Триумф победы

Оскар ненавидел звук шампанского. Особенно здесь, в Монако. Особенно когда этот звук доносился из гостевой лодки, пришвартованной рядом с той, где он пытался спрятаться. Смех, поздравления, музыку и тот самый, ненавистный хлопок — он слышал все сквозь открытый иллюминатор своей каюты. Победа Ландо. Не просто победа. Доминирование. Великолепный уик-энд с первых же сессий. Идеальная квалификация, идеальная гонка. А он, Оскар, финишировал восьмым, проиграв дуэль какому-то «Альпин» и с трудом удержавшись в очковой зоне. Оскар сделал глоток виски. Он стоял в одиночестве в полумраке каюты, глядя на огни Монте-Карло, отражавшиеся в черной воде. Ярость клокотала в нем, горячая и бесполезная. Он был вторым пилотом. Снова. Всегда. Яркий, талантливый новичок, но лишь тень своего тиммейта. Шаги на палубе над его головой заставили его вздрогнуть. Быстрые, уверенные. Он узнал эту походку. Сердце учащенно забилось — от гнева, от чего-то еще, в чем он боялся себе признаться. Дверь в его каюту открылась без стука. В проеме, подсвеченный огнями с набережной, стоял Ландо. Его рубашка была расстегнута, в одной руке он сжимал бутылку шампанского, в другой — два бокала. Его лицо сияло от триумфа и алкоголя. — Так вот где ты прячешься! — голос Ландо был громким, немного хриплым от адреналина и криков. — Иди, Пиастри, вечеринка только начинается! — Я пас, — бросил Оскар, отворачиваясь к иллюминатору. — Наслаждайся своей славой. Шаги приблизились. Оскар почувствовал, как воздух вокруг сгустился. — О, понял, — Ландо фыркнул. — Опять дуешься? Из-за того, что у меня получилось, а у тебя — нет? Оскар резко обернулся. — Уйди, Ландо. — Нет уж. Ты часть команды. Ты будешь праздновать со мной, хочешь ты того или нет. Оскар видел его взгляд — вызывающий, насмешливый, пьяный от победы. И что-то еще… голод. Не физический, а более глубокий. Жажда полного доминирования. Прежде чем Оскар успел что-то сказать, Ландо поставил бокалы и бутылку и шагнул к нему вплотную. Расстояние между ними исчезло. — Уйди, — повторил Оскар, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он чувствовал тепло, исходящее от Ландо, запах его дорогого одеколона, смешанный с шампанским и потом. — А что будешь делать, если я не уйду? — Ландо прошептал ему прямо в губы. Его дыхание было горячим. — Оттолкнешь меня? Рука Ландо поднялась и грубо схватила Оскара за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. Оскар замер. Его разум кричал «нет», но тело отказывалось подчиняться. Оно реагировало на эту близость, на эту опасность. — Перестань, — выдавил он, но это прозвучало как мольба. Ландо не слушал. Его губы грубо прижались к губам Оскара. Это не был поцелуй. Это был захват. Акт агрессии и утверждения власти. И Оскар… ответил. Сначала с сопротивлением, пытаясь отстраниться, но Ландо был сильнее, его тело прижало Оскара к стене. Потом в нем что-то сломалось. Год накопленного напряжения, зависти, скрытого восхищения и желание той самой, запретной близости вырвалось наружу. Он впился пальцами в расстегнутую рубашку Ландо и ответил на поцелуй с такой же яростью. Это была битва, перенесенная в другую плоскость. Ландо оторвался, его глаза пылали в полумраке. — Я знал. Я знал, что ты этого хочешь. — Заткнись, — прошипел Оскар и сам потянулся к нему, кусая его за нижнюю губу. Ландо застонал от боли и удовольствия. Его руки скользнули вниз, к заду Оскара, сжимая его с такой силой, что тому перехватило дыхание. — Ненавижу тебя, — выдохнул Оскар, пока Ландо рвал с него футболку. — Ври дальше, — хрипло бросил Ландо и снова захватил его рот в собственническом поцелуе. Он оттащил Оскара от стены и толкнул на узкую кровать в углу каюты. Оскар упал на спину, его грудь быстро вздымалась. Он все еще мог оттолкнуть его. Все еще мог остановить это безумие. Но он не сделал этого. Он смотрел, как Ландо сбрасывает с себя рубашку, и его взгляд скользнул по мускулистому торсу, освещенному лунным светом. Ландо навалился на него сверху, его вес был тяжелым, подавляющим, но от этого Оскару стало только труднее дышать от возбуждения. Он чувствовал твердую эрекцию Ландо через тонкую ткань своих шорт, прижимающуюся к его собственной. — Скажи, что ты этого хочешь, — приказал Ландо, его губы коснулись шеи Оскара, чуть ниже уха. — Нет, — прошептал Оскар, закидывая голову назад, подставляя шею, полностью противореча своим словам. Ландо рассмеялся — низко, беззвучно. — Лжец. И тогда его рот обрушился на шею Оскара. Это не было нежностью. Это была пометка территории. Ландо сосал и кусал нежную кожу, оставляя на ней темные, багровые следы, которые завтра придется скрывать под комбинезоном. Оскар вскрикнул, его пальцы впились в спину Ландо, оставляя на ней длинные красные царапины. Боль была острой, сладострастной, она смешивалась с неприкрытым удовольствием, затуманивая разум. Ландо не останавливался. Он оставлял засосы на его ключице, кусал сосок, заставляя Оскара выгибаться и стонать. Каждый укус был напоминанием: «Я здесь. Я победил. Ты мой». Оскар пытался бороться, но его сопротивление было театральным, частью этой опасной игры. Он толкал Ландо, но тут же притягивал его обратно. Он бормотал «нет» и «прекрати», но его бедра сами двигались навстречу, жаждая большего трения, большего давления. Ландо сорвал с него шорты и боксеры одним резким движением. Его руки были грубыми, требовательными. Он перевернул Оскара на живот, прижимая его лицом к матрасу. — Ландо… — имя сорвалось с губ Оскара, полное отчаяния и мольбы. — Молчи, Оск, — Ландо прижал его затылок ладонью, не давая поднять голову. Другой рукой он раздвинул его ягодицы. Оскар замер, ожидая, сердце колотилось как бешеное. Он услышал, как Ландо плюет в ладонь, грубый, неприкрытый звук в тишине каюты. Потом палец, один, без предупреждения, вошел в него. Оскар вскрикнул от неожиданности и боли. Это было сухо, больно. Его тело напряглось, сопротивляясь. — Ну же, расслабься, — прошептал Ландо ему в ухо, но в его голосе не было нежности, только нетерпение. — Больно, черт возьми, — выругался Оскар, пытаясь вырваться. Ландо не отпускал. Его палец двигался внутри, медленно, настойчиво, растягивая, причиняя боль, которая постепенно начала сменяться непривычным, чуждым удовольствием. Потом добавился второй. Оскар застонал, укусив простыню. Сопротивление уходило, сменяясь животной, первобытной страстью. Его тело начинало реагировать, приспосабливаться, принимать. Когда Ландо вошел в него, Оскар закричал. Это было больно. По-настоящему. На грани того, что он мог вынести. Слезы выступили у него на уголках глаз. Он сжал кулаки, его ногти впились в ладони. Ландо замер на мгновение, давая ему привыкнуть. Его дыхание было тяжелым и горячим на спине Оскара. — Двигайся, — прохрипел Оскар, — просто… двигайся, быстрее. И Ландо начал двигаться. Грубо, без церемоний. Каждый толчок отбрасывал Оскара вперед, каждый уход заставлял чувствовать леденящую пустоту. Это был не секс. Это было наказание. Это было утверждение. Это было слияние. Ландо наклонился над ним, его грудь прижалась к спине Оскара. Его зубы впились в мышцу его плеча, снова помечая его. Оскар чувствовал каждый сантиметр Ландо внутри себя, чувствовал, как его собственное тело сжимается вокруг него, отвечая на этот яростный ритм. — Скажешь, чей ты? — прошипел Ландо, его голос был хриплым от напряжения. Оскар молчал, стиснув зубы. Ландо толкнул его еще сильнее, почти болезненно, что заставило Оскара высоко застонать. — Я спросил, чей ты? — Твой! — сдавленно выдохнул Оскар. — Черт возьми, твой! Это признание, казалось, сняло последние барьеры. Движения Ландо стали более размашистыми, но не менее интенсивными. Оскар уже не боролся. Он отдался этому. Его стоны стали громче, откровеннее. Он поднял бедра, чтобы принять его глубже. Боль окончательно сменилась всепоглощающим, огненным удовольствием. Он кончил с глухим криком, не касаясь себя, просто от одного неистового трения о простынь и осознания того, что с ним происходит. Ландо последовал за ним через несколько секунд, его тело напряглось в последнем, мощном толчке, и он излился внутрь Оскара с низким, сдавленным стоном, впившись зубами в его шею в последний раз. Наступила тишина, нарушаемая только их тяжелым, прерывистым дыханием. Ландо рухнул на него всем весом, потом откатился в сторону. Они лежали рядом, липкие, пропахшие потом, сексом и болью. Воздух в каюте был густым и спертым. Оскар лежал, глядя в потолок, чувствуя, как по его спине струится сперма Ландо. Он чувствовал жгучую боль в каждом месте, где его кусали и царапали. Его разум, очищенный от ярости и похоти, начинал приходить в себя. Стыд накатывал волной, горячей и удушающей. Что они только что сделали? Он посмотрел на Ландо. Тот лежал на спине, одна рука закинута за голову. Его глаза были закрыты, но Оскар видел, как быстро бьется пульс на его шее. — Ландо… — начал Оскар, но голос его сломался. Ландо открыл глаза и повернул голову. Триумф в его взгляде потух. Теперь там было что-то другое — растерянность, почти испуг. Он смотрел на синяки и укусы, покрывавшие тело Оскара, на царапины на его собственной спине, которые только сейчас начали саднить. — Боже… Оскар, — Ландо приподнялся на локте. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к самому темному засосу на его ключице, но Оскар инстинктивно отпрянул. Прикосновение обожгло, как раскаленное железо. Ландо убрал руку, будто его укусили. Он сглотнул. — Я… Я не хотел… — Серьезно? — голос Оскара прозвучал резко. — Не хотел трахнуть меня как последнюю шлюху? Не хотел искусать, как будто я кусок мяса? — Ты не сопротивлялся! — в голосе Ландо снова зазвучали нотки защиты, но они были слабыми. — А что я должен был сделать? Дать тебе в глаз? — Оскар сел на кровати, поворачиваясь к нему спиной. Он чувствовал, как по его щеке скатывается предательская слеза. Он смахнул ее с яростью. — Просто уйди. Ландо не уходил. Он сидел, глядя на его спину, на следы своих зубов на его плече. Он видел, как дрожат плечи Оскара. — Оск... — его голос стал тихим, уязвимым. — Я не знаю, что на меня нашло. Эта победа… Ты… Я видел, как ты смотришь на меня. Все это время. И ненавидишь, и хочешь одновременно. Это свело меня с ума. Оскар молчал. Он не мог отрицать этого. Он сам едва понимал этот клубок эмоций. Ландо осторожно, медленно, как будто боясь спугнуть дикое животное, прикоснулся к его спине. На этот раз Оскар не отпрянул. Его кожа затрепетала под прикосновением. — Мне жаль, — прошептал Ландо. — Что я причинил тебе боль. По-настоящему. Прости меня. Это было не то извинение, которое стирает все. Оно было тяжелым, полным осознания случившегося. Оскар глубоко вздохнул. — Я… я тоже виноват в этом... Он почувствовал, как Ландо прижимается лбом к его спине, между лопатками. Его дыхание было горячим на коже. — Что теперь? — спросил Ландо, и в его голосе впервые за все время Оскар услышал неуверенность. Оскар обернулся. Они смотрели друг на друга — два врага, два соперника, только что познавшие друг друга самым интимным и разрушительным образом. Между ними лежали осколки их защиты, их гордости. – Я не знаю, — честно сказал Оскар. Ландо поднял руку и очень осторожно, почти с благоговением, провел пальцами по засосу на его шее. — Болеть будет. — Да уж. Они снова замолчали. Шум вечеринки на соседней лодке стих. Наступила настоящая ночная тишина. — Останься, — неожиданно для себя сказал Ландо. — Просто… останься. Сегодня ночью. Оскар посмотрел на него. На этого человека, который только что был с ним так жесток и груб, а теперь выглядел потерянным мальчишкой. Он видел в его глазах не триумф, а ту же самую пустоту и смятение, что были в его собственной душе. Он кивнул. Всего один раз. Они не говорили больше ни слова. Они легли на узкую кровать, повернувшись друг к другу спинами, но их тела все еще соприкасались — спина к спине, как два одиноких корабля в ночном море, нашедших хрупкое пристанище в бухте друг друга. Прикосновение было жгучим, болезненным, но и единственно верным. Завтра им предстояло столкнуться с реальностью. С гонками, с командой, с этими синяками, которые придется скрывать. Но в тишине монегаской ночи, они просто были. Два сломленных человека, нашедших странное, болезненное утешение в объятиях врага. И что-то новое, хрупкое и пугающее, начало прорастать сквозь трещины в их сопротивлении.