Легенды не лгут

Сызмальства Ульфрик усвоил: спина — место уязвимое, и разворачиваться ею следует лишь к тому, кто в неё не ударит.  Этот тип способен бить исподтишка, напомнил он себе. Одни прищуренные алые зенки чего стоили, и взгляд с вечной усмешкой… …и удерживающая пучок чёрных, но не смоляных, а словно присыпанных угольной пылью, волос шпилька — и не шпилька, а… Ульфрик запамятовал, как называется излюбленное серожопыми метательное оружие, неспособное убить врага, скорее отвлечь, царапнув по лицу или другому открытому участку тела, если оно не отравлено, разумеется. — В Хелгене я услышал, что легенды не сжигают деревень. — Едкая полуулыбка обезобразила без того неприятную рожу с резкими чертами. — Скажу больше: легенды не лгут. Они никогда не лгут. Ульфрик сжал ладони в кулаки — не для того, чтобы съездить по серой морде, а в бессильной злобе. Это всё, что ему осталось — отнюдь не потому, что на переговорах слишком много рож, которых хотелось видеть меньше всего. И уж не потому, что драконья кровь текла в жилах этого данмера, и тот нужен Скайриму, как бы смешно и жутко одновременно это ни звучало. Легенд в Тамриэле много. Намёк мог прозвучать на любую… …но лишь одна заставила щёки пылать, и отнюдь не от мороза. «Хладрис Беро к вашим услугам», — всплыло в памяти брошенное нарочито спокойным тоном приветствие в ответ на его возмущение, дескать, как стража вообще посмела впустить этого типа во дворец. Ульфрик запомнил имя, резкое, как черты серого лица, с первого раза — и каждый раз делал вид, будто запамятовал. Точно таким же тоном Беро поведал ту самую кимерскую легенду, в алых зенках плескалась насмешка, и, казалось, что он знал об Ульфрике Буревестнике гораздо больше, чем должен, хотя так быть не могло. Если кто-то и догадывался о тайне, которой ни много ни мало, а тридцать лет, то молчал, что самое паршивое. Уж лучше открыто заржать в лицо, чем издевательское безмолвие.

_________________________________

Уйдя добровольцем на войну, Ульфрик усвоил: салаг не жалуют. Им поручают самую грязную работу и щедро награждают тычками при огрехах.  «Хм-м, в твоём возрасте норды владеют оружием более умело», — то и дело получал он замечания. Поделиться, где именно оставил десяток лет жизни, потраченных вовсе не на то, чтобы отточить воинское мастерство, хотя и тянуло за язык, но он отмалчивался — Седобородым слово дал, как-никак! А уж о том, что в его окружении не было ни одной девицы, и вовсе стыдился поведать. Галмар был куда опытнее его — и как воин, и какой-никакой имел успех у женщин. И Ульфрик — вынужден признать — завидовал ему, благо не до ненависти: терять друга из-за такой хуйни — верх глупости. В Легион охотно набирали как мужчин, так и женщин, и Ульфрик мог бы попытаться соблазнить одну из них, если бы разговорчики, которые он подслушал, сидя в зарослях кустов, подглядывая за купающимися в Нибене голыми девками и, соответственно, яростно надрачивая, не отбил охоту связываться с ними. — Да чтобы я ещё раз легла с салагой? — возмутилась имперка с крепким телом и тонкой талией. — Сунул-плюнул и пошёл… Скорострел хуев! К вечеру в отряде все знали, кто именно скорострел, и насмешки над горе-ёбарем напрочь отбили у Ульфрика охоту набираться опытв в постельных делах. Попадётся языкастая любовница — и не оберёшься издёвок до конца жизни! Та, кто наверняка промолчит в случае неудачи, как зачастую бывало, отыскалась, когда Ульфрик — не отчаялся — напрочь выбросил из головы желание избавиться от затянувшейся невинности. Он приметил её у озерца, куда она подошла, чтобы попить воды. В память намертво врезались плавные линии бёдер и волнистые чёрные пряди. Её звали Малена, и это имя подходило ей как нельзя лучше. Она опускала огромные, опушённые длинными ресницами глаза, когда Ульфрик подходил к ней с букетиком. Она любила полевые цветы, не отказывалась и от яблок, и Ульфрик щедро одаривал её тем, что мог дать — а дать как сын ярла он мог гораздо больше, если бы не скрывал своё происхождение. Он не сомневался, что девицы были бы к нему ласковее, признайся, чей он отпрыск. Но — блядь! — по расчёту пусть ебутся взрослые, а ему, юнцу, хотелось искренней любви… …которую ему дала Малена, позволив прикоснуться и к смоляным волнистым прядям, и к стройному телу.

______________________________

Тридцать, тридцать ёбанных лет прошло с той поры, а из памяти не стёрлось то, как Ульфрик улучил момент и остался в конюшне имперского форта наедине с ней. Плюнув в подрагивавшую от волнения и страсти ладонь, растёр слюну по напряжённому, как никогда твёрдому концу, приставил головку к лону и толкнулся, едва сдержав стон. В висках стучало, поджавшиеся яйца, казалось, были готовы лопнуть, и первый раз, блядский первый раз, ожидаемо, закончился очень быстро. Но какой же яркий получился экстаз! Ульфрик зарычал, подобно медведю, хотя рисковал, ой как рисковал разбудить медвежьим рыком конюха, которого сам же угостил крепким нордским элем. …Лучше бы утро началось со звука боевого рога. В этом случае даже приближавшийся отряд эльфов не вызвал бы такой переполох — война принуждала всегда быть готовым к битве.  — Утром прихожу в конюшню, а на Малене, моей вороной Малене, которую я намеревался свести с жеребцом благородных кровей, чья-то конча! Знаете, что это значит?! — Флорий Вилус, командир отряда, бессильно взмахнул руками в стальных перчатках. — Значит, её выебал чей-то конь, пока Сид дрых пьяный! — кто хохотнул, Ульфрик не разобрал. Это не имело значения. Впрочем, хохот не помог, совсем наоборот: смуглое имперское лицо пошло багровыми пятнами. — Какой, нахуй, конь?! — взвыл Вилус, прохаживаясь между рядами воинов. — У неё нет течки. А это значит, — он остановился напротив нордов, — что её ночью трахал кто-то из вас. И если я узнаю кто… Догадался, нет? Если да, почему прямо не указал пальцем? А если нет, почему уставился напоминавшими оттенком жёлуди глазами аккурат на Ульфрика? — …подвешу за яйца во-он на том дубе. И табличку приколочу, чтобы другим конеёбам неповадно было! Как же хотелось врезать в поганое имперское рыло! Сделав это, Ульфрик выдал себя и с головой, и с головкой, которую ещё давеча приставил к лошадиному лону…

______________________________

Он убеждал себя, что никто не знал — попросту не мог знать — о том, что случилось три десятка лет назад, а Хладрис Беро, с которым он делил одну скамью в повозке по пути в Хелген, и подавно. Тот всего-навсего начитался блядских легенд своих предков — кимеров, кажется, которые, как сам поведал, когда-то были жёлтые, а после посерели скорее всего оттого, что их тела сроду не знали ни воды, ни мыла.  Даже Торуг, заподозривший неладное (иначе бы не бросил замечание: «Попрошу запомнить: Идунн, серая в яблоках кобыла, мой подарок Элисиф. Не советую на неё заглядываться!»), не сказал прямо, что знает о пристрастиях ярла Виндхельма… …и не скажет.

___________________________________

Ульфрик никогда не делился событиями тридцатилетней давности, в том числе и когда надирался до зелёных соплей, даже с Галмаром, в чьей преданности ни разу не усомнился сызмальства. И не собирался делиться — до поры до времени, как выяснилось. Когда семь тысяч шагов вниз было проделано, он застыл, услыхав: — Кобыла талморская… Если узнает, что такое нордский хуй, не захочет брыкаться! Эти слова окончательно убедили, что легенды действительно не лгут, ни одна не солгала. Если Галмар засмотрелся на статную длинноногую кобылу, подпругу на которой поправляла остроухая гадина, значит, он тоже любил лошадей так, как Ульфрик возлюбил Малену и Идунн, кобылу Элисиф — ту самую, в яблоках. — Не взбрыкнёт, если ты с ней будешь ласков, — посоветовал тот неожиданно даже для себя. — Нарвёшь ей цветов, угостишь яблоком или морковкой… — К Эленвен… с морковкой?! У тебя котелок варить перестал от прилива воздуха после такой высоты? — Галмар взглянул с прищуром — точь-в точь так же, как таращился Хладрис Беро, упомянув блядскую легенду; Флавий Вилус, пригрозив подвесить конеёба на дубе за яйца; Торуг, напомнив, кому принадлежала кобыла в яблоках. — Или ты не про Эленвен, а про её… сивую? Блядь, тридцать лет молчать, чтобы в конечном итоге себя очень глупо выдать… Галмар никогда не был дураком и знал Ульфрика с самого детства.  Знал всё, включая самые слабые места. — Я-то думал, что твоя тяга к той имперской кобыле приключилась от недоёба, а оно вон как… — выдал он, кладя тяжёлую пятерню на плечо Ульфрика. — Ну ты того… Поосторожнее. Ублюдку, который пиздел, что ебать лошадей у нас, нордов, принято, я врезал, но всем рты не закроешь. Выходит, он всё знал. Знал, блядь, и молчал!  Ульфрик давно забыл, что это значит — расчувствоваться. А может, и не знал никогда. — Да будет тебе. Идём. По пути в Виндхельм всё расскажешь! — Галмар, махнув рукой, пошёл по дороге… …пешком.