Сопровождать, не влюбляться

      Той осенней ночью светила полная луна, когда последующим безоблачным утром Итэру сообщили, что его дорогой отец скоропостижно скончался. Ему тогда лишь исполнилось тринадцать лет. Дайнслейфу, как единственному оставшемуся родственнику и заместителю компании, пришлось встать во главе бизнеса до совершеннолетия юного наследника.       Замерзшие руки Итэр поспешил спрятать в карманы брюк. Несмотря на только приблизившуюся к пяти стрелку на наручных часах, солнце почти скрылось за горизонт. Облачко пара вырвалось изо рта тяжелым вздохом, и молодой человек поспешил внутрь здания, зябко поведя плечами. Он вышел в холод на пару минут. Этой ночью на небе предстояло светить полной луне. Тогда он был в ужасе. Как будто обухом ударили по голове. Это не могло быть случайностью. Смерть отца была запланирована и свершена кем-то, кого Итэр, будучи мальчишкой, не мог знать. Дайнслейф, видя необъемлемую тоску и подутихнувшее спустя долгие месяцы горе мальчика, ставшего по сути круглой сиротой, решил начать обучать будущего наследника, намереваясь затмить, перенаправить мысли Итэра на что-то настоящее, на то, чем предстоит ему заняться в довольно скорое время.       В кабинете царил полумрак. На освещённом лампой столе лежала аккуратная стопка бумаг. Итэр на автомате невольно нахмурился, пытаясь подавить волну раздражения, вспыхнувшего в груди. Приближался конец месяца, конечно, предстояло много проверок. Он не жаловался, нет, однако последний рабочий день и стрелки на часах, ползущих к семи, явно подсказывали — придется задержаться. Потянувшись, Итэр снимает пиджак, складывая на спинку стула, и продолжает приостановленную работу. Тихо гудел компьютер, мягкий тёплый свет настольной лампы освещал уменьшившуюся стопку документов, когда рядом бесшумно поставили чашку с ароматным чаем. Глубоко вздохнув, заместо полноценного зевка, Итэр оборачивается на стоящего рядом человека.       Вечером дня, когда ему исполнился двадцать один год, Дайн с заметным беспокойством вошёл в его кабинет. — Я знаю, что это может Вам не понравиться, — те считанные по пальцам одной руки моменты, когда Дайнслейф обращался к нему на «Вы», явно не сулили ничего хорошего. — Однако предлагаю сменить человека на посту вашего телохранителя. — Вопреки тому, что дядя лично занимался его также и физическими тренировками и мог не волноваться в случаях, если наследник попадёт в какую-нибудь передрягу, из которой не выйти без грубой силы, тот всё равно предложил нанять секьюрити на случай непредвиденных ситуаций. Дополнительно же по причине, чего Дайн ни за что не скажет вслух, юности и неопытности тогда восемнадцатилетнего паренька. — Чем же не устраивает нынешний? — Итэр в то время не воспротивился, положительно приняв не безосновательное решение о личной охране, однако те сменялись стабильно каждые полгода. Какой-то стороной разума юноша понимал почему, а другой — хотелось остаться без посторонней защиты и помощи, без постоянного надзора чужих глаз и ушей. — К сожалению, — Дайн презрительно фыркнул, не скрывая эмоций, — мистер Верон увлекся активами твоей компании и совсем перестал скрывать, что откровенно пользуется своим положением, — молодой человек прикрывает глаза, через некоторое время кивает, признавая правоту старшего, ведь и при первой встрече с Вероном что-то, интуиция или шестое чувство, подозрительно заскребло внутри, и сам являлся свидетелем, как некогда лебезивший перед ним человек начал отрывать куски вседозволенности перед другими больше положенного. — Значит, ты уже нашёл следующую кандидатуру? — если бы дядя не поднял этот вопрос, может быть, через пару суток Итэр бы и сам выгнал такого.       На следующий день Верон был уволен и выпровожен из дома. Рассерженный внезапным решением мужчина, стоявший за закрытыми воротами, злобно сверлил окно личного кабинета бывшего работодателя, когда спустя минуту незнакомый юноша нажал на звонок. — Добрый день, это Тарталья, — Верон обернулся поглазеть на обладателя молодого голоса, как волосы на затылке встали дыбом. — Из Фатуи, — тому довольно скоро открыли калитку, и из дома вышел Дайнслейф. Уволенный же, сжав челюсти, поспешил ретироваться отсюда. Мельком оглянувшись, Верон ругнулся матом и быстрым шагом скрылся из виду.       Потянувшись к чаю, Итэр невольно вздрагивает, когда слышит тихий голос: — Одно из моих личных творений, — юноша поднимает голову, встречаясь с тусклым взглядом телохранителя. Темно-рыжий хвост медленно вильнул из стороны в сторону, приковав взор уставшего Итэра. — В состав входят каркаде, цветки ромашки, пару лепестком мяты и цедра апельсина, или лимона, если нравится более терпкий и кислый вкус, — в тот же день был приглашён следующий кандидат. Итэр успел позавтракать и наслаждался долгожданным личным покоем на заднем дворе дома, похрустывая леденцами, когда взгляд наткнулся на чужой изучающий, что он невольно весь напрягся, а вскоре и вовсе с изумлением уставился на пушистые треугольные уши на голове у Тартальи, вспыхивает в мыслях предшествующий разговор с дядей о новичке. — Рад познакомиться, Итэр, — юноша непреднамеренно следит за чужими губами и слышит приятно низкий бархатистый голос, отчего в голове странно пустеет, и спустя казалось бы долгую минуту, он отмирает и, прочистив горло, вежливо улыбается, приветствуя в ответ.       Прошло два месяца, как Чайльд устроился на эту должность. И за короткое время успешно адаптировался к работе телохранителем, что даже позволял себе некоторые вольности, в обязанности совсем не входящие. Итэр никогда не встречал представителей расы зверолюдей. Внешне те почти никак не отличались от людей. Главное — почти. Уши и хвост, как внешние атрибуты соответствующего животного, некоторые звериные повадки, которые в обычное время легко ими подавлялись, однако в особо бурные всплески эмоций несколько раскрывались, позволяли клыкам и когтям заостриться, а из глотки могли вырываться воистину нечеловеческие звуки. Зверолюди привыкли сдерживаться, дабы сливаться с окружающими, вопреки обыденной скрытности позволяли собственным детям жить обычной жизнью, и закон это разрешал. Конечно, предрассудкам и страху имело место быть. Итэр же не был скован ими, хоть глубоко внутри всё натягивалось тревожной струной, стоило Тарталье уставиться на него немигающим взглядом. С другой же стороны, любой ощутил бы дискомфорт от слишком долгого и пристального внимания. Особенно от зверочеловека. — Может пора закончить на сегодня? — допив вкусный чай, Итэр окидывает расфокусированным взглядом вроде как очищенный от документов стол и мысленно уже перенесся на мягкую кровать спальни. — Ты прав, — встаёт из-за стола, случайно покачнувшись от неожиданной слабости, и скорее ощущает, чем видит, готовые подхватить в случае чего протянутые крепкие руки. В груди снова сворачивается приятное тепло от получаемого внимания. — Пойдем домой, — скрывает зевок ладонью, не оборачиваясь, выключает компьютер и свет. Тарталья же лишь незримо кивает, тенью ступая вслед уходящему юноше, на плечи которого слишком много всего навалилось. Лишённый блеска взгляд пробегает вокруг, оценивает окружение. Никого нет, всё тихо и безопасно. Время на часах перевалило за восемь. За окном царила темнота.       Дом, в котором жил Итэр, был небольшим и находился за городом. Туда он приезжал на долгие выходные. А в обычное время обитал в квартире в жилом комплексе. После полутьмы улиц и дороги заходить в ярко белое помещение непривычно. Итэр промаргивается, не торопясь направляясь к лифту. — Ты хочешь есть? Можем что-нибудь заказать. Совершенно нет сил что-либо готовить, — Тарталья не против и сам чего сварганить на скорую руку, о чем и сообщает ожидающему лифт юноше. Итэр поднимает взор на его спокойное лицо и не может не хмуриться: — Разве ты не устал? — итак находится двадцать четыре на семь рядом с ним, так ещё и заставлять Чайльда делать что-то помимо его прямых обязанностей не хотелось. Синий цвет радужки глаз будто посветлел. Он ощущает неуловимое движение ладони на талии, когда заходят в лифт. — Буду только рад, — с тихим звоночкем медленно открываются железные двери. — Тебе ведь нравится моя стряпня, — не скрывает он улыбки, а Итэр чувствует, замечает краем глаза, как лисий хвост довольно виляет. Представляет аппетитный ужин, отчего в животе урчит, а рот рефлекторно наполняется слюной. — Ладно, будь по-твоему, — бесшумно поднявшись на десятый этаж, оба парня наконец оказываются в домашней обители.       Чайльд сидел на диване и равномерными движениями расчесывал свой пушистый хвост. Рыжие уши время от времени подергивались, ясно улавливая звуки льющейся из-под крана воды. Видимо, Итэр решил принять ванну, а не стоять в душе. Прошло всего ничего времени, а Тарталья, как и его работодатель, быстро свыклись друг с другом. Итэр больше не требовал с него обозначать своё присутствие, скрывать свои звериные признаки и не прожигал странным взглядом спину. Он был словно пойманному зверьку, что беспокойно трепыхался от малейшего движения в его сторону, что Тарталью откровенно начинало раздражать. Помнится, Итэр вскоре рассказал, почему он лишний раз вёл себя чрезмерно пугливо, тогда Чайльд искренне извинился за доставленные неудобства и впредь старался и правда выполнять его мелкие прихоти, имевшие под собой вескую причину.       Когда Дайн предоставил досье на возможно будущего секьюрити, сердце Итэра впервые ушло в пятки. Незадолго до этого они вычислили того, кто решился на убийство отца. Им был, как иронично не звучало, зверочеловек и конкурент компании, давно вставлявший палки в колёса. Естественный страх закрался в сердце сироты при прочтении невинной строчки о расе. — О чём задумался? — расслабленный под жаром горячей воды, Итэр с протяжным вздохом падает на диван и накидывает полотенце на плечи, чтобы мокрые волосы не мочили спину. Тарталья медленно моргает, переводя взгляд на покрасневшее от высокой температуры лицо юноши напротив. Мягкий свет напольной лампы освещал их фигуры. — Просто вспоминал прошлое, — возобновив движение расческой, парень незаметно тянет носом. До зуда в груди приятный густой запах наполняет легкие. Тарталья сколько себя помнит с их встречи никак не мог насытиться его естественным ароматом. Поймав подернутый дымкой чужой взгляд, Итэр прижимает ноги к груди, чувствуя приятную тяжесть, свернувшуюся глубоко внутри. — Можно потрогать твой хвост? — он впервые озвучивает давно вертевшийся в голове вопрос. Да и по заинтересованному взгляду, адресованному темно-рыжей шерстке, мелькавшей среди ног его обладателя, можно было понять, чего он давно хочет. Чайльд даёт молчаливое согласие, преследуя и своё желание ощутить чужое тёплое касание. Итэр аккуратно сначала проводит ладонью по всей длине хвоста, дивясь его необычайной мягкости. Значит Тарталья не забывает за ним бережно ухаживать. Спустя пару общих поглаживаний юноша запускает пальцы в тёплый подшерсток и массажными движениями перебирает, немного оттягивает, зажав между пальцами шерсть. Чайльду остаётся наблюдать, задержав дыхание, видеть, как искрит восторгом золото во взгляде, пока в груди сердце млеет от теплоты.       Прошла ещё одна долгая неделя. Когда в конце рабочего дня неожиданно звонит личный телефон, парень вздрагивает. Ему редко звонили, скорее писали. Контакт «Бродяжка-пьяница» светит в лицо. Итэр не может сдержать широкой улыбки. Неужто небезызвестный и ускользающий, будто ветер, бард соизволил приехать из Германии? Чайльд замечает переменившийся настрой юноши, и закравшееся подозрение, что звонит скорее всего кто-то из близких друзей Итэра, подтверждается смешком и брошенной фразой: — Ну и кто соизволил приехать? — Тарталья видел только одного из них. Смутно припоминая, как он, привыкший, что Итэр немного общается с кем-то сторонним, опешил, когда вышеназванный вдруг сорвался с места, бросаясь навстречу ожидавшему на парковке какому-то типу с гитарой наперевес. Он не сильно вслушивался в их разговор, что пропускает момент, когда Итэр, в попытке привлечь внимание улетевшего в свои мысли Тартальи, охватывает холодными ладонями его лицо. — Чаайльд, — зовёт он, большими пальцами оглаживая чужие тёплые щёки. Телохранитель вздрагивает, мягко перехватывает его руки своими, устремляя несколько потерянный взгляд на чуть покрасневшего парня. — Да? — Я собираюсь встретиться с друзьями, — кивает на отложенный в сторону телефон. — Буду поздно, или завтра. Ты можешь не сопровождать меня, отдохни, может у тебя были какие-нибудь планы? — Итэр убирает руки. Тарталья заторможенно кивает, впитывая остаточные ощущения живого прикосновения. С опозданием понимает — ближайшие сутки ему предстоит провести одному.       Вернуться домой в беспокойной тишине, заварить чай на одного, отчего-то оказавшийся не таким уж и вкусным, включить какой-то фильм, чтобы на уши не давило громкое безмолвие, поставить греться в микроволновку одну порцию ужина, тепло которого он почти не ощущал. Тарталья вслушивается в окружающее его молчание. Не думал он, что за короткий промежуток времени, (а пара месяцев это не такой большой отрезок, как думал Чайльд), так сильно привяжется к Итэру. — И-т-э-р, — его имя было приятно произносить. Пока на заднем фоне по телевизору начиналась рекламная пауза, полулис ловит себя на мысли, что прямо сейчас готов лечь на коврике у выхода под видом пса, дожидаясь «хозяина». Наружу рвется смешок.       Чайльд тихо проникает в чужую комнату. Он никогда не заходил в личную спальню Итэра, оставляя тому укромный уголок. Знакомый густой запах тут же окутывает лиса, словно дурман. Медленными шагами приблизившись к кровати, Тарталья разрешает себе прилечь, всё равно хозяина комнаты не будет до завтра, уткнуться чутким носом в одеяло, ощущать, как затуманивается разум, и изначально лишь щекочущее тепло горячей кровью приливает к паху. Довольно мычит сквозь плотно сомкнутые зубы, прикрывая глаза рукой. Воображение подло подкидывает картинки, где Итэр, весь распаренный после его любимой ванны, с раскрасневшимися щеками восседал на нём и плотно прижимал своими бёдрами туловище заведённого мужчины. Юноша был красивый, до упомрочения миловидный, когда хмурил брови и выпячивал нижнюю губу, на детский манер. Чайльд облизывает пересохшие губы, тянется расстегивать брюки. А Итэр бы тем временем своими невозможными мягкими губами целовал, покусывал ключицы, обводил тёплым языком линию подвородка, маленькими ладонями оглаживая грудь и пресс напряжённого Тартальи. Вскоре его длинные пальцы проникают под боксеры, обхватывают головку полувставшего члена. Не сдержав стона, Чайльд прикусывает уголок подушки, так приятно пахнувшей блондинистыми волосами. Огладив основание члена, он медленно ведёт вверх, большим пальцем надавливает на уздечку, круговыми движениями размазывает выступивший предзекулят. Фантомный Итэр опускается ниже, особо сильно прижавшись задницей к твёрдому бугорку, соблазнительно трётся, посылая мурашки по его загривку. Чайльд загнанно дышит через раз, охватывает ладонью член, начиная ускоряться, вверх-вниз, вверх, давит большим пальцем на головку, резко опускает, пока голова юноши не оказывается в опасно привлекательной близости от сочащегося смазкой члена. — О-ох, что же ты со мной делаешь… — сипит Чайльд, начиная безудержно толкаться горячим членом в сжатые пальцы, представляя узость и жар молодого тела перед ним. Итэр под ним стонет, прячет горящие щёки в сгиб локтя, но лишь раскрывается, толкается бедрами навстречу, пока собственный член мажет чувствительной головкой по простыни, повышая стимуляцию. — Итэр-Итэр-Итэр… — бормочет лис в наваждении, прикусывает нижнюю губу, особенно сильно сжимает и мажет пальцем по скользкой коже головки, кончает, хватая приоткрытым ртом разгоряченный воздух. Мгновения перетекают в секунды, затем в минуты. Хриплый смех вырывается из глотки, Чайльд хватается ладонью за волосы. Он только что самозабвенно мастурбировал на объект своего вожделения, находившегося так близко каждый день, не смея допустить малейшей преступной мысли в его присутствии во избежании конфузов. Хотя время от времени Тарталья не мог отказать себе в долгом и внимательном рассматривании чужой фигуры, словно пытаясь насытить себя лишь этим. Кажется, Итэр заметил за ним подобные взгляды, однако ничего против не предпринимал, будто не видел.       Чайльд был бы рад и дальше лежать на пригретой ткани одеяла, приятно разморенный, но разум в мыслях шептал, что пора убираться с места преступления. Чему с тяжелым вздохом он последовал.       Итэр щурится, вглядываясь в слишком яркий экран смартфона. Почти три ночи. Он стоял перед дверью в квартиру, шарил по карманам брюк, пока пальцы не коснулись металла. Пытаясь как можно тише повернуть ключ в замочной скважине, словно нашкодивший, Итэр невольно вспоминает разговор с Венти. Если ты хочешь попробовать — смелее. Никто из нас не будет судить тебя лишь по тому, кого выбрало твоё сердце. Да и… — бард хитро улыбнулся, приложив палец к губам. — Твой интерес на сто процентов взаимен. А на вопрос почему он так решил, ответил, со стороны ему виднее, не вдаваясь в детали. Итэр привык доверять бродяжке, хоть и сомневался в иногда странных доводах. Парень шумно выдыхает, наконец избавляясь от туфель.       Чайльд лежал на боку с закрытыми глазами. Холодный лунный свет тонкой полоской проникал в его комнату. Он слышал, как пришёл Итэр и, судя по всему, зашёл в ванную. Непроизвольно сорвался обреченный вздох. Тарталья переворачивается на спину. Прохладная простынь приятно защекотала спину. Он совсем не должен был питать тёплые чувства к очередному заказчику. Итэр нуждался в ком-то способному защитить его спину, на кого мог положиться и не оглядываться. А Чайльд обязывался эту самую защиту исполнять и быть рядом. Навязывание своих чувств — не входило в перечень. Их по-тёплому хорошие отношения, на радость ему, и надеется, не в тягость Итэру, были крепко связаны с работой. Тарталья ненавидит это состояние, заставлявшее повиснуть меж двух огней. Он помнит, как холодно на него смотрел родной отец-полукровка, подписывая согласие тогда ещё мальчишки на обучение в «специальном» учреждении. То время память будто подстёрла, и только спустя кошмарные три года Чайльд, вернувшись домой, с ясностью осознал, что отец его не любил: ни его, ни захворавшую матушку, ни одного из своих детей. Не сказать, что он воспылал ненавистью к родителю, однако обрубил все взаимоотношения с ним.       Лис упускает момент, когда дверь в комнату приоткрывается. Замечает — стоит Итэру тихонько сесть на краешек кровати. На секунды, показавшиеся вечностью, Чайльд задержал дыхание, впитывая тишину, скоро оборвавшуюся чужим шумным выдохом. — Знаешь… — Итэр судорожно вздыхает, ненадолго замолкая. Притворявшийся спящим честно не хотел издавать лишнего звука или движения, однако уши против воли стояли торчком, улавливая малейшие колебания в тихом голосе. — Ты мне нравишься, — в этот момент, стоило ему расшифровать смысл дошедших слов, в груди словно взорвались фейерверки, — ещё тогда, когда ты зашёл в сад, где мы впервые встретились, я думаю… хаа, — голос Итэра начал звучать приглушённо, — поверить не могу, что я сейчас говорю это ему спящему. Не мог подождать утра? — лис был уверен, что юноша скрыл лицо ладонями. — Я должен продолжить. Даже если Чайльд не слышит, я смогу, — шепчет самому себе. Как же Тарталья хотел сгрести этого милого парня в свои объятия, но нельзя. — Несмотря на страх, ты… ты мне очень понравился. С первого взгляда, если уж считать, — небольшой процент алкоголя помноженный на усталость развязывал язык и придавал необъяснимой смелости. — Хаха, как в романах — влюбился до беспамятства. Но всё же… Ты сильный, но, пожалуйста, не нагружай себя, я и сам знаешь могу за себя постоять. Может мы не так давно знакомы, чтобы я тут распинался во влюбленности к тебе, но хочу, до скрежета зубов хочу сказать, может ты меня и не слышишь — люблю тебя.       Тяжёлое сердце гулко стучало на каждое слово. Тарталья был рад, ужасно счастлив от мысли, что объект его симпатии разделял его чувства. Стало плевать на глупое собственное притворство, что неожиданно для собиравшегося уходить Итэра привстаёт на локтях, чтобы схватить юношу за запястье и притянуть к себе. — Чайльд! Ты?.. — неловко упав в раскрытые объятия, парень не успевает осознать и пролепетать вопрос, когда его дыхание перехватывают чужие губы.       Крепкие руки поглаживали спину через тонкую футболку, не скрывавших тёплых ладоней. Итэр вжимается в тело под собой и подрагивающими пальцами скользит по обнажённым плечам. Последние останки разумных мыслей сыпятся в прах, когда влажный язык с нажимом ведет по сухим губам, вынуждая расслабить челюсти и приоткрыть рот. Последний кислород выбивает из легких, растворяясь хриплым полустоном. Воздух казался раскалённым до невозможности. Весь мир Чайльда сузился до одного человека, чьё разгоряченное тело вжималось сверху, чьи губы с отчаянной жаждой поглощали в ответ. Поцелуй был долгим, жадным, с мимолётными вдохами и редкими сбивчивыми стонами.       Итэр лежал на его груди, прислушиваясь к неровному сердцебиению. Щёки пылали, а на губах до сих пор ощущалось фантомное горячее прикосновение. — Так ты слышал? — Да, — выдыхает Тарталья, нежась и чувствуя приятную тяжесть устроившегося на нём человека. — И прежде, чем ты продолжишь, я тоже должен кое-что сказать. Хаа… Итэр, ты правда хочешь строить отношения… со мной? — парень в изумлении приподнимается, садясь сверху, не совсем понимая вопрос, что, видимо, читалось в золотистых глазах. — Я ведь лис, не человек. Мы особенно привязываемся к своим партнёрам. И ты можешь быть не в восторге от некоторых специфических особенностей моего поведения. К тому же я ведь твой телохранитель. Смешивать рабочие отношения с личными — не самая лучшая… — Чайльд, — он тут же замолкает. Итэр тянется к его макушке и нежно почесывает за ушком. Из груди Тартальи невольно вырывается низкое мычание, из-за чего юноша неловко ерзает на месте, крепче сжимая коленями его туловище. — Это же будешь ты, Чайльд, мой телохранитель, знающий мои привычки, мои увлечения, мой распорядок дня поминутно, — сглатывает вязкую слюну, ощущая, как длинные пальцы медленно вжимаются в мягкую кожу бёдер. — Ты — мой друг, для которого мне не жалко ни времени, ни денег, ни сил. Дай мне шанс узнать тебя с другой стороны. А если ты уверен, что нас связывают лишь рабочие отношения… — Тарталья видит в полутьме, как Итэр наклоняется и нежными касаниями губ ведёт от линии челюсти, вниз по шее и мягко посасывает кожу на выпирающей ключице. Чужой кадык судорожно поднимается и опускается. — Стал бы я целовать того, с кем связан только рабочими интересами. — Итэ-эр, — Тарталья притягивает его ближе, шепотом лаская чувствительные губы, — не думай, что теперь сможешь уйти от меня.