Schizophonic

      Август, человек с лицом, покрытым тонкими морщинами прожитых ролей и глубоких внутренних драм, как и в жизни, так и на сцене, нашёл себя на обочине своей жизни. После многих лет брака, некогда казавшегося надёжным оплотом, рождения детей, он ощутил лишь привкус пепла на языке и горькую пустоту в сердце. Последующее почти десятилетие одиночества лишь усугубило рану, оставив его с ощущением вечного скитальца, ищущего успокоение.       Кирилл был гением от искусства. Так считали многие, кто с ним работал. Вопросов не возникало и у самого Диля до начала работы. Хоть сначала режиссёр казался обычным, спокойным человеком без сильных творческих замашек, всё-таки Август работал со многими, но со временем Серебренников стал тем, чьё присутствие ощущалось каждой клеткой тела, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Во всех смыслах. Чувство, которое ворвалось в жизнь немца, подобно неуправляемому урагану, было чуждо ему, пугающе прекрасно, но от этого ещё желаннее. Чувство было платоническое и тихое. Скорее — игра в прятки с самим собой, отчаянные попытки заглушить зов сердца, бегство от неминуемого.       Диль ловил себя на том, что избегает взгляда Серебренникова, старается не задерживаться в его присутствии. Но в каждом прикосновении, в каждом брошенном мимоходом взгляде он ощущал волну электричества, пронзающую его насквозь. Каждый раз, когда на каких-то мероприятиях он видел улыбки зрителей, улыбки, благодаря которым зрители влюблялись в эту «парочку» всё больше и больше — самому актёру хотелось свернуться калачиком на полу.

Бежать или остаться? Сгореть или взлететь?

      Навязчивая мелодия вопроса звучала в голове, отвлекая от роли, от зрителей, от всего мира, сжавшегося до хрупкой фигуры в кресле. Аугуст чувствовал, как пот струится по спине, как пересыхает во рту. Текст роли казался бессмысленным набором слов, лишённым всякой связи с его личной драмой, хоть и схожим. В гримёрной, после премьеры, царило приглушенное возбуждение. Коллеги поздравляли, хлопали по плечу, но он почти не слышал их слов. В голове пульсировала лишь одна мысль: найти его. Он пробирался сквозь толпу, словно сквозь густой туман, пока не увидел его — стоящего у окна, в гордом одиночестве с бокалом чего-то. Серебренников смотрел на ночной город, и в этом взгляде было что-то такое… Что-то, что заставило сердце Августа замереть. Он подошёл. Молча. Остановился рядом. Тишина давила, казалась почти физической. Кирилл в ответ повернулся. Их взгляды встретились. В глазах своего ближнего коллеги он увидел всё: и признание, и страх, и надежду.

***

— Август?       Диль не ответил. Он просто протянул руку и коснулся его щеки. Легкое, едва ощутимое прикосновение, но от него по телу пробежала дрожь. Он больше не мог бежать. Больше не хотел. Он притянул Серебренникова к себе и поцеловал. Просто поцеловал. Без понтов, прелюдий и шума. Они сами не были огромными звёздами в сфере кино, как Иствуд или Тарантино, однако, ощущение складывалось иное. «Большие люди» не смотря на талант делают меньше эмоционального шума, порывов сердца и души, чем в маленьких, или не совсем, спектаклях на немецкой сцене. Поначалу неуверенно, робко, словно боясь спугнуть мгновение. Но потом — со всей страстью, копившейся годами у одного, молчания и отрицания. Это был поцелуй надежды, поцелуй отчаянности, поцелуй двух душ, как бы написал какой-нибудь романтик семнадцатого века, наконец нашедших друг-друга в лабиринте жизни. Сгореть или взлететь? В этот момент ему было всё равно. Он знал лишь одно: он больше не одинок.