Лабиринт воспоминаний

      Рокэ Алва шагнул в лабиринт — в зияющую рану Надора, где свет не осмеливается касаться стен.       Что такое лабиринт? В воображении рождаются тени древних сводов, камни, пропитанные вековой тьмой, и изначальные твари, что шепчутся в пустоте, рождённые из мрака и забвения.       Такого ждал соберано Кэналлоа. Но перед ним раскинулся не мрак подземелий, а коридор с бесконечными дверями, выложенный чёрно-белой плиткой, будто шахматная доска. Синие гобелены, словно тени прошлого, падали с потолка, но вспыхивали знаки Дома Скал и гербы Окделлов — словно чья-то рука безжалостно перемешала декорации, создавая мятежный фарс безвкусицы. Всё это напоминало особняк в Олларии. Воздух здесь был тяжёл, как старый саван, тишина — глухая, а краски — блеклые, будто из этих стен давно ушла жизнь, оставив лишь эхо пустоты и тлен.       Герцог Алва застыл, ледяной гнев вспыхнул в его глазах при виде искажённой копии его дома, испещрённой гербами предателей. В душе взметнулась тёмная буря — предательство проникло в каждый камень, каждую тень. Он дернул плечом, как будто пытаясь сбросить с себя этот яд, и медленно отвел взгляд. Предательство хоть и давнее все еще жгло его изнутри. Что-то странное происходило в лабиринте, но он не мог понять, что. От мрачных мыслей его отвлек крик.       «Граф Горик не должен!», прозвучало совсем близко, за одной из дверей. «Герцог Окделл обязан!» разнеслось по коридорам строгим женским голосом. Звуки шли отовсюду из-за каждой закрытой двери. Эти слова, словно жуткий шёпот мертвецов, эхом отражались от каждой закрытой двери, повсюду, отовсюду, где таилась тайна и тьма. Звуки плелись паутиной страхов, охватывая пространство и заставляя воздух сгущаться от незримой угрозы — в этом зале мрачных обетов каждая дверь хранила тайны. И их должен был разгадать сам герцог.       Алва медленно приоткрыл одну из ближайших дверей, и мир вокруг мгновенно лишился всякой жизни, погрузившись в бездонную серую пустоту. Цвета осыпались, как пепел, превратив всё в холодный, мёртвенный мрак. Мальчишка с русыми волосами и серыми, словно родник в пасмурный день, глазами стоял перед статной женщиной. На вид ребенку было года 3? Нежные черты лица, округлые щеки ребенка, вызывали странную нежность, но Алва не любил, а проявление теплых чувств считал излишними.       — Граф Горик не должен громко смеяться, не позорьте отца! Поднимайтесь к себе!  — голос Мирабеллы Окделл прозвучал резким наказом, ледяным и бескомпромиссным, режущим тишину коридоров. Ричард опустил глаза, едва слышно пробормотал «да, матушка», и, словно покорённый тенью, поспешил вверх по лестнице.       Алва хмыкнул, голос его был наполнен холодным презрением: «Этого мальчишку надо пороть и пороть, пока смысл слов не добьётся до головы». Видение потускнело, дверь с глухим стуком захлопнулась перед носом герцога, словно отрезая его от этой мрачной сцены, наполняя воздух тягостным ощущением обречённости и внутренней темноты. Была открыта следующая дверь — её тусклая поверхность не радовала глаз, как и всё вокруг. Мальчишке, которому едва исполнилось пять, было тяжело дышать, его грудь корчилась в хриплой судороге. Он цеплялся за неё пальцами, пытаясь вдохнуть и позвать слуг. В комнату ворвалась женщина, распахнула окно, обдала ребёнка холодом и прижала, шепча с долей тревоги: «Дыши, юный тан, дыши, вот так». Мальчик сморкнулся, слёзы стекали по щекам, но он сумел криво улыбнуться.       Вошла Мирабелла, служанка поспешно закрыла окно, и тихо удалилась, будто зная, что сейчас произойдёт, и не желая этого видеть.       — Ричард, граф Горик не должен показывать слабость при прислуге! Протяни руки! — холодно и резко приказала она. Мальчик дрожал, но протянул руки, принимая удары ивовым прутом.       Алва задумчиво поднял бровь: «Интересные методы воспитания», — пронеслось у него в голове, но из уст Мирабеллы раздался новый крик:       — Граф Горик не должен проливать пустые слёзы! — и град ударов сошёлся на детских руках.       — Простите, матушка, — тихо проговорил мальчик, пряча глаза за густой челкой. Мир померк, и дверь с глухим стуком захлопнулась, погружая всё в жгучую безнадёжность.       Новая дверь, новый миг — воспоминание или видение?       Юный граф, совсем ребёнок, бегает по пыльному двору замка, играя с детьми слуг — молочные братья и сёстры, мир ещё красочен. Но даже эти краски начинают тускнеть, словно тень медленно разрастается по светлому дню. Появляется герцогиня Окделл — властная и холодная, и за ней грозный вой слуг, которые будто тени преследуют мальчика.       — Граф Горик! — раздаётся внезапный, резкий голос. Радостный Ричард бросается к матери, но тут же получает пощёчину. Мальчик опускает голову, бормочет что-то мягкое, почти невнятное, но его грубо хватают и ведут внутрь замка.       — У графа Горика нет времени на детские забавы! — строгий приговор срывается с губ герцогини. — Ты должен стать сильным, ради Великой Талигои и короля! — мальчика швыряют на пыльный пол библиотеки, кивают мэтру, и уходят без единого взгляда назад. Дверь глухо захлопывается, оставляя за собой тьму и забвение.       Пройдя множество дверей, Алва узнал, что у графа Горика не было права на детские радости — многое было запрещено, а обязанности нависали тяжким грузом. Громкий смех и игры с детьми, чтение глупых детских книг, лазанье по деревьям, плетение волос сёстрам, даже дуэли на мечах с сестрой — всё это было под строжайшим запретом. Расти и сражаться за Великую Талигою, молиться Создателю, быть соратником Людей Чести — вот его путь. За каждую провинность — наказания, чаще всего горькие удары ивовым прутом больно резали нежные детские руки.       За каждой дверью таились воспоминания — серые, блеклые, иногда охваченные слабым отблеском детской радости. Но в основном они были мрачны, и герцог вздрагивал при воспоминании о самых жестоких наказаниях. Одно из них — за то, что граф Горик был левшой. Левая рука раз за разом становилась мишенью суровых ударов, чтобы мальчик лишился возможности использовать её.       Этот холодный мир безжалостного воспитания пожирал детство, погружая юного графа в мрак и безысходность. Такую боль не должен переносить не один ребенок. За что родная мать так возненавидела свое чадо? Рокэ Алва помнил свою нежную, любящую и очень хрупкую мать. Долорес Алва любила всех своих детей так сильно и так трепетно, что не смогла пережить смерть старших. Но видимо не всем женщинам подходит быть матерями, так думал Ворон, выбирая следующую дверь.       Дверь открылась, и Рокэ Алва ощутил едва сдерживаемое желание запереть её. Внутри он увидел себя, грозного, непобедимого. Вместе с солдатами он привёз тело Эгмонта Окделла — холодное, безжизненное, а также его кольцо, шпагу и кинжал — наследство юного герцога.       На лестнице притаился Ричард — мальчик, чей взгляд был полон немого ужаса, слушавший разговоры взрослых, как будто пытаясь уловить спасительную искру надежды в их жестоких словах.       — Мы вам не рады, герцог, покиньте нас, — голос вдовствующей герцогини Окделл режет как стальной клинок. Её облик — суровый и иссохший от горя в траурных одеждах, словно сама тьма поселилась в её душе.       — По указу короля Фердинанда Оллара мне поручено передать герцогские регалии Ричарду, герцогу Окделлу.       Услышав свое имя, юный уже герцог рванулся прочь, но раздавшийся в его падении удар по ступеньке прозвучал, как предзнаменование его судьбы. Мирабелла осталась неподвижна, но в её взгляде жила буря гнева, настолько глубока, что Рокэ ошибочно принял её на свой счёт.       Вдова сдержанно поклонилась и пропустила солдат в замок, сама тихо, словно печальный призрак скрылась в пустых, мертвых коридорах.       Воспоминание потемнело, Рокэ ждал что дверь снова закроется, но этого не произошло, он увидел то что никогда в жизни не хотел видеть, но теперь никогда не забудет. Герцогиня, ставшая воплощением ледяной ярости, бросила сына на холодный пол часовни, раскрыв перед ним тяжёлую книгу.       — Смотри, герцог Окделл, этот человек убил твоего отца! Проклятый Ворон, слуга Леворукого! — её глаза обожгли мальчика, словно пламя возмездия. Взяв ивовый прут, она обрушила на него град резких ударов.       — Вы опозорили меня! Меня и отца твоего! Ты сбежал, как трус, и как же тогда вернуть власть законному королю Ракану? — мальчик попытался что-то возразить, но крики матери были громче, а ярость сильнее.       Удары рвали ткань рубашки, оставляя пятна крови, что капала тяжёлыми слезами боли.       — Выродок! Сын базарной шлюхи! Вы останетесь без ужина! Сидите и молись Создателю! Вымаливай прощения за свою слабость! — До Рокэ доходили слухи, что юный герцог вовсе не от Мирабеллы, но доказательств не было, теперь, когда открылась правда, стало понятна ненависть герцогини к ребенку, сама же она так и не смогла подарить покойному Эгмонту Окделлу сына.       И герцогиня ушла, закрыв дверь на ключ, обрекая мальчика на уединённое страдание — оплакивать не только отца, но и своё разбитое детство.       Рокэ помнил тот день — день, когда он так и не увидел герцога Окделла. Сказали, что тот заболел, надорская грудная болезнь никого не щадит, особенно после таких потрясений, как смерть отца.       Кровь медленно стекала по спине мальчика, падая каплями на холодный пол святилища. Из тишины раздался странный шепот, исходящий словно от самой стены:       — Успокойся, Повелитель, мы с тобой, мы поможем. Тверды и незыблемы, тверды и незыблемы…       Камни — молчаливые и вечные — приняли своего Повелителя, который в этом горе впервые обрел свой истинный титул, хоть и не понимал этого ещё в момент своей боли. Мальчик мерз в продуваемой башне, израненный и разбитый, камни не могли спасти своего повелителя, только шептать и успокаивать.       Следующая дверь открылась с легким скрипом. Солдаты Оллара скользили по замку, словно призраки разорения, медленно и неумолимо. Их руки, не торопясь, разбирали сундуки, сметая память и наследие. Картины срывались, рвались сердца, и лаем распугивались последние отблески невинности — верные псы были расстреляны, дети и слуги, загнанные в угол, молились и ждали своей участи. Замок, словно поглощённый вечной тьмой, погружался в холод и мёртвое молчание. Камин не разжигали — огнь казался недопустимым ярким пятном в мрачной пустоте детской юного герцога. Спальня была забыта и холодна, мальчик, кутаясь в меха, задыхался от стужи, но молчал, словно жертва, принявшая свою участь. Алве показалось, что пленники в Багерлее живут лучше, чем юный опальный герцог. Вдоль стен холодом вползали шепоты камней — вечные свидетели забвения, их голос разрывал тьму своими застывшими словами.       К шестнадцати годам мальчик окончательно превратился в живую тень, в оледеневшую пустоту. Он будто замерз душой и телом. Герцог Окделл нес на себе груз невыносимых обязанностей, стройно выстроенных вокруг одной цели — отомстить за отца проклятому прихвостню Леворукого. Перед тем как отпустить сына в Лаик, герцогиня Окделл медленно кружила вокруг него, словно призрак, убирая с плаща невидимые ворсинки и шепча слова, обагрённые печалью и горечью:       — Какой у меня красивый сын, но не улыбчивый, — голос её был едва слышным вздохом среди нависшей тьмы.       — А с чего мне улыбаться, — прошептал мальчик, но его голос прервал резкий удар по щеке, как окончательный приговор.       В этом молчании, сжавшим дыхание и застывшем в холоде, читалась вся безнадёжность детства, отнятого жестокостью судьбы и холодом сердца матери.       В Лаик не было ни тепла, ни надежды — только едва уловимый холод, проникающий вглубь костей, что не оттаял даже с приходом новых дней. Ричард, сын предателя, вспыхивал внутренним огнём, едва подавляя злобу и отчаяние, вплетённые в каждое «должен» и «обязан». Отрезанный от сверстников, непривычный к обществу, он нашёл лишь двух братьев-близнецов Катершванц, Арно Савиньяка и Альберто Салину. Но даже эта крошечная искра дружбы угасла, уносимая холодом столицы. Друзья должны были уехать, унося с собой миг доброй юношеской дружбы.       Дни Святого Фабиана растворялись в мутной дымке забвения, как и первые дни жизни под чёрными сводами особняка Алвы. Болезнь словно стерла память, оставив лишь тяжелое чувство гнета и беспрестанный шепот стен.       В доме первого маршала Талига, в резком контрасте с угрюмым замком и ледяной кельей, Ричард жил и горел, подобно осеннему пламени, которое неизбежно обречено тлеть во мраке. Открывал окна на ночь, пытаясь охладить душу, но слуги — пытаясь заботиться о юном оруженосце — неутомимо закрывали их, мешая замерзнуть и заставляя гореть.       Слуги, Кончита, Хуан и даже сам Алва превратились для мальчика в неумолимых сторожей страха, от которых он шарахался, как дикое животное. Каждый неверный шаг, каждая ошибка могла превратиться в наказание. Хоть никто и не собирался наказывать юного герцога, но страх, что пропитал душу юноши не позволял довериться людям. Только Кончиту он перестал бояться — кухарка была единственным лучом света, почти святым светом, в этом мрачном доме.       К ней он бегал за хлебом, фруктами, всем, что могло хоть как-то унять голод растущего тела и голодающего духа. Воспоминания об этом свете вспыхивали яркими красками, но они быстро гасли, затянутые холодным шепотом камней. Стены кричали имена — «Повелитель», «чужак», «предатель», «скверна» — и с каждым шёпотом мрак становился плотнее.       Мальчик не понимал за что его ненавидят здешние стены, за что будят его по ночам, за что поднимают в и без того напуганной душе тревогу, заставляя задыхаться от надорской грудной болезни.       Алва даже не подозревал о том, как тяжело приходится мальчику, хотя в те далёкие времена это и не было важно.       Дверей было множество, коридоров скручивалось бесконечное число — лабиринт из камня и тени, отражающий мрачную жизнь Ричарда, герцога Окделла, Повелителя Скал. Алва входил в каждую дверь, сначала без разбора, затем выбирая лишь самые гнетущие, самые тяжёлые воспоминания.       Шаги Рокэ гулко отдавались в пустых залах, пока он не наткнулся на замурованную дверь. С силой выбив её, он встретился с ослепляющим светом — ярким и неумолимым, словно вспышка жизни в этом мире смерти. Это был бой, предельная грань между жизнью и гибелью. Оруженосец Ричард — молодой, счастливый — свернул вражеский штандарт; в его глазах играла радость, которой не мог помешать даже горький холод судьбы. Рокэ потрепал его по волосам, и сердце сжалось — сколько нужно для счастья? Так мало, и так далеко.       Но счастье было лишь миражом. После Варасты воспоминания помутнели, цвета потускнели и смешались в серую кашу забвения. Камни стен кричали всё громче, нарастающим эхом: «скверна», «предатель». Эти слова, как неотвратимая казнь, врезались в сознание, заглушая всё живое, погружая всё глубже в бездну тьмы и вечного страха.       Алва не нашел встреч оруженосца со Штанцлером, не увидел своего отравления, не увидел Агариса и даже Альдо не-Ракана. Зато он увидел Надор.       Дверь застывала в пугающем молчании, открывая перед Рокэ осиротевший мир после кровавой бури. В месте, где когда-то величественно стоял замок Окделлов, распласталось мёртвое озеро — застылая тьма, безжизненная и беспощадная. Алва смотрел и видел, солдаты Карваля как стая бешенных псов окружили его бывшего оруженосца. Ворон хотел подойти, окликнуть юношу, чтобы тот бежал, спасался, но это лишь воспоминания, старые, мрачные.       Ричард, связанный узами неизбежности, стоял спиной к уходящим солдатам, взгляд его был устремлён в бескрайнюю пустоту. Внезапный выстрел разрезал ледяную тишину, пуля пронзила воздух рядом с его сердцем, и земля под ним треснула и разверзлась, поглощая молодого герцога в бездну. Камни, вечные свидетели веков, замолчали, словно погрузившись в безмолвие осуждения.       Уже ничего нельзя было сделать. Его юноша умер. Умер от выстрела в грудь. Сколько бы Рокэ не пытался убедить себя в том, что для него оруженосец умер в день предательства, после бокала вина с ядом, или на том глупом суде, когда юноша с холодной отстранённостью произносил «Виновен», но тогда он был жив. Сейчас это точно была смерть, тихая, одинокая, совсем не благородная смерть. Его юноша был расстрелян как бешенный пес. И погребен под каменным обвалом.       В этом лабиринте не было оруженосца, его не могло здесь быть, ни за одной из дверей. Поиски были напрасными, оставалось найти выход, покинуть лабиринт и пытаться спасти мир без Повелителя Скал. Рокэ осмотрелся в поисках выхода.       В тишине, разрезаемой лишь выкриками вдовствующей герцогини и выстрелом Карваля, пронзала воздух едва слышимая, призрачная музыка — тихая песня, словно голос заблудших душ, которые сложно отнять у мрака.       И в этом звучании — надежда, ровно столько же, сколько и предвестник гибели. Герцог шел на звук, каждый шаг будто тянулся сквозь густую тьму, медленно, тяжело, словно по вязкому болоту. Чем ближе он подходил, тем отчётливее становилась песня — тонкая, едва уловимая, растекающаяся по холодному коридору, как призрачный свет в глубинах бездны.       — Расскажи мне о море, моряк, из окна я не вижу его… — собственный голос разносился эхом, тревожным и одиноким. Эта дверь — спрятанная, словно самый драгоценный секрет, скрывающаяся в тени — была открыта. Рокэ знал, какое воспоминание она хранила. Это был один простой вечер, наполненный тихой музыкой гитары и скромным теплом вина. В компании оруженосца, мальчик привык к нему и безмолвной тенью приходил послушать песни своего эра, этот вечер казался островком света среди бескрайней тьмы. Ричард грелся у камина, проникнутый нежностью и уязвимостью, как лесной зверек, притаившийся в холодном лесу, он тихо слушал голос, что пел одну единственную песню — про море. Это воспоминание было теплым, ярким — как огонь Варасты. Но что-то над ним висело тенью.       Рокэ осмотрелся и заметил тёмное пятно на полу — кровь, словно смело прорвавшая всю надежду. Он обернулся и увидел тело своего верного оруженосца, простреленной грудью, навсегда погребённого под тяжестью отчаяния.       — Юноша, почему проклят был я, а страдали вы? — Алва подошел к оруженосцу, присел рядом, осторожно запустил руку в пушистые волосы, как тогда в Варасте. — Ваши воспоминания страшны, вы не должны были пройти через все это… Мне жаль.       — Эр Рокэ… Вам не о чем жалеть… Послушайте песню… Она прекрасна… — Ричард отвечал едва слышно, его слова прерывались тихой дрожью, в нем едва мерцала жизнь, но разве это надежда? Сквозь боль пробивалось что-то упрямое, почти неощутимое, словно нежный луч на дне мрака.       Рокэ не ответил. Он просто прижал оруженосца ближе, ладонью почувствовав едва заметное биение — доказательство жизни, упрямой, хрупкой, но всё же существующей. Он медленно перевёл взгляд на открытую дверь — и увидел вечернюю тишину Олларии. Там, в мягком полумраке, спал юный герцог Окделл, убаюканный песней своего монсеньера. Этой ночью мир был ещё целым, хоть бы на миг. И пусть надежда была почти прозрачной — она оставалась.       Потом они придумают как выбраться из этого лабиринта, они придумают как пережить Великий Излом, они поговорят, Рокэ будет язвить, а Ричард вспыхивать, краснеть, бледнеть. Камни успокоят свой гнев. Будут дальше стоять твердо и незыблемо. Но это будет потом, сейчас в темноте лабиринта воспоминаний им ничего не угрожало. — Расскажи мне о море, моряк, из окна я не вижу его… — песня продолжалсь.