор перевалил за сорок. Впервые такое вижу. — Продолжайте, — Смит выпрямился, достал из кармана Коннектор и принялся набирать сообщение. Через несколько секунд устройство тихо зажужжало, словно в него был встроен вибромотор. Но типичной трели не прозвучало, складывалось ощущение, что у него существует беззвучный режим работы, — Штерн рекомендует использовать третий режим. — С него и начала, — в этот раз голос звучал испуганным, — уже шестьдесят и продолжает расти. — Выключайте немедленно, — властно скомандовал мужчина, — это становится опасным. — Я не могу, катушки будут разряжаться несколько минут! — Ми-стер Сми-ит… — промычал я. — Он может говорить?! — поразилась женщина. — Тихо! — рявкнул мужчина, у него из носа начинала течь кровь, — Да, Макс, я тебя слушаю. — Что случилось… с Мэтом? Он же… Ваш сын… вы не можете… не знать… — я начинал терять сознание, но пытался держаться. — Макс, — Смит достал платок и грубо вытер кровь, она стала литься обильнее, у женщины под маской также проступало алое пятно, — моего сына зовут Марти! Что?! Нет, этого не может быть! Я… я же уверен… Мэт… его зовут Мэт! — Сто! — жалобно прокричала женщина и кинулась к двери, стараясь убежать как можно дальше отсюда, но мужчина схватил её и силой вернул за кафедру. — Выключайте! Сейчас!!! Я перестал воспринимать что-либо из последующих событий. Люди суетились, их становилось больше. Чувство экзальтации завершилось и меня бросило в суровую, гнетущую атмосферу безымянного подземелья. Держаться дальше не было смысла, я устал, как никогда до этого, оставалось надеяться, что удастся проснуться в мире, в котором не будет этой бессмыслицы.

***

Глава 5

Вне сети

Фактор парадокса. Термин, употреблённый Смитом, был смутно знаком, но никак не давал понимания, где и когда я мог его слышать. Женщину испугали сто единиц, и мне кажется, что измерительный аппарат удалось отключить лишь на полутора сотнях… или больше? На удивление, я не отключился, правда пребывал в таком состоянии, когда сложно было реагировать на какие-либо посторонние раздражители. Податливость сознания и готовность подчиняться могут стать залогом моего выхода на свободу — вот вокруг чего вращались мысли в последнее время. Впрочем, никто не говорил, задержан ли я и что со мной будет дальше, думаю, они сами ещё не до конца понимают, поскольку машину удалось выключить седьмому человеку, сумевшему добраться до кафедры, все остальные быстро падали, теряя сознания. Первой стала женщина-лаборант — она поддалась неконтролируемой панике, которую никак нельзя было ожидать от профессионала её уровня, иные, как я понял, здесь не работают. Мистер Смит же успел подать тревогу, прежде чем рухнул на свинцовый пол, продолжая целеустремлённо тянуться к аппаратуре. Потом меня перевезли в медицинское крыло, на этот раз даже удалось запомнить маршрут. Раствор из капельницы, призванный «вернуть пластичность и цельность разума», подключённой к вене, приятно холодил руку, расслаблял. Минуты сменялись часами. — Что такое фактор парадокса? — поинтересовался я, когда в палату зашёл мистер Смит. Он успел привести себя в порядок и выглядел готовым к действию. — Я не в праве рассказывать об этом, по крайней мере сейчас, — он сверился с Коннектором, - ты же мечтаешь о Палатах Единомыслия, да? Но судя по баллам, ничего тебе не светит, положи хоть всю жизнь служению литературе и наукам. Это не моё личное мнение, а совокупность факторов, на которые лишь ты способен влиять. Эгалитаризм Протектората Единых Штатов построен так, что каждое твоё действие и противодействие оцениваются, и в последнее время за оценку отвечает система Грид. Она нацелена не на тотальную слежку и контроль, как можно подумать сперва, нет. Она должна дать человеку то, чего он заслуживает, на что в принципе может претендовать в своей жизни. Происшедшее сегодня для тебя имеет как положительные, так и отрицательные последствия, напрямую влияющие на итоговое количество эгалитарных баллов. Но сейчас я не могу об этом рассказать так детально, как тебе хотелось бы. Мы отпустим тебя домой. Твоя жизнь продолжится на том же моменте, за исключением нескольких часов, ушедших на восстановление твоего здоровья до приемлемого состояния. Мы не имеем права держать тебя здесь дольше — наша работа лишь своевременно скорректировать твой профиль Грид, чего не сделали в Балтиморе, в виду его уничтожения. Однако я убеждён, что мы встретимся ещё раз и разговор продолжится. Возможно, при иных, менее приятных обстоятельствах. Я слушал и старался впитать каждое слово. До боли интересовала последняя сказанная Смитом фраза — о каких обстоятельствах он вёл речь? Ему известно что-то, что должно произойти, или была просчитана лишь возможность этого на основании множества, ведомых лишь ему, факторов? Уверенность в том, что ничего, кроме беды, ждать не стоит, крепла с каждой секундой. Но не будучи законченным фаталистом, предпочту думать, что это лишь мои домыслы, ведь самое главное — меня отсюда выпустят. Постараюсь не вспоминать о том, что творилось в комнате сто один, что моего лучшего друга на самом деле зовут не Мэт, что Анна мертва… Нет, эта скорбь не скоро покинет моё сердце. Не уверен, что вообще когда-нибудь смогу «жить дальше», как советуют в таких случаях. Я до сих пор ощущаю её, отвергая саму суть произошедшего. Вот она сидит в компании своих друзей, общается, улыбается. Ради моментов, когда мог видеть улыбку на её лице я и собирался жить, теперь же… надо вернуться домой. В безымянном сером здании я пробыл почти до вечера и за этот день не выяснил ровным счётом ничего. Кроме!.. Я достал Коннектор, там скопились входящие сообщения от неизвестного контакта, впрочем, не думаю, что у меня хватит духа прочесть их сейчас, потому перешёл в раздел поиска и ввёл «Марти Смит». Вот он! Но нет, никакой переписки, никаких сведений о возможном общении. Однако Грид не отрицает его существование — хоть что-то, слабое утешение для того, кто, судя по всему, сходит с ума. Ведь это единственное логичное объяснение, разве нет? Если все факты против моей памяти, значит либо кто-то приложил колоссальные усилия, чтобы всё выглядело иначе, либо это я воспринимаю события иначе. Додумываю там, где не знаю истины, меняю воспоминания, чтобы это выглядело реальным положением вещей, чтобы сохранить свой комфорт и убеждённость правоты. Мысли, мысли. Куда же они заведут меня дальше? Нет, хватит, нужно ехать домой. Сотрудники неизвестного учреждения Протектората как раз выкатили из своего безликого фургона мой велосипед, прихваченный у дома Мэ… Смитов. Не знаю, как теперь переучивать имя лучшего друга, привычное и называемое мною на протяжении многих лет, потому пока буду обращаться по фамилии.

***

Закат в апреле — это нечто захватывающее и чарующее, он приковал всё моё внимание, облегчая ношу недавних событий. Алый росчерк в небе преломлялся множеством облаков, они окрашивались, перенимали и охотно впитывали его оттенок, становились серо-розовыми, больше всего напоминая при этом извилины мозга — некоего всевидящего сверх разума, наблюдающего свысока за моими невзгодами… когда же я перестану быть таким эгоистом? Даже природное явление пытаюсь поставить на рельсы и служить составом, движущим мои мысли и проблемы. Красивый закат и точка. Так стоит к этому отнестись, не иначе. Приехав домой, я обнаружил маму, спящую перед телевизором, пустая бутылка джина «Свобода» говорила о том, что до утра ей не будет до меня дела. Впрочем, не думаю, что что-то изменится с её пробуждением. В холодильнике было почти пусто — напитки и немного зелени. Интересно, она хотя бы давала похлёбку илотам? Порой забывала об этом по несколько дней, а сами они в дом попасть не смогут из-за ошейников с радиомаркёрами, если только не захотят расстаться с головами. Такое случилось в прошлом месяце на соседнем участке, мистеру Мейеру пришлось больше недели ждать замены, а тем временем самому стричь газон. Проверив их барак, я со спокойной душой отправился к себе — мама всё же позаботилась о наших бесправных работниках. По пути захватил из холодильника содовой «Свобода», в последнее время не могу уснуть без неё. Сев за стол и сделав несколько глотков, я достал Коннектор. Сперва руки тряслись, но совсем скоро уверенность вернулась. «Красивый закат и точка» — так же нужно отнестись и к сообщениям от мёртвой возлюбленной, правда? Возможность поговорить с «ней» — какой бы человек на самом деле не носил эту маску, делалось это для меня, что уже само по себе чудо, так что хватит жаловаться! Сообщений было немного: «— Помню, говор*ла, что должна дать тебе время, ждала, что ты сам нап*шешь первым… но…» «— В*дела, как тебя забрал* в контору. Я тоже там была однажды.» «— Тебе же понрав*лось, да? То, что он* делают в комнате сто од*н. Это было незабываемо, такой восторг, такая ч*стота мыслей и чувств — одна *з тех вещей, рад* которых сто*т ж*ть. А вторая… мне больше недоступна, как бы горько не было об этом говор*ть.» «— Но мне важно знать, что с тобой всё в порядке. Я волновалась.» Это было мило. Правда мило. А ещё ужасно — отчаяние и страх охватили меня после прочтения всех этих строк. Какой бы человек это не писал, он был в курсе всего, что со мной происходит. Кто-то следит за мной. Интерес взял верх, и я задал вопрос, который интересовал меня, если принять за чистую монету всё сказанное. «— Как мы общаемся, есл* ты мертва? От кого пр*ходят сообщен*я * почему *мя контакта помечено как не*звестное?» Положив Коннектор, я глотнул содовой и принялся ждать ответа. Звук трели раздался многие мгновения спустя. «— Макс, мне понятно твоё недовер*е. Я сама была в смятен**, когда пыталась со всем осво*ться… Не знаю, как объясн*ть… я вне сет* — это самое точное состоян*е, которое удаётся сформул*ровать на данном этапе твоего воспр*ят*я. Я могу оказывать воздейств*е на энергет*ческ*е * *нформац*онные поток*, могу в*деть тебя через пр*зму рад*оволн, через нейро*мпульсы твоего орган*зма. Но пр* всём этом, н* од*н *звестный человечеству *змер*тельный пр*бор не сможет меня засечь. Для общен*я с тобой я словно тяну за струны *злучен*е ретранслятора Гр*д, *скажаю с*гнал по которому про*сход*т с*нхрон*зац*я твоего Коннектора, отсюда * сбой с *менем контакта, ведь его техн*ческ* не должно существовать.» Это… объяснение, не спорю. Хотя в толк не возьму, почему… Стоп! Что-то тут не так! Я принялся писать ответ: «— Есл* пр*нять на веру всё сказанное, как ты объясн*шь то, что сбой был ещё когда ты… когда ты была ж*ва?! Я в*дел как ты смотрела на меня в ауд*тор**, как наб*рала сообщен*е, но уже тогда оно пр*ход*ло от не*звестного контакта!» «— Всё дело в том устройстве… *з комнаты сто од*н. После него со мной начал* про*сход*ть странные вещ*. Люди вокруг менял*сь, а я чувствовала то, что не должна была. Не уверена, что те, кто нас проверял, якобы для коррект*ровк* эгал*тарных баллов, сам* знают, что делает *х маш*на.» Я откинулся на стуле и припомнил последний разговор с мистером Смитом. Он говорил, что произошедшее должно отразиться на моём профиле в Грид, но я до сих пор этого не проверил. Закрыв сообщения и перейдя в персональный раздел, чуть не поперхнулся содовой. У меня было в тысячу раз больше баллов, чем когда-либо. Сердце заколотилось в груди, ведь одна из главных целей жизни была сегодня достигнута без каких-либо усилий. Согласно обновлённой информации профиля, я хоть сейчас могу войти в Палаты Единомыслия — стать частью силы, движущей Протекторат в будущее.

***

Метания, в которых пребывали душа и разум не сразу позволили вернуться к действительности. Рассказанное Анной, раз уж сошёл с ума, то предпочту верить, что это действительно она, относило меня к мыслям о череде событий, предшествовавших её гибели и началу всего, случившегося после. Она сказала, что люди стали меняться после посещения «конторы». А вдруг меняться начало не окружение, но мы сами? Что, если эта машина на самом деле и сводит людей с ума, а те, кто проводят оценку, даже не подозревают об этом? Или хуже того — они это делают намеренно и полностью в курсе последствий. Нет, не логично. Во всяком случае, с Мэтом нарушена причинно-следственная связь. Стоит посетить это заведение, когда стану членом Палат Единомыслия, тогда власть позволит открыть любые двери и получить необходимые ответы. Коннектор издал трель. «— В*жу, ты оцен*л *зменен*я проф*ля. Вынуждена огорч*ть, радост* тебе это не пр*несёт.» Что же ещё она может видеть, не прибегая к привычному пониманию «взгляда»? Это довольно пугающе. Но меня внезапно заинтересовал другой вопрос. «— Почему ты до с*х пор меняешь л*теру «*» на звёздочку?» «— Но ведь так ты * понял, что это я, разве нет? :-)» Последние символы ввели меня в ступор. Странный набор для конца предложения, хотя… это что, улыбка?! Впервые вижу, чтобы кто-то смог передавать эмоцию не текстом, а столь просто и кратко. «— Палаты Ед*номысл*я не то, чем кажутся. Ты не должен *дт* туда — это опасно. Не прощу себе, есл* позволю загуб*ть твою ж*знь… так*м образом.» «Таким образом»? Что это должно значить? «— Почему я должен отказываться от мечты всей ж*зн*?» «— Потому, что только так мы сможем быть вместе. Здесь. Вне сет*.» Чт… она это серьёзно? Нет, отказываюсь верить. То, на что она намекает… «— Ты хочешь, чтобы я умер?» «— Поверь, ты сам этого хочешь. Вспомн*, ты даже нап*сал зап*ску самоуб*йцы, деклам*ровал её на всю ауд*тор*ю, поверг всех в шок, но самое главное — ты был прав. В каждом слове, каждом доводе «ЗА». Он* ещё не осознал*, насколько твоя точка зрен*я верна. Уйт* на п*ке — вот то, чего ты желаешь больше всего. * твой п*к, по сут*, настал.» Я отбросил Коннектор, когда увидел это. Меня била дрожь. Достав из рюкзака мятые листы, перечитал то, что писал на них. Она… она права. Хуже того — я сам привёл неопровержимые доказательства её правоты, написав эти строки. В такие моменты чудовищно сложно спорить с самим собой, впрочем, я ещё даже не пытался. Взяв чистую бумагу, и снова глянув на то, что собирался опровергнуть, принялся выводить строки.

***

Близился рассвет. За прошедшие часы я исписал кипу листов, но ни на одном из них так и не родилось чего-то внятного, убедительного и неотвратимость вывода следовала из всех безуспешных попыток. Я действительно должен это сделать. Вынужден. Ради себя и Анны, поскольку без неё моя жизнь, пускай и в Палатах Единомыслия, не имеет значения. Звучит нигилистично и упаднически — да, вне всяких сомнений. Корю себя за то, что решаюсь на это с такими мыслями и настроем. НО! У меня внезапно появилась идея, которая должна была стать убедительнее любых возможных доводов. Отправил сообщение неизвестному контакту и принялся ждать. Мгновения спустя внизу раздался телефонный звонок — я рванул со всех ног, не думал, что у неё получится, но похоже был прав. Сняв трубку, сказал: — Алло! — Мы правда… могли общаться. Вот так! — голос дрожал от волнения, искажался и пропадал, но всё же это была она, — Почему я не сделала этого раньше? Ох, Макс, какая же я глупая! Едва держась на ногах от шока, я не смог больше сопротивляться. Нужно сделать всё как можно скорее. Мы будем вместе! Трубка выпала из рук, я быстрым шагом направился в гараж, затем опомнился, бегом вернулся к телефону и проговорил: — Я люблю тебя! Скоро мы встретимся там… где нет сети, — в трубке уже звучали гудки, но я был уверен, что она всё слышит. Ей удалось развеять все мои сомнения. В гараже лежал моток верёвки — самое очевидное средство, вряд ли смог бы себя порезать, или прыгнуть с крыши. Тем более, что для последнего пришлось бы ехать в центр города — слишком долго. Я быстро, как учил отец, завязал подходящий узел, перекинул верёвку через перекладину под потолком, второй конец зафиксировал, примотав к трубе котла — она прочная, должна выдержать мой вес. Кажется всё? Нет! Записка! Нужно оставить её на видном месте. Когда мама проснётся, она должна увидеть… не меня. Это разобьёт ей сердце, потому сперва пусть прочтёт и поймёт, что иного выхода не было. Уверен, после этого ей станет легче. Взлетев по лестнице, схватил мятые листы, как мог разгладил, стараясь не стереть текст, сложил в нужном порядке и тихо спустился в гостиную, где перед телевизором спала мама. Оставил их на столике, рядом с пустой бутылкой джина. Точно не пропустит, обратит внимание. Напоследок проверил Коннектор — новых сообщений нет, со старыми тоже какие-то неполадки, неизвестный контакт пропал, но мне уже всё равно. Нужно спешить. Я пару раз поскользнулся и чуть не сорвался со стремянки. Было бы глупо свернуть шею в падении при попытке повешения. Кажется, петли принято натирать мылом… не слишком вникал в суть, но думаю, что смогу обойтись без этого — ещё раз выбегать из гаража чревато преждевременным пробуждением мамы, и так вёл себя довольно громко. Так… раз, два… Нет, лучше наоборот. Три, два, од… Поскользнулся! Снова! Но на этот раз из-за того, что кто-то позвонил в дверь. К счастью, ничто больше не помешает, потому что стремянка уже вылетела из-под ног, наделав кучу шума. Петля должна была затянуться сильнее… так вот для чего верёвку смазывают. Я инстинктивно схватился за неё, видимо, надо было как-то связать руки за спиной, но и об этом не подумал. Чёрт! Сколько сложностей в таком простом деле! Начинаю задыхаться. Мне казалось, что всё должно было уже закончиться, но пока лишь нарастает агония, не думал, что это будет так мучительно. Мама, слышу её голос, она разговаривает с внезапными гостями. Кто мог заявиться в такую рань? Ох, что-то мне не хорошо, зрение размывается, но жизнь всё не покидает тело. Хотя что-то определённо меняется. Кажется, если отбросить боль, я начинаю испытывать то же, что и в комнате сто один — восторг, наслаждение. Похоже, асфиксия задействует те же участки мозга, что и неизвестная измерительная машина. Чем дальше, тем интереснее — начинаю видеть странные образы, словно сознание вылавливает что-то из глубин памяти и пытается показать. И… я вижу Анну — она парит напротив, её лицо соткано из искрящихся разрядов, эта улыбка — то, чего мне так не хватало. Слышу крик мамы. Кажется, она наконец обратила внимание на записку. Она переживёт это, уверен. Ведь отец вернётся и утешит её, а мой поступок он обязан понять и принять, потому как я на пути в бесконечность. «Ad Infinitum» — так он выразился, когда отправлялся во Вьетнам, это же подходит и мне. Бесконечность с Анной. Я близок к этому, её очертания становятся всё чётче. Дверь гаража распахнулась, рыдающая мама первой вбежала и рухнула, сокрушаясь у моих ног. Следом показались детектив и офицер полиции, кажется, я с ними уже знаком. — Щенок сделал всю работу за нас, — высокий, резкий голос принадлежал низкому мужчине, похожему на хорька… эти усы… фу. — Заткнись и помоги мне Билл, он ещё жив! — а это, видимо, говорил Джон, утешавший маму в больнице. Его внешность подошла бы герою любовных фильмов — высокий, широкоплечий, с лёгкой небритостью, но утончёнными, аристократическими чертами лица. Он схватил меня за ноги и попробовал приподнять, чтобы ослабить давление верёвки. Но было поздно. Кажется, я успел.

***

Нет, ему удалось. Не знаю, как, но он умудрился спасти меня. Болит грудь, кажется, делали непрямой массаж сердца. Я лежу на полу всё там же, в гараже, рядом, на коленях, стоит детектив. Он отдавал распоряжения своему напарнику, их я не расслышал, все чувства были атрофированы и возвращались медленно. Затем принялся помогать маме — та рыдала и не отказывалась верить в происходящее. Не могу пошевелиться, из всех мышц лишь веки подчиняются. Надеюсь, это временно. Я… не представляю, что придётся жить вот так. Зачем он меня спас?! Я был так близок! Билл ушёл и вернулся через несколько минут вне себя от гнева. В его руках были мои скомканные листы. Интересно, что его так взбесило? Офицер приблизился и со всей силы пнул меня в бок, затем ещё и ещё — я ничего не чувствовал. Утешающий маму Джон, вскочил и попытался оттащить Билла. — Этот ублюдок! — заорал он… о, наконец-то слышу, может удары помогли? Вряд ли, — Он их всех убил! Что? О чем это он? — Билл, что ты себе позволяешь?! Я долго терпел, но, клянусь, напишу рапорт и тебя… — Посмотри на это! — кричал мужчина, размахивая листами, — Это записки самоубийц! Они все написаны разным почерком, а вот эта… это почерк моей дочери, Джон! Он хотел убить её как остальных и представить всё как… — офицер замолк. Нет. Нет-нет-нет, всё не так! Да, я писал эти записки, они… они были моим заданием по литературоведению Единомыслия. Я же… нет, я никого не убивал! Даже себя не смог! И никому не желал зла. Почему же я не могу сказать этого? Объяснить, как они ошибаются. Джон прочёл несколько строк, взял следующий лист, с каждым мгновением его взгляд становился всё суровее. Полагаю, он тоже узнал почерк. Мама перестала плакать, на ней не было лица. — Вот его Коннектор, надо глянуть, может у него есть сообщники, — Билл постепенно брал себя в руки и начинал действовать как защитник правопорядка, мне это, конечно, ничего хорошего не сулило, хотя понимание начинало складываться, — Странно, здесь только архив неотправленных сообщений с отложенным временем доставки, — как он смог обойти ввод кода? — их нельзя прочесть или узнать адресата, пока не будут отправлены. Я делаю это, Джон. — Действуй, — детектив разочарованно смотрел на меня, казалось, он потерял всякое желание верить, что я невиновен. Несколько раз прозвучала трель. — Все сообщения доставлены… пацану! — его взгляд сложно было понять, — Он писал сам себе, Джон! Разве Грид такое позволяет? Стоп… как это? Не пойму, когда сообщения оказались доставленными, появились ещё и другие, от него же, но... чертовщина. Смотри. — Он несколько дней общался сам с собой, словно с другим человеком, — констатировал детектив. Если то, о чём они говорят, правда, как я… как я мог в прошлом отвечать на сообщения, которые были доставлены лишь сейчас, в настоящем? Не это ли та самая ретропричинность, о которой твердил Мэ… Марти? Но, что ещё хуже, общался я с Анной. Или всё же нет? Послышались сирены скорой. Наверное, её вызвали, когда я был без сознания. Бригада санитаров аккуратно уложила меня на носилки, затем погрузили в авто и увезли в больницу вместе с парой офицеров полиции, Джон и Билл остались с мамой.

***

Несколько дней я провёл в реанимации, потом ещё недели в интенсивной терапии. За это время меня часто посещали слуги правопорядка, каждый раз они пытались узнать, могу ли я говорить, на что санитары отрицательно качали головой. Обширное повреждение нервных окончания и участков мозга, паралич всего тела. Даже при желании, я не смог бы дать ответы на их многочисленные вопросы. Моё состояние угнетало, но сильнее была боль от осознания того, что привело меня к этому. Я не мог поверить. Кажется, наступил август, когда меня на каталке, с аппаратом для искусственной вентиляции лёгких, привезли в здание суда. Все эти месяцы — вторую половину апреля, май, июнь и июль длилось расследование череды самоубийств в Портленде. Жертвами преимущественно были студенты университета Маннергейма, всех объединяло наличие записки, написанной их почерком, с детальным объяснением и обоснованием причины добровольного ухода из жизни. Кроме них прозвучал список из семи имён ничем не примечательных жителей города, двух полицейских, нескольких врачей и одного почтальона, а также мистера Фогельбаума, бакалейщика. Во всём этом винили меня. — Он вёл себя странно ещё до переезда сюда… — говорил некто, назвавшийся Марти Смитом. Он не был похож на Мэта. — Анна встречалась с ним, но потом ушла ко мне, и он подстроил так, чтобы я сбил её! — это заявлял Дирк Хаузер. Он так же утверждал, что до всего случившегося мы были лучшими друзьями. — Мой сын не мог этого сделать! — твердила мама, — Он скорбел по отцу, погибшему во Вьетнаме в марте! Что? Папа умер? Почему я этого не помню, если всё сумасшествие началось в апреле? Хотя теперь понятна её реакция на мой вопрос «выходил ли он на связь». Дальше шло множество свидетелей, так или иначе высказывающихся обо мне в негативном ключе. Исходя из их рассказов можно прийти к выводу, что я самое настоящее чудовище и заслуживаю адских мук. Им было невдомёк, что я уже испытываю их. Если не физически, то душевно. А ведь именно души и терзают в Аду. Позже некий специалист, Иоган Штерн, рассказывал, как тот жуткий факт гибели отца мог повлиять на мою психику, сотворить другую личность, ограждающую основное сознание от травмирующих событий. Что разрыв с девушкой лишь усугубил этот процесс. Отрицание действительности, ложные воспоминания, защитная реакция. Его доводы говорили о том, что все пострадавшие, в той или иной степени, были моими обидчиками, заслуживающими наказания. Впрочем, оправданием он это не называл, лишь уточнял, что именно привело к случившемуся. Требовал предоставить ему возможность исследовать меня, но суд был непреклонен. Смертная казнь. Какая ирония, ведь именно от смерти меня оберегали десятки медработников на протяжении нескольких месяцев. Последний выступающий был одет в строгую серо-синюю форму со значком флага Протектората на груди — это был Филипп Смит, отец Марти. — Данный случай попадает под юрисдикцию моего отдела, — начал он, — проведя исследование, мы пришли к выводу, что этот юноша, несмотря на все зачитанные обвинения, признан достойным для вступления в Палаты Единомыслия. Вот его Патент Сохранения, — Смит достал из кейса небольшую золотую пластинку, исписанную множеством слов и математических формул на неизвестном языке. Судья лишь недоумённо разводил руками, когда пресса пыталась добиться ответа на животрепещущие вопросы, но вскоре они закончились. Дело не было придано огласке, а все пострадавшие притихли. — Говорил же, что мы встретимся ещё раз при иных, менее приятных обстоятельствах, — Смит вещал уверенно, спокойно и убедительно, прямо как в прошлый раз. Несмотря на прошедшие месяцы, мне казалось, что это продолжение того самого разговора в безымянном подземелье. Я не мог отвечать, но мог слушать. Внимательно слушать. — Ты относишься к числу людей, в которых проявился фактор парадокса — это психометрический показатель влияния… скажем так, одарённых людей, на их окружение. Чем он выше — чем человек умнее, развитее, талантливее, тем сильнее деградируют те, с кем он продолжительно контактирует. Впервые этот процесс был замечен в начале века, чуть позже из-за него началась Мировая Война. От её повторения нас уберегло сообщество мировых лидеров, разработавших доктрину Единомыслия, согласно которой все военные действия с тех пор носят искусственный характер. Африканский фюрер сейчас выступает главным антагонистом конфликта, на его роль претендовали многие именитые деятели, но в итоге образ стал переходящим. Его цель — внушение страха. И на борьбу с этой мнимой угрозой Протекторат регулярно посылает «умных солдат», чей фактор парадокса может вызвать нежелательную деградацию населения. Тех, кто слишком хорош для цензурирования, и тех, кому не хватает эгалитарных баллов для Патента Сохранения. Мы называем их героями, бойцами. Но они — необходимая жертва, приносимая во благо человечества. Таким героем был твой отец. Ты же — другой случай. Твой фактор парадокса уникален своей изменчивостью — это встречается впервые, потому мы подправили систему Грид, начислили недостающие баллы. Необходимо исследовать все возможные проявления отклонений, чтобы в будущем быть готовыми к худшим сценариям. Разумеется, твоё состояние, вызванное обширными повреждениями мозга, может препятствовать тестам, потому в ближайшие годы мы поработаем над этим. На этом, пожалуй, всё. Добро пожаловать в Палаты Единомыслия.

***

Эпилог

Анна была права. Палаты Единомыслия оказались вовсе не тем местом, где я хотел бы оказаться. Да, меня до сих пор мучают мысли и сомнения насчёт того периода общения, но не хочу верить, что это было лишь плодом моей больной фантазии. Прошло сорок два года с момента суда. Смит позаботился о том, чтобы мне предоставили лучших специалистов Протектората — нейрохирургов, психофизиков, абилитологов и неврологов, а также самое современное оборудование. Меня поставили на ноги. Этот процесс затянулся на полтора десятилетия, но я вновь стал полнее чувствовать мир, осязать его. Взамен же… я ощутил боль, столь дикую и яростную, продолжительную и нестерпимую. Тесты, проводимые над разумом, ломали меня, но в то же время закаляли. Палаты Единомыслия… кто мог подумать, что это место, куда мечтает попасть всякий одарённый юнец, на самом деле тюрьма? Пыточная, испытательный полигон, безымянный изолятор для содержания подобных мне. Впрочем, те, кто шли на контакт с заточителями, обладали определёнными свободами — им позволялось читать книги, общаться, иметь какие-никакие личные вещи, доставленные из внешнего мира. Я присоединился к ним восемнадцать лет назад, когда устал терпеть одиночество и смирился с тем, что проведу здесь остаток дней. Тогда я впервые начал знакомство с местной библиотекой — эталонной обителью знаний, равной которой не могло существовать. Все труды человечества были собраны здесь и доступны без ограничений, тут присутствовала даже та литература, которая считалась небезопасной для внешнего мира. Здесь я проводил почти всё отведённое свободное время, остальное же посвящал участию в дискуссиях и обсуждениях прочитанного. Местные обитатели обладали поистине незаурядным интеллектом и являлись достойными собеседниками, способными восхитить полётом мысли. Как жаль, что нам запрещено писать. Сорок два года… всё это время я не перестаю думать о том, была ли Анна тем человеком, которым я её считал. Был ли я сам тем человеком, которым себя помню. Сегодня у меня есть шанс узнать ответ. Когда-то давно, будучи девятнадцатилетним юношей, я смотрел в зеркало и гадал, каким же увижу себя, когда в следующий раз посмотрю в отражение. Седой старик — вовсе не такого я ожидал. Впрочем, не самый худший вариант. Сегодня я впервые буду бриться сам — честь, которой достойны немногие здешние обитатели. Передо мной оставили набор и дали возможность ненадолго побыть одному. Вот он, тот самый шанс. Не теряя ни секунды, я взял бритву, раскрыл её и оценил блеск стали. На ней была гравировка «Ad Infinitum», что ж, поэтично. Сомнения покинули меня, предоставив твёрдой руке совершить одно движения. Я иду к тебе, Анна.

***

Нахлынувшая волна неописуемого блаженства воссияла мириадами восхитительных оттенков. Прилив сил и спокойствия. Перед глазами возникла вспышка — настолько мощная, что свет её затмил глубины сознания и заставил содрогнуться каждой частицей души. Это было ни что иное, как рождение Вселенной. А спустя ещё миг пробудился колоссальный ужас, нечто, существовавшее до всего, и поставленное на стражу безмятежности, воспротивилось происходящему и возжелало вернуть мрак пустоты. Разум нёсся вперёд, стараясь уйти от этого явления. Он метался и разрывался на части, в надежде, будучи рассеянным, избавиться от преследования, сбить со следа. После чего воссоединился и я ощутил удар. Слепота, контузия, дезориентация — всё это постепенно отступало. Я был перед зеркалом, но… это лицо мне не принадлежало. Или правильнее сказать — принадлежало не только мне. В нём угадывались черты, которые я видел до того, как провёл бритвой по сонной артерии, но также было нечто чуждое, отталкивающее. Моё сознание долго не могло сопоставить увиденное с памятью… стоп, здесь есть кто-то ещё. Чей-то разум в этой голове, кажется, я непреднамеренно занял его место, начиная постепенно вытеснять… нет, сливаться с ним. Впитывать мысли, опыт, жизнь. Это тело бизнесмена. Главы биотехнологической корпорации. Ха, его зовут так же, как и меня — Максимилиан Альдесвер. Но судьба не похожа на мою. Как и мир. Из его памяти я почерпнул многое, в частности то, что здесь нет Грид, нет Протектората, нет Палат Единомыслия. Но случилось немало ужасного… и мне жаль этот мир. Я ополоснул лицо, пытаясь смыть это наваждение. Реальность не поменялась. Обстоятельства, приведшие здешнего Альдесвера… меня… в это место говорили о том, что он был на пороге колоссального открытия, способного изменить мир. Я знал это, поскольку его разум окончательно стал в равной степени моим. Шестое августа две тысячи десятого года, клуб «Метелица». Сегодня парад планет. Не знаю, как это влияет на то, что ему… мне предстоит сделать. Да и смогу ли я осуществить задуманное им? Что ж, нужно принять ответственность и хотя бы постараться. Думаю — я обязан ему как минимум это за тот шанс, что он мне невольно предоставил. Новая жизнь. В мире, где «нет сети». Я вытер руки и покинул уборную, вернувшись на своё место за стойкой, где уже дожидался очередной напиток. Шот текилы — этому телу знакомо употребление алкоголя, потому механический жест осуществился сам собой, практически без моего контроля. — Танцуешь? — подошедшая со спины девушка провела безымянным пальцем по барной стойке и присела рядом со мной. — Нет, — коротко ответил я, даже не глянув в её сторону, опрокинул очередной шот и подал бармену знак повторить. Всё это было в мыслях поглощённого разума, и я в целом знал, что нужно делать и что отвечать, хотя испытывал сомнения. — Элеонора, — не унималась девушка. Она достала из клатча тонкую сигарету и стала ожидать ответной реакции, — угостишь? — Не курю, — я выпил, едва заметно скривился и бегло глянул на собеседницу. Увиденное поразило глубины моей души и невольно вызвало давно забытые эмоции и чувства: белокурые вьющиеся локоны ниспадали почти до пояса, ослепительное платье с глубочайшим декольте, восхитительные, манящие формы. Но самое невероятное — я знал её. Когда-то, много лет назад. Не представляю, как ей удалось сохранить молодость в этом мире, ведь в моём мы были одного возраста. Это была та, ради кого я собирался жить там. Здесь она назвалась Элеонорой — я знал, что это лишь одно из её имён, остальные предстояло открыть со временем. Тем не менее, для меня это была Анна. Я достал из вазы пачку спичек в фирменной упаковке заведения, поджёг одну и аккуратно поднёс к сигарете в губах своей возлюбленной. Нас ожидал волшебный вечер, дающий старт грандиозным событиям, о которых поведаю… или уже поведал, в иной раз.