Кофе и радужное мороженое

На заднем плане тихо тикали кухонные часы, почти заглушаемые звуком выдвигающихся и задвигающихся ящиков. Было ещё рано — то самое золотое утро, когда солнечный свет придаёт всему нежность. Но сцена, разворачивающаяся на кухне в доме ХуаШэн, была совсем не нежной. Мучная пыль висела в воздухе, как туман. Венчик упал на пол. Где-то слишком сильно захлопнулась дверца холодильника. — Папа... — раздался тихий виноватый голос. Хуа Юн обернулся, держа в руке деревянную ложку, и удивлённо приподнял бровь, увидев перед собой Арахиса, который стоял на стуле и держал треснувшее яйцо... в основном на ладони, а частично на столешнице. Повисла долгая пауза. – ...Сколько у нас было яиц? — спокойно спросил Хуа Юн. — Пять, — прошептал Арахис. Затем, нервно взглянув на разбитую скорлупу, добавил: — Теперь четыре. Хуа Юн попытался придать себе суровый вид, но его губы дрогнули. – Хм. Трагическая случайность. Яичное королевство будет скорбеть о своей утрате. Лицо Арахиса озарилось от этой шутки, и он торжественно кивнул. Хуа Юн присел рядом с ним на корточки и вытер с пальцев сына немного желтка. – Знаешь, — пробормотал он, — когда я был маленьким, я не мог разбить ни одного яйца, чтобы половина скорлупы не попала в сковороду. Орешек широко распахнула глаза. — Правда? — Правда, — сказал Хуа Юн с лёгкой улыбкой. — Но я научился. Потому что, если ты действительно хочешь заставить кого-то улыбнуться, ты будешь пытаться до тех пор, пока не добьёшься своего. Он встал и закатал рукава. Точно так же, как я делал для твоего отца, — подумал он, вспоминая ночи, когда он жарил свои первые омлеты, пытаясь завоевать слишком стойкого Шэн Шаою. — Ладно, командир Арахис, — объявил он, переключаясь в режим выполнения задания. — Мы готовим блины и яичницу. Ты отвечаешь за смешивание. Арахис отсалютовал крошечной ручкой, сжимавшей венчик, который был в два раза больше его предплечья. – Да, папа! Они начали. Арахис насыпал муку в миску — часть муки оказалась в миске, часть — на столешнице, а ещё немного — на чёрной футболке Хуа Юна. Хуа Юн тихо вздохнул, но не стал его останавливать. Вместо этого он обмакнул палец в муку и нарисовал на носу Арахиса маленькое сердечко. Малыш залился смехом. – Папа! Я выгляжу глупо! — Красиво, — поправил Хуа Юн. — Настоящий шедевр. Вскоре на кухне зазвучал целый хор звуков: скрежет венчика, шипение тающего сливочного масла, восторженное хихиканье Арахиса, когда на краях блинчиков образовывались пузырьки. Хуа Юн переворачивал блинчики с привычной лёгкостью, его движения были плавными и уверенными. Орешек ахнул. – Папа, это было круто! Хуа Юн ухмыльнулся. – Твой папа — человек многих талантов. — Потому что ты хотел выйти замуж за папу! — гордо сказал Орешек. Хуа Юн на секунду замер, а затем тихо и глубоко рассмеялся, и этот звук наполнил комнату уютом. — Именно так. Десять минут спустя хаос набрал обороты. По столешнице медленно растекалась небольшая лужица молока. Крышка от банки с кленовым сиропом пропала. Фартук Арахиса когда-то был белым, но теперь выглядел как произведение современного искусства. А пятое яйцо — последний солдат — каким-то образом закатилось под холодильник. — Папа... — снова прошептала Хуа Шэн. — Уже... три. Хуа Юн тихо застонал. – Мы потеряли ещё одного при исполнении. Он глубоко вздохнул и окинул взглядом поле боя. – Хорошо. Блинчики готовы. Яичница-болтунья… почти не пострадала. Теперь фрукты и сок. Арахис аккуратно переложил ломтики банана и клубники на поднос, сосредоточенно высунув язык. Хуа Юн последовал за ним с апельсиновым соком и яичницей-болтуньей. К тому времени, как они закончили накрывать на стол, кухня выглядела так, будто там взорвалась мучная бомба, но еда выглядела на удивление аппетитно. Они оба с гордостью смотрели на неё. — Папа, а папе понравится? — Ему понравится, — тихо сказал Хуа Юн, убирая прядь волос с лица Арахиса. — Даже если мы их сожжём. По лестнице тихо ступали ноги. Арахис шёл впереди, крепко сжимая поднос обеими руками. Хуа Юн следовал за ним по пятам, готовый спасти завтрак, если тот слишком сильно наклонится. Шаоюй всё ещё лежал, свернувшись калачиком под одеялом, с расслабленным лицом и растрёпанными волосами. Он не спал так спокойно уже несколько недель. Орешек на цыпочках подошёл к кровати. – Папа, он спит… — Таков план, солдат, — прошептал Хуа Юн. — Мы разбудим его запахом победы. Арахис хихикнул. – Пахнет яйцами. – То же самое. Они аккуратно поставили поднос на тумбочку, и Орешек забрался на кровать, потянув за одеяло Шаою. – Папочка… проснись. Сюрприз! Шаоюй открыл глаза и прищурился, глядя на маленькое светлое личико, склонившееся над ним, а затем на Хуа Юна, который стоял позади Арахиса с извиняющейся улыбкой и с мукой на щеке. — ...Вы двое готовили? — спросил он хриплым после сна голосом. Арахис так энергично закивал, что его волосы зашевелились. – Я уронил всего два яйца! И папа сказал, что это нормально! — Три, — автоматически поправил Хуа Юн и тут же пожалел об этом, когда Арахис ахнул, а Шаою рассмеялся. — Боже мой, — смеясь, сказал Шаою и сел. — Ты правда это сделал? – Миссия «Завтрак» выполнена», — гордо заявил Арахис, протягивая ему тарелку. Хуа Юн сел рядом с ним и откусил кусочек тоста. – Ешь, пока не остыло. Обещаю, что хотя бы один из этих блинчиков не подгорело. Шаою откусил кусочек — и, честно говоря, было неплохо. Может, немного жестковато, но всё равно сладко. – Идеально, — искренне сказал он. — Правда? — глаза Орешка заблестели. — Правда, — кивнул Шаою, а затем игриво добавил: — Хотя я могла бы попробовать немного любви... и немного пола. – Папа сказал, что эта часть пола — секрет! Хуа Юн чуть не подавился своим кофе. Шаою рассмеялся так сильно, что кровать затряслась, и притянул их обоих к себе. – Вы двое просто невыносимы. – Но папа же улыбается! — Да, — тихо пробормотал Шаою, целуя сына в макушку, а затем посмотрел на Хуа Юна. — А как иначе?

***

После завтрака (и двадцатиминутной уборки под руководством одного очень виноватого папы и одного очень гордого четырёхлетнего ребёнка) в доме наконец-то снова воцарилась тишина. Шаою растянулся на диване, просматривая электронные письма на своём планшете. Предполагалось, что сегодня у него выходной, но привычки генерального директора трудно искоренить. Он слегка нахмурился, печатая несколько ответов и стараясь не обращать внимания на тихий смех, доносившийся из коридора. Он едва поднял взгляд, как вдруг что-то мягкое опустилось ему на колени. – Папочка. Орешек уставилась на него с таким выражением лица, которое не выдержало бы ни одно совещание. – Ты сказала, что сегодня мы сходим на прогулку. Там солнечно! Шаою моргнул, разрываясь между недописанным электронным письмом и умоляющим взглядом карих глаз. – Мы ведь это обсуждали, не так ли? — Да! — Арахис энергично закивал, уже наполовину забравшись на него. — Парк! Качели! Мороженое! Прежде чем Шаою успел возразить, позади них появился Хуа Юн. Его волосы всё ещё были слегка растрёпаны, он был одет в одну из старых толстовок Шаою и улыбался так, что Шаою всегда забывал, что хотел сказать. — Он ждёт тебя с самого завтрака, — сказал Хуа Юн полушутя-полусерьёзно. — Ты не можешь лишить малыша счастья, папочка. Шаою обречённо вздохнул. – Вы оба невыносимы. — И всё же ты нас любишь, — легкомысленно заметил Хуа Юн, проходя мимо и касаясь плеча Шаою. — ...к сожалению, — пробормотал Шаою себе под нос, но губы его выдали — на них появилась улыбка. Парк был полон смеха и солнечного света. Дети гонялись за мыльными пузырями по траве, собаки радостно лаяли, а где-то торговец продавал жареные каштаны. Арахис побежал прямо к качелям, оставив родителей стоять рядом и смотреть ему вслед с тем тихим сочетанием усталости и обожания, которое знакомо только родителям. Хуа Юн наклонился ближе и прошептал: – Ты снова улыбаешься. Шаою фыркнул. – Мне можно. — Я рад, что ты рад, — тихо ответил Хуа Юн. — Ты почти всегда такой серьёзный. Мне хочется пощекотать тебя, чтобы ты расслабился. Шаою бросил на него такой взгляд, что вода могла бы замёрзнуть. – Даже не думай об этом. Хуа Юн лишь усмехнулся. – Принято к сведению, господин генеральный директор.

***

Орешек раскачивался всё выше и выше, заливаясь смехом. – Выше, папа! Я хочу коснуться неба! – Прикосновение к небу запрещено правилами безопасности, — сухо заметил Шаою, но всё же толкнул качели чуть сильнее, и его собственный смех прорвался сквозь привычную невозмутимость. Солнечный свет заиграл на губах Шаою, и на мгновение у Хуа Юна защемило сердце от самого прекрасного чувства. Этот смех, теплота, простота — всё это было тем, о чём он когда-то мечтал, преследуя человека, который был слишком осторожен, чтобы поверить в любовь. Теперь этот мужчина катал их сына на качелях, и его смех разносился по округе. Послеполуденное солнце светило мягко и золотисто, когда Хуа Юн привёз их в небольшую кафе-мороженое, расположенную рядом с парком. Там были стулья пастельных тонов, звучали старые поп-песни, а меню было таким ярким, что у Арахиса заблестели глаза. – Папа! Я хочу радужное! — сказала Орешек, указывая обеими руками на изображение огромного разноцветного мороженого. Хуа Юн усмехнулся. – Для такого маленького желудка это слишком много сахара, Арахис. Шаою улыбнулся и потянулся за меню. – Он может разделить со мной заказ. Я возьму что-нибудь полегче. В конце концов они пришли к компромиссу: арахисовое мороженое «Радуга» (с двумя ложками) и небольшое эспрессо-джелато для Шаою. Хуа Юн, верный традициям, заказал шарик обычного кофейного мороженого в вафельном рожке. Пока они сидели у окна, Орешек с любопытством разглядывал рожок Хуа Юна. — Папа... Папа принёс кофе, это скучно. Шаою подавился ложкой мороженого, стараясь не рассмеяться. Хуа Юн приподнял бровь, но весело улыбнулся. – Твой папа любит классику. Арахис совершенно серьёзно указал на Хуа Юна своей крошечной ложечкой. – Ты тоже классический, папа. Хуа Юн на секунду замер, а затем расхохотался так, что смех наполнил весь маленький магазинчик. Даже продавец улыбнулся. Шаоюй облокотился на стол и ухмыльнулся. – Видишь? Наш сын учит твой язык. — Я должен быть польщён, — сказал Хуа Юн, вытирая небольшое пятнышко от растаявшего мороженого с подбородка Арахиса. — Классика — это то, что неподвластно времени, верно? Орешек важно кивнул, не подозревая, какой глубокий смысл таят в себе его невинные слова. Шаоюй потянулся через стол и легонько коснулся руки Хуа Юна. – Знаешь, он прав. И вот оно — тихое, непринуждённое счастье, не требующее громких жестов. Просто смех, мороженое и понимающий взгляд, который говорит обо всём.

***

Когда они вернулись домой, Хуа Шэн уже крепко спал на заднем сиденье, не успев доехать до подъездной дорожки. Хуа Юн отнёс его наверх. Голова мальчика покоилась у него на плече, и он бормотал что-то о монстрах из мороженого. Когда он спустился вниз, Шаоюй стоял на балконе и смотрел на город. Рукава его рубашки были закатаны, галстук развязан, а волосы трепал лёгкий ветерок. — Ты похож на картину, — пробормотал Хуа Юн, подходя к нему. Шаою не отрывал взгляда от пейзажа. – Я просто задумался. – О чём? Шаоюй долго колебался, а затем тихо сказал: – Меня часто нет дома. Я знаю. И иногда… я беспокоюсь, что он будет помнить об этом больше, чем о том, что я был дома. Хуа Юн повернулся к нему с нежной улыбкой. – Ты дома, когда это важно. Он это помнит. И я тоже. Повисла пауза — мягкая, тяжёлая, интимная. Затем Хуа Юн потянулся и поправил галстук Шаою, просто чтобы найти повод прикоснуться к нему. — Кроме того, — сказал он с дразнящей улыбкой, — ты не сможешь сбежать от нас, даже если попытаешься. У Арахиса твои глаза. У меня твои рубашки. Это наконец-то вызвало смех. – Ты и моё терпение испытываешь. — Нет, ты проиграл мне много лет назад, — пробормотал Хуа Юн, на мгновение положив голову на плечо Шаою. Они постояли так некоторое время, и угасающий закат окрасил их в золотой цвет. Позже той же ночью Шаою поднялся наверх, чтобы проверить Арахиса, но обнаружил, что кровать сына пуста. Паника длилась две секунды — пока он не увидел маленький комок под одеялом. Хуа Юн приподнялся со своего края кровати и прошептал: – Он забрался сюда час назад. Сказал, что ему нужно «защитить папу от кошмаров. Шаою улыбнулся и забрался с другой стороны. – Защитишь меня, да? Хуа Шэн заворочался во сне и пробормотал: – Папу не получат никакие монстры… Я их пну... Оба родителя замерли, а затем тихо рассмеялись, стараясь не разбудить его. Хуа Юн протянул руку и нежно погладил Арахиса по волосам. – Наш храбрый маленький рыцарь. Взгляд Шаою смягчился. – Он твой, от и до. — И твой тоже, — прошептал Хуа Юн, накрывая его руку своей под одеялом. — Он взял всё лучшее от нас обоих. Между ними воцарилась долгая, тёплая тишина. Сквозь шторы едва пробивался свет городских огней. Затем, когда Шаою уже собирался задремать, Арахис перевернулся и шлёпнул его по лицу крошечной ручкой. — Папа... — сонно пробормотал он. Хуа Юн усмехнулся. – Не тот родитель, солдат. Шаою застонал. – Напомни мне ещё раз, зачем мы снова захотели детей? Хуа Юн улыбнулся, и его голос прозвучал мягко и тепло. – Потому что ты слишком сильно меня любил, чтобы не сделать этого. Шаоюй повернулась к нему, прикрыв глаза. – ... Неправильный ответ. — Истинный, — пробормотал Хуа Юн. И с наступлением ночи маленькая семья погрузилась в сон, окутанная теплом, смехом и любовью, которой не нужно быть идеальной, чтобы длиться вечно.