Сорвать маски

      Злая прихоть овладела им, стоило увидеть её спустя два года. Годжо решил остановиться в отеле; от чрезмерной усталости и рабочей нагрузки, возвращаться в особняк не хотелось. И замер, стоило сделать не более двадцати шагов от главных дверей: она в том же чёрном платье на широких бретелях, что и в тот день. Ткань выгодно обволакивало точёную фигуру, а вырез подчёркивал грудь. Высокий каблук делал её ноги ещё привлекательнее, и он засмотрелся.       Всё портила её новая причёска — каре, которое едва опускалось за линию челюсти. Зачем она отрезала свои шикарные, длинные, каштановые волосы? Как посмела надругаться над его любовью?       Но… разве он имел право сейчас задавать даже риторические вопросы?       Это именно он оставил её два года назад, потому что не был готов продолжать. Ему казалось, что всё складывалось отлично, и Джун понимала, что кроме, легкомысленной связи их ничего не будет связывать. Ошибся.       Почти три года регулярного, качественного секса, сопровождаемого яркими эмоциями, заботой и завтраками по утрам, Годжо перечеркнул коротким: всё кончено.       До сих пор помнил её опустошённый взгляд, потускневшую улыбку и слёзы, стремительно собиравшиеся в уголках глаз. Она то думала, что он пригласил её на ужин, чтобы сделать следующий шаг, и отчасти так и было. Разрыв — шаг, которого он страстно желал.       Но Годжо цинично оставил купюры на столе и поблагодарил за заботу.       Она звонила. Долго и упорно, и по истечении третьего дня, он великодушно ответил на звонок. Разрешил услышать его холодное: слушаю. Джун разревелась, и, судя по голосу, не прекращала эти три дня, просила объяснить, что случилось. Ведь всё было так хорошо. Ведь они любили друг друга.       — Я никогда тебя не любил, — сказал Годжо и закончил вызов.       Годжо слукавил. Любил. И это рудиментарное, по его мнению, чувство, только мешало. Джун случайно узнала, кто он такой. К какому клану принадлежал, и что в конечном счёте потребует от него отец. Он не лгал, когда говорил, что не хотел такой власти, как и вступать в войну с Якудза.       Когда-то Годжо правили на улицах, но отдали власть тем, кто оказался прозорливее и способным к радикальным изменениям. Отец Сатору решил прекратить годы унижения и принялся расчищать дорогу для потомства, но сын не собирался идти по его стопам. Именно тогда Годжо встретил Джун. Узнал, как можно легко жить, и строил карьеру адвоката. Так было проще всего: сбежать от обязанностей и прожечь жизнь в клубах и кровати с красотками. Одна из которых задержалась дольше.       С самого начала их странных отношений он видел: Джун за ним не поспевает, не способна выдержать его темп. Работа в конторе и защита подсудимых, а в свободное время, где угодно, только не дома. И потому кроме зубной щётки и минимального запаса одежды она ничего не тащила в его квартиру. Да и Годжо любил оставаться в её съёмной квартире, рассказывая что-то про уют и горячие завтраки.       Только в третий год их отношений он поуспокоился, и после работы не стремился в бар или клуб. Шёл домой, чтобы посмотреть фильм, съесть по пицце или выбраться вдвоём погулять. И этот год был самым волшебным в её размеренной жизни, это он точно знал.       Годжо одаривал вниманием, заботой, подарками, постоянно интересовался её успехами на работе. Поддерживал желание уйти из офиса, но Джун утверждала, что хотела карьеру, хоть и топталась на месте уже который год.       Они жили практически у неё, он помогал с оплатой аренды, и никогда не предлагал съехаться. Ему было достаточно, что переводил определённую сумму в месяц, покупал продукты, чтобы она приготовила домашние изыски и с радостью заполнял ящик со сладостями. Купил большое зеркало в спальню, потому что любил её смущать, когда трахал сзади; и заполнил отсек с нижним бельём развратными комплектами. Он редко предпочитал снимать с неё всё; любил, когда бретели бюстгальтера опускались на плечи, чашечки открывали грудь и торчали соски, а пояс чулок впивался в её кожу, тогда его член становился более каменным.       И всё было хорошо. Они никогда не говорили о будущем. Никогда не размышляли о детях, не выбирали, как бы провели свадьбу: скромно и по-семейному или с размахом.       Но однажды именно на свадьбе его друга, который женился на своей подружке и поддержал европейскую традицию с броском букета, Годжо прозрел: Джун поймала букет и улыбалась в тот вечер так особенно. И то, как она прижимала к груди эти прокля́тые ландыши всю дорогу до дома, пробудило в его душе смятение.       Букет стоял в вазе ещё неделю. Годжо смотрел на него и не мог сформулировать, что чувствовал. Но не мог не заметить, как Джун, заправляя длинные волосы за уши, склонялась к цветам и вдыхала этот приторный аромат. Запах становился всё отвратительнее, и в один день Годжо выкинул букет.       Джун ничего тогда не сказала, хотя цветы могли простоять ещё несколько дней.       Через две недели он пригласил её в ресторан. Попросил сильно не выряжаться. Она так и сделала. Надела это чёртово чёрное платье, которое производило на него неизгладимое впечатление, накрутила волосы и сделала лёгкий макияж. Он заметил обновлённый маникюр, хотя она за три дня до ужина была в салоне и вышла с синими ногтями, а в тот вечер появилась с молочным оттенком.       Они заказали по стейку, но он не доел. Не смог. Потому что её предвкушающая улыбка портила аппетит. И пусть её губы соблазнительно изгибались, тошноту он не мог никуда спрятать.       И сегодня на ней было тоже платье, новая причёска и новый мужчина рядом, когда…       Мужчина. Годжо не сразу понял, что тот пижон в дорогом костюме подошёл именно к ней и протянул руку. Пришлось несколько раз моргнуть, в надежде избавиться от миража, но всё происходило на самом деле. Тот мужчина улыбался Джун, взял под руку и повёл в сторону ресторана при отеле.       Годжо пошёл за ними. Сел за самый дальний столик и заказал виски. Парочка сидела почти в центре и ворковала. Джун улыбалась, строила глазки и позволяла брать себя за руку.       Каких-то два года, и она забыла его. Забыла, как льнула к Сатору, прося о большем, и с радостью, опускалась на колени, чтобы взять его член в рот.       Теперь, видимо, она это делала для другого.       Годжо присмотрелся. Пил не спеша, когда хотел залпом опустошить бутылку. Разглядывал её: безукоризненную улыбку, острые стрелки, алые губы и длинные ногти. Она изменилась: стала стройнее, подтянутее, увереннее в себе и взгляд — глубокий и чувственный, и смотрела она не на него. А на левого мужика, который блёклая замена ему.       Как она вообще могла встречаться с кем-то кроме него? Почему позволила себе ощутить ласку другого мужчины? И… мир Годжо показался нереальным, время остановило ход: тот самый мужчина, что весь вечер сально улыбался Джун, встал на одно колено и преподнёс кольцо.       Ресторан тоже замер, и какой-то мудак надел кольцо на палец его Джун. Годжо не помнил, как покинул ресторан, но хорошо запомнил номер машины, которая отъехала от отеля.       На следующий день ему принесли всю информацию о смертнике. Кадзуя Сато едва ли младшего самого Годжо предложил Джун разделить жизнь и построить крепкую семью. Бизнесмен в третьем поколении, с безупречными манерами, лучшей школой и университетом за спиной, заманил наивную пташку в сети и собирался спрятать от целого мира.       Годжо закрыл папку и попросил помощника — Хаттори Рю — оставить его одного. Налил себе порцию виски и постоянно воспроизводил в памяти улыбку Джун. Она получила своё «долго и счастливо», но так ли это на самом деле?       Сатору перевёл взгляд на календарь и удивился: уже ноябрь. Скоро его день рождения, но она больше не принесёт ему торт со свечками. Свои тридцать шесть, как и предыдущие две цифры, он встретит без неё, а с какой-нибудь шлюхой, которая с радостью ублажит его за эфемерные ожидания.       Грудь сдавило, и сердце заметалось за прутьями рёбер. Да, он не думал, что она выйдет за кого-то иного. Не думал, что вообще найдёт в себе смелость переступить через отчаянный опыт и встретить кого-то, позволит себе снова любить. Потому что его, — Сатору, — она любила. И так сильно, что он чувствовал эту энергию вокруг него и сам купался в ней. Бежал к Джун, как влюблённый подросток, и утопал в её объятьях, зная, что ради неё можно и не смотреть на прошлое. Только в будущее.       Только это заставляло его дышать полной грудью, но почему тогда он от неё отказался? Почему позволил себе развернуться и уйти? Как убедить её, что те злые слова — ложь, и он никогда не позволял её себе до этого?       Рука потянулась к столу, из верхнего ящика была добыта упаковка с одним моти. Курить бросил до встречи с ней, и плохая привычка сменилась на более сладкую, пусть и медленно пожирающую зубы.       За два года всё изменилось. Она больше не звонила и не унижалась, а он не интересовался, через что ей пришлось пройти. Годжо знал: она отвергнута и сломлена, и если не полезет в петлю из-за неразделённой любви, то более сильная, чем он мог себе представить.       Ей уже двадцать девять, и понятно, почему согласилась на предложение того зализанного пижона. Было видно, что она хотела крепкую семью и детей, и больше не тратить время на что-то легкомысленное. И, судя по всему, тот Сато был именно таким: надёжным, с которым чувствовалась уверенность в каждом дне и не нужно проживать больные фантазии о вероятном будущем.       Годжо расправился с моти за секунду, потянулся за следующей сладостью и опустошил свой запас. И теперь нестерпимо хотелось курить, чтобы механическое действие позволило ему отвлечься, но ничего не выходило.       Ночью он решил узнать о ней всё. До этого он никогда не интересовался её жизнью, и удивительно, ни разу не встречал. Даже в её любимых местах, которые она посещала и в дождь и солнце.       Потребовалось всего неделя, чтобы собрать на неё папку с проверенной информацией: переехала почти в центр, жила теперь со своим Сато; после расставания с Годжо, через три месяца уволилась из офиса и только через полгода устроилась на должность продавца-консультанта в антикварную лавку, а всего через полтора месяца стала старшим менеджером и через семь месяцем управляющей трёх магазинов. Её карьера стремительно взлетела вверх, начальство отмечало её успехи и ставило в пример. Через восемь месяцев после расставания с Годжо Джун встретила парня. Сато, по всей видимости, добивался её четыре месяца, прежде чем они пошли на первое свидание. А теперь, спустя год и четыре месяца с их знакомства они помолвлены.       И к середине ноября Годжо разгрузил свой график, чтобы больше проводить с Джун. Точнее… сидеть в машине и наблюдать за ней, следовать тенью, узнавать её новые привычки.       Годжо впервые пренебрёг своими обязанностями в клане и отдал один из портов на откуп, чтобы выиграть больше времени. Зато он узнал, что Джун по-прежнему закупает много красивого белья, любит попить с подружкой кофе недалеко от работы и ходит в фитнес-зал три раза в неделю перед работой и водит ауди, который подарил ей жених на годовщину.       Успокаивая себя тем, что хочет просто убедиться в безопасности своей бывшей пассии, Годжо пообещал себе преследовать её всего неделю. Но неделя истекла, а он продолжил идти по пятам, не видя ничего страшного в том, чтобы быть на шаг позади; подхватить её, когда она споткнулась, и не дать заглянуть ему в глаза; не боялся стоять так близко, что слышал её смех и разговоры с подругой; не переживал, что она могла заметить его выделяющуюся макушку среди толпы и забыть о настоящем. Нет, Джун ничего не видела и словно слепая, жила свою прелестную жизнь, сосредоточившись на женихе и счастливом будущем.       Он начал действовать в декабре, когда в свой день рождения сидел в кафе спина к спине к Джун, но за другим столиком, пил чёрный кофе без молока и сахара и слушал:       — Как подготовка к свадьбе?       — Стремительно, — голос Джун изобиловал счастьем. — Мы решили, что поженимся сразу после Рождества.       — Почему так скоро?       — У Сато запланирован двухмесячный отпуск, и мне удалось отпроситься с работы, так что с десятого декабря я в отпуске, и в Новый год мы улетим к океану.       «Ты же всегда мечтала о Париже?» — ядовито подумал Годжо.       — О! Как круто! Поздравляю! — её подруга всё щебетала и щебетала поздравления. — Я так счастлива за тебя!       — Спасибо, но это ещё не всё, — голос Джун стал другим. Плотным и встревоженным. — Мы решили попробовать завести ребёнка.       — Что?       Вопрос задала подруга, но Годжо тоже его задал и надеялся, что не вслух. Сердце ускорило темп, дыхание потяжелело, и впервые его руки так дрожали.       Вот это подарок на день рождения.       — Сегодня пойду к своему гинекологу, должны прийти результаты, и если всё хорошо, то я перестану пить противозачаточные.       — Правильный шаг для будущей семьи.       Спроси у него, но Годжо не вспомнил бы ни за что в жизни, как оказался в женской консультации и залез в карту Джун. У неё все анализы были идеальными, и доктор разрешила перестать пить таблетки и перейти на витамины. Он видел, как она выкинула блистер в мусорку рядом с клиникой.       И тогда Годжо сделал звонок, а вечером того же дня Джун не дождалась своего жениха домой.       Новости он смотрел, развалившись на диване в своём кабинете в поместье. Жил здесь наплывами, но теперь решил перебраться окончательно. Дом пустовал после смерти отца и матери, а теперь появились на него большие планы.       Миловидная телеведущая рассказала о чудовищной аварии в центре города. Водитель чёрной ауди не смог затормозить на светофоре, в его машине отказали тормоза, а справа ехала фура.       Трагедия напомнила, что необходимо регулярно проводить техобслуживание автомобиля и быть внимательным на дороге.       Похороны Годжо пропустил, но улыбался, когда ему принесли фото, где Джун с потерянным видом смотрела перед собой, а рядом стояла несостоявшаяся свекровь. Обе, убитые горем.       Он дал ей время оправиться. Насколько хватило выдержки, и в конце февраля столкнулся с ней на входе в фитнес-зал. И Годжо мог поклясться, что вчера вечером её волосы касались плеч, а сегодня снова едва на сантиметр спускались ниже линии челюсти. Из-за этого сам не заметил, как плотно сжал губы и зло посмотрел на женщину, которая едва ли оправилась от горя.       Джун сделала вид, что не заметила его. Точнее, проигнорировала и прошла к беговой дорожке. Смотрела перед собой в окно и бежала, совершенно позабыв, что сначала начинала с ходьбы.       Он дождался её у выхода. В длинном шерстяном пальто и кепкой на голове Джун выглядела весьма необычно. Она застыла, увидев его, а Годжо больше не терял времени:       — Не знал, что ты ходишь сюда.       — Я тоже, — её голос просел от пролитых слёз. — Ладно, мне пора.       — У тебя есть двадцать минут?       — Что?       — Двадцать минут? Здесь на первом этаже есть кофейня, давай выпьем кофе?       — Зачем?       — Ну как? Мы давно не виделись, хочу узнать, как ты?       — У меня всё хорошо, — Джун поправила сумку на плече и запахнула пальто. — Уверена, у тебя тоже, а теперь мне пора.       Годжо сделал усилие, чтобы сделать шаг в сторону и пропустить. Выглядела она так, словно разрыдается, а ему хотелось начать с иного. И последующие три тренировки он делал всё, чтобы сталкиваться с ней: у ресепшена, у кулера, на выходе, даже у велотренажёра. Но не наседал и потихоньку стал подстраивать другие встречи: зашёл в один и магазинов, где она проверяла выкладку товара продавцами.       — Привет! Ты здесь работаешь? — он сделал всё, чтобы голос не фальшивил. — А я зашёл купить подарок другу. Помнишь, тому, кто фанатеет от статуэток слонов?       — Здравствуй, — Джун показывала пример сотрудникам. — Да, выбирай, у нас большой выбор. Консультанты тебе помогут, а мне нужно отправить отчёт.       Она спряталась за белой дверью, а Годжо купил самого большого слона из белого фарфора. И вплоть до апреля они сталкивались в фитнес-зале, пока он снова не набрался смелости пригласить её в кафе. Джун должна была уже прийти в себя после гибели того Сато.       — Это всего лишь кофе, а мне хочется поднять тебе настроение.       — С чего ты взял, что у меня плохое настроение?       Джун поджала губы и скрестила руки на груди. В легинсах, объёмном свитшоте и этой кепкой, выглядела она очаровательно, но Годжо хотел бы видеть её в платьях. И от него не укрылось, что она вновь укоротила длину волос.       — Обычно утро — твоё любимое время суток, а ты хмурая, когда я тебя вижу.       — Абонемент, когда у тебя заканчивается?       — Я оплатил на два года.       — Ясно.       Он знал, что у неё абонемент оплачен на три года, и догадывался, что Джун из принципа могла сменить клуб. Поэтому собирался охмурить её до того, как она переберётся.       — Пошли, я куплю тебе твой любимый наполеон.       Джун отказала. И отказала в следующий раз, и через неделю. Годжо проявил терпение и настойчиво продолжал приглашать на кофе. Ближе к маю, когда солнце уже прилично разогрелось, и он увидел её в оверсайз футболке и легинсах после тренировки, она закатила глаза и согласилась на кофе. Годжо улыбался, пока шёл за ней.       К его удивлению, она взяла зелёный чай и сникерс. Он не стал спорить.       — Что нового?       Он не смотрел на её руку, где красовалось кольцо от мёртвого бывшего.       «Почему она не сняла кольцо?» — Годжо уже подумывал о том, чтобы выкрасть его.       — Сменила работу, переехала в центр.       — А я перебрался в особняк.       — Ясно.       — Нравится работа?       — Да.       — Давно ходишь в зал?       — Больше года.       — Встречаешься с кем-нибудь?       — Тебя это не касается.       — Ты на меня всё ещё злишься?       — Я перешагнула этот этап и пошла дальше.       «Я знаю!» — хотелось закричать, и Годжо прикусил язык, но паскудные мысли крутились в голове: «Ты жила припеваючи и трахалась с каким-то пижоном, собиралась за него замуж и нарожать ему детей, пока я принимал бразды правления в клане и отбил почти все территории, принадлежавшие моей семье! Тебя не было рядом!».       — Ты так холодна ко мне, — Годжо откинулся на спинку удобного кресла. — Будто в пинг-понг играю с занавеской.       — Я не вижу смысла нам общаться.       — Я скучаю, Джун.       — А я нет.       — Разве ты не помнишь наши совместные завтраки? Не помнишь, как по выходным выбирались на источники или за город? Забыла, как мы ходили в парк аттракционов, и ты жалась ко мне на колесе обозрения от страха высоты? — Годжо поддался вперёд и схватил её за левую руку, чувствуя, как камень в кольце впивается в ладонь. Джун напряглась как пантера и хотела вырваться, он не дал, сжал сильнее. — Не помнишь, как ластилась ко мне по утрам? Как обнимала? Помнишь, как нам было хорошо, и как задыхались от поцелуев? А секс? Клянусь, ты до сих пор первая в этом бесконечном списке.       — Годжо, ты делаешь мне больно, отпусти.       — Это ты делаешь мне больно, — он потерял контроль. Она была так близко, и он протянул руку, чтобы больше не отпускать. — Что за кольцо на твоём пальце? Как долго ты ждала, прежде чем раздвинуть свои прелестные ножки перед другим?       Зелёный чай был ещё горячий. Годжо поперхнулся и отстранился, оттягивая футболку, лишь бы прекратить этот контакт с кожей. Джун прижимала левую руку к груди и ошарашенно смотрела на него, как и остальные посетители кофейни.       Он впервые потерял контроль на людях. Впервые так оступился и был взят врасплох. Растерялся и не мог поверить, что она выплеснула на него чай.       — Никогда больше не подходи ко мне. Ты слышишь, Годжо? Никогда!       Джун ушла, а он ещё приводил дыхание в порядок. Она не была из пугливых, но вот так, бросить ему вызов? Годжо захотел в первую очередь выбить эту приобретённую спесь.       Он оставил на барной стойке приличную сумму и пошёл в гараж бизнес-центра, где стояла машина Джун. Успел, она только открыла дверь своей прелестной ауди, и он захлопнул дверцу, загнав в капкан.       — А ты не смей уходить, раз на то пошло. — Годжо не знал, что делать с этой бурлящей энергией в венах. — Ты хоть знаешь, как я волновался за тебя? Хочу наладить отношения, а ты ведёшь себя как строптивая сука! Неужели забыла, что с такими делают? Я напомню. И прости меня, я перегнул палку, но ты…       Адская боль залила глазные яблоки, Годжо зажмурился, отошёл на несколько шагов и впечатался в другую машину. Сработала сигнализация, он лишь услышал визг шин, но так не смог открыть глаза.       Она брызнула ему перцовым баллончиком в лицо. От жгучей боли его шатало, и он упал на колени, пытаясь достать сотовый из кармана. Его помощник появился через несколько минут после звонка. С чужой помощью Годжо дошёл до туалета и принялся промывать глаза.       В машине он откинул сидение, а помощник из мини-холодильника достал холодную гелевую маску и помог наложить на лицо, чтобы снять симптомы.       — Господин, вы как?       — Всё в порядке, Хаттори. — Годжо старался расслабиться.       — Господин, вы следите за этой женщиной с ноября. Прошло уже семь месяцев, может, сто́ит прекратить? Я знаю, вы раньше встречались, но…       — Заткнись, Хаттори.       Приказ был исполнен. Годжо не знал, сколько пролежал с маской, но, когда та нагрелась, отдал своему помощнику и привёл сидение в вертикальное положение.       Не так он себе представлял их воссоединение. Не так. И как теперь быть? Джун гордая, она не пойдёт на попятную просто так. Неужели у него нет шансов наладить их связь мирным путём?       — Ты должен кое-что сделать.       — Да, господин.

***

      Джун весь день на работе оглядывалась. В груди разросся пузырь волнения, а адреналин в крови не понижался. Возбуждённое состояние продлилось до самого вечера. Сидя в машине на парковке торгового центра, она пыталась успокоить сердцебиение, которое отдавало в глотке.       Спустя двенадцать часов после инцидента Джун, наконец, заплакала, чего не делала уже два месяца. Слёзы лились по щекам, и остановить их не было ни сил, ни желания. Она догадывалась, что Годжо мог подойти снова, но, чтобы вот так устроить сцену и догнать её на парковке?       Нет. Этого она никак не могла предположить.       Сейчас бы она так хотела прижаться к Кадзуя, почувствовать его руки на спине и шёпот, когда он успокаивал её после тяжёлого дня. Но он этого не сделает. Ни сегодня и никогда после. Она осталась одна с глубокой раной на сердце, которая в этот раз не затянется.       Зачем Годжо только появился в её жизни? Спустя два с половиной года? Зачем?!       Джун ударила по рулю несколько раз, выплёскивая тот ужас, опрокинутый на неё сегодня. Нельзя было соглашаться идти с ним пить чай. Почему она это сделала? Хотела посмотреть, как он изменился? Как вообще можно было поверить в это?       Немного придя в себя и отбив рёбра кистей об руль, она поехала домой. Нужно принять горячую ванну и уснуть, желательно до того, как воспоминания обрушаться на неё.       Джун вела машину в беспамятстве. В лифте устало опустила руки вдоль тела и всё искала в себе силы не отпустить сумку. В связи с её тяжёлой утратой, начальство сегодня пошло на уступки и дало двухнедельный оплачиваемый отпуск. Она собиралась съездить к матери Сато, провести время с ней и обдумать планы на будущее.       Лифт пикнул, и дверь разомкнулись. Квартира, в которой они с Кадзуя жили, ей нравилась, но Джун собиралась перебраться в другое место. Здесь всё напоминало о Сато, а теперь она одна и столько комнат ей не нужно. У неё есть две свободные недели; наверное, пришло время разобрать его вещи и что-то отдать на благотворительность, а что-то отвезти матери.       Кодовый замок Джун открыла не с первый попытки. Палец постоянно соскальзывал с нужных цифр. В коридоре зажёгся свет, как только она вошла, но осталась стоять, пока свет не погас.       Прошло полгода, а ноющая боль вновь и вновь продолжала выедать изнутри. Хотелось закричать и так громко, чтобы все услышали, насколько ей плохо и тоскливо в этом мире. Джун едва удержала себя на ногах, когда переступила невысокий порог.       Вошла в комнату, но свет не торопилась включать. Сумку оставила у двери и легла на кровать, прячась в этой тьме.       Свет на тумбочке включился, и она замерла, страшась повернуть голову. Не мог же призрак Сато прийти к ней?       Зажмурившись, она убедила себя, что просто уснула и происходящее — страшный сон, уносящий её глубоко в лимб, где её душа будет окончательно растерзана. Или она, наоборот, только проснулась, но её телом овладел сонный паралич.       Но ни одно предположение не было действительным, она могла контролировать своё тело и повернула голову к источнику света. В углу у окна, в глубоком кресле, в чёрных брюках и футболке и круглых солнцезащитных очках сидел Годжо.       Джун вскочила с кровати и отошла к противоположной стене, где стоял высокий комод. Рука сама потянулась за массивным медным подсвечником.       — Не смеши, — Годжо фыркнул и опустил очки на кончик носа. — Хочешь посмотреть, что ты сделала с моими глазами?       В полумраке она почти не видела последствий, но жёлтый свет от лампы прекрасно показывал масштаб красной кожи.       — Как ты попал в мою квартиру?       — По документам эта квартира принадлежит твоему бывшему, — Годжо больше не пытался повышать голос и сидел, не двигаясь. — Долго будешь жить у него?       — Тебе какое дело? Выметайся!       — Нет.       — Тогда я вызову полицию.       — Попробуй.       Джун, не сводила глаз с незваного гостя, когда потянулась к сумке. Но сколько бы она ни набирала 110, гудок не проходил. Руки дрожали, и она выставила подсвечник вперёд, словно это могло спасти от Годжо.       — Как только ты вошла в квартиру, включились глушилки.       — Но звонок в полицию должен пройти.       — Ты даже не догадываешься, какие у меня в арсенале игрушки.       — Уходи.       — Я лишь хочу поговорить.       — Тогда я уйду.       Годжо ничего не сделал. Устало положил голову на сжатый неплотно кулак и следил за тем, как она пятилась из комнаты. Его голубые глаза казались прозрачными и пугали. Джун рванула к двери, но на площадке, полукругом стояло пять мужчин в чёрных костюмах.       Она сразу же заперла дверь       — Теперь готова поговорить?       Годжо встретил её у спальни. Облокотился на косяк и продолжал разглядывать, через очки.       — Прошу, уходи, — она чувствовала себя жалкой с этим подсвечником в руке, и потому стала отходить в сторону кухни. Нож помог бы удержать его некоторое время на расстоянии. — Нам не о чём говорить.       — Я не хочу спорить, Джун, только поговорить.       — Ладно, — челюсть дрожала, и голос просел, а до кухни ещё добрых три метра. — Говори.       — Тогда перестань пятиться от меня. Поговорим в спальне? — Годжо, заметив её реакцию, выставил примирительно руки. — В гостиной? Клянусь, я не приближусь к тебе.       — Что ты хотел сказать?       — Во-первых, мне очень жаль, что сегодня сорвался. Это впервые. Ты же знаешь, что я бы никогда не причинил тебе боль.       — Я тебе не верю.       — Понимаю. Но прошу, перестань ты отходить от меня, мы не чужие люди.       — Чужие. Ты сам меня прогнал из своей жизни.       — И жалею об этом.       — Только не говори, что хочешь всё вернуть.       — Хочу, — признался Годжо, — но прошу последний раз, прекрати пятиться.       Джун дёрнулась, угрожающе выставила руку и сделала несколько шагов, не поворачиваясь к нему спиной. Поджилки тряслись сильнее, паника заполняла нутро, и тошнота подступала к горлу.       — Что ж, — голос Годжо стал суровее. — Я просил. И во-вторых, прости, Джун, за то, что случится дальше.       Сильные руки схватили её со спины, вырвали подсвечник из онемевших пальцев и отшвырнули куда-то за спину. Она не успела понять, что случилось, как в плечо вонзилась игла и её толкнули к Годжо.       Он сразу схватил её и удерживал, пока она пыталась вырваться и закрыл рот рукой, чтобы не кричала и не привлекала ненужного внимания. От страха Джун пыталась оцарапать его лицо, чтобы от боли он её выпустил, но с него слетели лишь очки.       — Ты думала, я позволю тебе взять нож? — силы оставили её, и она обмякла в его руках, всё ещё борясь за сознание с каким-то лекарством, что растекалось по телу. Годжо опустился с ней на пол, убрал короткие пряди с лица и больше не зажимал рот рукой. — Глупая, но ты сама не захотела выслушать меня. Спи, а после мы поговорим.       Джун ударила его ослабевшей рукой в грудь, задыхаясь от несправедливости и его странного взгляда. Мышцы её больше не слушались, и глаза закрылись, унося её в темноту.

***

      Годжо аккуратно взял Джун на руки, Хаттори взял приготовленную сумку, и покинули квартиру. Никто из соседей не вышел, это хорошо.       На подземной парковке ждало три чёрных эскалейд, для Годжо открыли дверь, и он забрался с Джун на заднее сидение. Уложил аккуратно её голову себе на колени и гладил её короткие волосы, которые поклялся помочь отрастить.       Её безмятежное выражение лица успокаивало усталую душу, и Годжо едва заметно улыбался, радуясь, что особняк наполнится женским теплом. Он вспоминал, как прежде, гладил её волосы, длинные, густые, пока она лежала на его коленях и смотрела глупый сериал после тягостного дня.       В те дни он был уверен, что не встанет на тёмную сторону и не примкнёт к отцу в его одержимости вернуть утраченное. Годжо проживал свою лёгкую жизнь и не думал о последствиях, но дела в его коллекции превращались в кровавый веер, и всё из-за отца, который отпустил сына на одном условии — представлять интересы его людей в суде.       Годжо радовался, что дел с мафией не так много; кланы враждовали, но не причиняли неудобств. А после он осознал, что отец всё равно загнал его в ловушку. Повезло, ничего не знал о Джун. Годжо и не собирался с ней продолжать долго встречаться, и не желал ей зла.       В день, когда Сатору вернулся в семью и преклонил колено, он был свободен от обязательств и готовился посвятить себя служению. Отец угас за полгода, полностью переложив дела на него, и на смертном одре прошептал: тебе нужен сын, Сатору. Сын. Найди хорошую девушку, которая родит для тебя.       В те минуты Годжо думал о Джун. Радовался, что она осталась за завесой его опасного мира и точно никогда не будет втянута. Возможно, в его сердце для неё было особое место, но не такое важное, чтобы привести в дом, где жила его мать.       А семь месяцев назад он её увидел и больше ни о чём думать не хотел. Отец был прав, и Годжо собирался прислушаться. И теперь он вёз её к себе в логово, где собирался любить и построить семью, но сначала объяснить всё.       По прибытии он отнёс её в свою спальню, уложил на низкую кровать, стоявшую на подиуме. Включил подсветку по периметру и накрыл одеялом. Джун проспит ещё часов семь, а он обдумает всё, что собирался сказать.       Годжо ушёл в кабинет и, наконец, позволил себе расслабиться.

***

      Глаза не открывались. Джун с усилием подняла тяжёлую руку и пыталась протереть веки. Она чувствовала запах сандала и мускуса, пелена перед взором мешала ей увидеть больше, чем стену, отделанную камнем.       Она почти ничего не помнила, но под пальцами не был её любимый комплект постельного белья, сейчас Джун касалась плотного хлопка. В голове прояснилось не сразу. Сев на кровати, заметила, панораму спальни, где стояла только кровать. Огромные двери слева приоткрыты и пропускали свежий воздух, а рядом работал увлажнитель.       Джун упёрлась в изголовье, вспоминая вечер.       Годжо пробрался к ней в дом и похитил. И от осознания тело обмякло, в горле вырос ком с шипами; не проглотить, не выплюнуть, а дыхание участилось.       Джун выползла из чужой постели и едва удержалась на ногах. На ней были те же чёрные джинсы и тонкая кофта в тон, открывающая ключицы. На пальце кольцо Сато. Хорошо.       Она не собиралась проверять гостеприимность и здравомыслие бывшего возлюбленного, но двери из спальни не торопилась открывать. Догадывалась, за ней ждала охрана, которая доложит хозяину о её пробуждении. И Джун подкралась на цыпочках к двери, ведущей в сад, понимая, куда её привезли — в особняк Годжо. Она о нём только слышала, но никогда не видела.       Широкая площадь зелени бросилась в глаза, и она спустилась на настил под крышей и огляделась. Двор, явно хозяйской спальни, был огорожен четырьмя стенами традиционной постройки. На противоположной стороне Джун увидела очередные двойные двери и собиралась посмотреть: сможет ли сбежать через них. Годжо усыпил её, и она не хотела проверять, насколько он пал за эти два года.       Эклектика постройки обескураживала, и Джун долго пыталась понять: зачем объединять традиционные постройки с новомодными решениями. Она заметила, что минималистичные линии прошлого перетекали в такие же струны настоящего. Годжо славился неоднозначностью, и попыткой усидеть на двух стульях, и ей стало тревожно, когда поняла: во что он мог влезть за эти годы и что успел натворить. О его семье ходило множество слухов, Джун радовалась, когда он чётко объяснил свои позиции, но те люди… Неужели его затащили обратно в чёрное чрево семейного бизнеса?       В мире не существовало абсолютного добра или зла. Не было никаких гарантий, что человек со светлой душой не расстреляет кого-то в приступе ярости. Никто не мог обещать, что чистые дети не пойдут по пути наименьшего сопротивления и не оскалят зубки в хищных улыбках.       Границы всегда немного размыты, люди иногда принимали сторону тьмы, чтобы сохранить баланс. Миру не всегда нужен герой в сверкающих доспехах; монстры во все времена прекрасно справлялись с чисткой; жертвы приносились, и это нормально, потому что мораль хоть и призывала к благочестию, но приходилось ею поступиться из-за аморальных поступков зла, готовых на большие жертвы.       Сегодня ей, возможно, тоже придётся принести большие жертвы.       Джун подошла к двойным дверям, провела языком по пересохшим дёснам, но сделать ничего не успела. Грохот разъезжающихся дверей напугал, она дёрнулась и не поняла, как Годжо уже смотрел на неё.       Всё в тех же очках, из-под которых проглядывал ожог от перцового баллончика. На нём были объёмные чёрные спортивные штаны и плотная майка. Босиком и с беспорядком на голове в лучах утреннего солнца, он выглядел как бог. Джун оступилась, сошла с настила на мягкий ворс газона, задыхаясь от паники. За спиной мужчины простирался кабинет, но это не ответ, почему он вышел ровно в тот момент, когда она собиралась бежать.       — Я рад, что ты уже проснулась.       — Годжо, зачем?       — Ты не хотела выслушать меня.       — Ты забрался в мой дом.       — Не устраивай сцен, Джун. — Тихий, вкрадчивый голос пробрал до мурашек, вдоль позвоночника проползи склизкие змеи, и их след впитывался под кожу, распространяя страх. — Давай позавтракаем.       Годжо закрыл двери в кабинет, спустился на газон к ней и шёл шаг в шаг, пока она не забралась снова на настил и не оказалась в спальне. Он улыбнулся и принялся разминать шею, а после достал телефон и отправил кому-то сообщение.       Через пять минут на татами стоял низенький столик и полнился закусками, две пиалы с рисом и саке. Годжо уже ждал, а Джун жалась к стене, наблюдая за ним с недоумением. Слуги в серых одеждах принесли две стопки белья, оставили ещё небольшой поднос сладостей и исчезли за двойными дверями.       В коридоре Джун увидела людей в чёрном.       — Ты обожаешь омлет, — Годжо улыбался ей и ждал, когда Джун сядет, но терпение не было его сильной чертой. — Сядь.       Он просил. Пока. Но она не могла заставить себя сделать шаг в его сторону, и не удивилась заходившим под кожей желвакам. В него словно влили железо и перековали, и полученные ачивки превратили его в другого человека. Изменился взгляд, улыбка, даже привычный взмах рукой; движения стали жёстче, слова резче, голос твёрже.       Этого Сатору Годжо Джун не знала. И не горела желанием узнать.       — Я понимаю, ты под впечатлением.       — Это мягко сказано, — и откуда столько смелости взялось непонятно, но язык распухал и не помещался во рту. — Я хочу домой.       — Сядь. Поговорим.       Неизвестно благодаря каким силам Джун ещё не рухнула на колени. Небесные глаза прожигали её решимость отстаивать границы; Годжо только намерением стирал преграды.       — Джун, в последний раз прошу, — он согнул правую ногу в колене и закинул на неё руку. — Не хочу начинать наши отношения со ссоры.       Ни одно слово не сорвалось с кончика языка. Вместо этого Джун сделала усилие и шагнула в пасть белого тигра. Села напротив, и не могла вдохнуть от тисков, сжавших сердце.       — Так лучше, — Годжо взял палочки своими длинными пальцами, и она увидела в этом движении столько нетерпения, столько жажды. — Поешь. Тебе надо восстановить силы.       Она чуть не спросила: «зачем?». Взяла палочки и положила в рот кусочек омлета, совершенно не чувствуя вкуса.       Он следил некоторое время, а Джун не смогла сопротивляться и постаралась скорее съесть рис, омлет, что угодно.       «И почему так руки трясутся?» — она не могла держать долго палочки и периодически придавливала их к столу пальцами, совершенно позабыв о манерах. Годжо не делал ей замечаний, но Джун помнила: подобного он не терпел. Но бороться со страхом не могла, когда тот, кого она знала, для кого её сердце неистово билось, ворвался в её дом и похитил.       — Ты отрезала волосы, — зачем-то сказал очевидное, заканчивая с едой, и налил себе саке. Ей не предложил. — Больше ты этого не сделаешь.       — Почему ты это делаешь? — Джун сжала в руке палочки. — Почему говоришь со мной так, словно мы что-то друг другу должны?       — Ты мечтала увидеть Париж, — он полностью игнорировал её состояние; говорил о её мечтах, словно те ничего не стоили. — Я свожу тебя туда. И для тебя я закупил самые вкусные гранаты.       Джун в бессилии опустила руку, палочки выскользнули из ослабевших пальцев и покатились по татами. Ей не было стыдно, только страшно. Облизав губы, она с усилием поднялась на ноги и шагнула к дверям, но охрана сразу преградила путь.       — Невежливо уходить, пока мы не договорили, — Годжо продолжал пить. — Сядь.       — Сколько сейчас времени? Есть хотя бы девять утра? — она медленно закрыла двойные двери, но не повернулась к нему. — Ты пьёшь, что-то требуешь и не собираешься считаться с моим мнением.       Молчание растеклось густым киселём, и Джун прислонилась лбом к деревянной поверхности. О чём он думал? Зачем было врываться в её жизнь после того, как прошёлся катком по её чувствам? Казалось, кто-то запустил острые когти ей под рёбра и сжал лёгкие, а сердце зашлось в таком темпе, что вот-вот разорвётся.       Она услышала, как керамическая стопка была поставлена на столик, и последовал тяжёлый вздох.       — Ты его любила?       — Да, — на Годжо Джун не смотрела.       — Так же как меня?       — Зачем ты ворошишь прошлое?       — Ты ещё любишь меня, — он говорил утвердительно. — Я видел тот самый блеск в глазах, когда мы встретились первый раз в фитнес-центре. Так, ты смотрела на меня и два с половиной года назад. У тебя горе, так что я подожду, когда ты будешь готова.       — Ты об этом хотел поговорить? — Джун сжала кулаки и зажмурилась. — Ты бросил меня. Ты сам сказал, что никогда не любил меня.       — Знаю. — Голос даже не дрогнул, ни ноты сомнения. — Я ошибался.       — Я хочу домой.       — Та квартира — не твой дом, — она услышала тихий шорох, это он поднялся на ноги, но не торопился подходить. — Тебе нравится эта спальня?       — Я хочу домой! — Джун повернулась к нему, собираясь высказать ему всё в лицо, но замолчала, увидев, как скривились его губы и выступили вены на руках. Лишь смогла отыскать в себе немного отчаянности и прошептать: — Годжо, отвези меня домой.       Он отвёл ногу назад, и столик, полный посуды и остатками еды пролетел над полом, оказываясь за пределами спальни. Грохот и звук бьющегося стекла приковали её к месту; слабость водопадом ухватила тело, и слёзы полились непроизвольно.       — Неужели ты не видишь, что я пытаюсь наладить с тобой связь?! — его голос гремел в пространстве. — Я признаю́ свою ошибку и прошу тебя дать мне шанс!       — Тогда отвези меня домой!       — Думаю, тебе будет комфортно в этой спальне, — Годжо достал телефон и написал кому-то сообщение. — Она хорошо защищена. Твои вещи в гардеробной. Мне пора на работу, а у тебя есть время отдохнуть. Вечером поговорим.       Он делал всё выверено, ограждая себя ледяной стеной от её огня, желающего проложить путь на свободу. Джун не понимала, как лучше себя вести, чтобы не спровоцировать его на опасные действия. Сила Годжо выплёскивалась из него неконтролируемым потоком; она помнила его вспыльчивым в отношении работы, неутолимым в стремлении получить своё, а потому не могла доверять его мнимому спокойствию, тем более он показал — снести ногой мебель для него ерунда.       Комнату заполонили люди в сером и за несколько минут навели порядок. Джун же следила за Годжо, который подошёл к прикроватной тумбочке и достал капли. Она догадывалась, что с его уникальной внешностью перец в глазах подпортил жизнь, но не сожалела. Будь у неё возможность, то повторила бы. Он закапал глаза и скрылся в узком проёме, появился уже в чёрных брюках и белой рубашке, нацепил очки и приблизился к ней, загоняя в угол.       — К тебе приставлен человек, который обеспечит тебе комфортное пребывание здесь, — он мягко коснулся её щеки, и тонкие губы расползлись в улыбке, а в глазах засверкали светлячки. — У меня удобная ванная, кровать и лучший повар. До вечера.       Он ушёл, и двойные двери закрылись и послышался щелчок. Джун кинулась через зелёный островок, к дверям, ведущие в его кабинет, но те тоже оказались заперты.       Джун ощутила, как заскрипели суставы, словно заржавелые механизмы куклы, которая когда-то легко двигалась и о ней заботились. Теперь же ею помыкали и держали в красивом убранстве, как дань памяти добрым временам.       Она не хотела верить, что стала пленницей. Его пленницей. Человека, который всегда нежно обнимал, никогда не повышал голос и берёг границы. Теперь же, ею насильно двигали и принуждали чувствовать то, что давно забылось. Походило всё на несуразное шоу, где ей в нос суют флакон старых духов, давно снятых с производства, и даже шлейфа аромата не осталось, только старьё упаковки, но её с серьёзным видом убеждают в многогранности букета.

***

      Годжо вернулся в особняк позже, чем планировал. В машине закапал глаза, проморгался и слушал отчёт Хаттори. Сегодня пришлось сделать сверх меры, чтобы провести несколько дней с Джун. Утро выдалось не самым благоприятным, у них бывали и более ясные дни, и ему оставалось только напомнить об этом.       В гостиной его встретила Синохара, которую он любезно попросил присмотреть за гостьей. Женщина сорока лет поклонилась ему, и, не поднимая головы, промолвила:       — Я знаю, вы просили нас быть учтивыми, но нам пришлось пристегнуть её наручниками к кровати.       — Что случилось? — Годжо устало потёр переносицу, радуясь, что избавился от очков. — Неужели нельзя было без этого обойтись?       — Когда ваша гостья не смирилась с запертыми дверями, — тихо сказала Синохара, наконец выпрямляясь, — то полезла на крышу. Я больше скажу: ваша гостья вела себя как бестия, не слушала, отказалась от еды и попыталась сбежать ещё два раза. У нас не осталось выбора.       Годжо не ответил. Он хорошо помнил упрямство Джун, но почему-то решил, что она не станет делать глупостей. Подумал: она слишком напугана и не понимает картины в целом, а потому подождёт, когда он всё ей разъяснит.       Он шёл к спальне, пытаясь представить: насколько Джун зла и обижена? Его расстраивала её неготовность слушать и дать ему возможность вернуть нарушенный порядок вещей на круги своя. Ей было невдомёк, что он мог перестать быть услужливым, понимающим и пойти по прямому пути, который гарантировал её абсолютное подчинение и смирение с новыми порядками. Но видят боги — он этого хотел меньше всего.       Открыв двери, Годжо замер на пороге, пытаясь быстро сказать, что скажет. Джун сидела в изголовье кровати и дёргала руку с металлическим браслетом. Запястье в крови, а на деревянной спинке виднелась усердно проделанная работа; надеялась сбежать, но он вернулся.       Все слова смешались в одно-единственное:       — Проклятье, Джун! Что ты наделала?       Она же стала сильнее дёргать рукой. Годжо достал из брюк отданный Синохарой ключ и поспешил выпустить девушку из оков. И Джун смиренно ждала, пока он проворачивал ключ, следя так внимательно, что он расслабился и готовился к серьёзному разговору.       Браслет наручника открылся, он освободил тонкое запястье и получил в висок удар тяжёлой статуэткой обезьяны, — одной из трёх с комода, — но от глубокой травмы спасла его молниеносная реакция. Джун оказалась под ним в мгновение, скулящая и молящая о свободе, пока по его лицу текла струйка крови. Он держал её запястье одной рукой, вжимая в матрас с невиданной прежде к ней жестокостью, и прикладывал все силы, чтобы не задушить.       — Дура, и как тебе это помогло? — пальцы сводило, пока он впивался ими в её челюсть. — Доиграешься, и уже я посажу тебя на цепь.       — Больно, — прошептала Джун, срываясь на шёпот.       Годжо резко поднялся, утянул её за собой и повёл в ванну. Втолкнул в стеклянную клетку, взял лейку и окатил холодной водой. Она закричала, и он вернул душ на место, принимаясь расстёгивать её джинсы.       — Что ты делаешь?       Стенала Джун, продолжая дрожащими руками одёргивать его; молила остановиться, единственное не падала в ноги, хватаясь за мокрые штанины. Плакала, но не собиралась сдаваться, только принимала поражение и клонила голову, хватаясь за его рубашку пальцами.       По его коже запорхали бабочки от такой близости; её тонкая кофта обтянула кожу, губы дрожали и даже короткие волосы сексуально облепили скулы. Годжо стало хорошо от мысли, что она теперь в его доме под защитой и мир, с его зёрнами гниения и сосредоточием человеческой жестокости не омрачил её день.       — Прими душ, — попросил Годжо, отступая на шаг. Не хотел давить, у неё и так непростой день. — Я принесу тебе одежду.       Он выбрал то, что подчеркнуло бы её женственность; ему хотелось любоваться, и так как скоро ночь, возможно позволить себе чуть больше, чем просто ужин.       Вещи он оставил на тумбе ванной, и, заметив её страх обещал подождать за дверью. Она не двигалась и следила за ним, пока он не ушёл.       Джун приняла своё поражение, сняла мокрую одежду и закрыла стеклянную дверь душа. Хватала банки с полки и намыливала волосы и тело, понимая: вечер будет долгий.       Он оставил для неё белые хлопковые трусы и плотную белую майку на широких бретелях. В довершение синий шёлковый халат в пол. Спорить сил не осталось, Джун сняла полотенце и оделась. Годжо, как и сказал, ждал под дверью. Завидев её, он отвёл обратно в спальню, усадил на свежую постель и принялся обрабатывать запястье.       — Не причиняй себе боль, — Годжо нанёс белёсую мазь на содранную кожу и уделил больше внимания серьёзным рытвинам. И заклеил всё широким пластырем. — Почему ты просто не дождалась меня и пыталась усложнить жизнь себе и моим людям?       Рук её он не отпустил; сидел на коленях и положил подбородок ей на бёдра. Джун не знала, что сказать, и потому молча следила за каждым взмахом белых ресниц. Белая кожа, ещё местами красная вокруг глаз, в свете ламп выглядела немного неестественно. Отросшие волосы лежали в беспорядке, а длинные пальцы с силой цеплялись за неё.       Джун не знала ничего о нём и потому решила пока не провоцировать. Пусть верит, что она готова выслушать, понять его.       — Сатору, — она положила ладонь на его щёку. — Ты меня пугаешь, — голос дрожал, и Джун не притворялась, — но я выслушаю тебя. Только не запирай меня больше.       Всего на секунду его пальцы сильно сжали талию, и он улыбнулся.       — Хочешь есть?       — Да.       Но есть она не хотела. Видела, что ему важно накормить её, и позволила позаботиться о себе в его манере.       Годжо оживился, предложил переместиться в столовую, но прежде скрылся в ванной. Джун, получив больше свободы передвижений, стала осматривать ящики в гардеробной в поисках удобного оружия.       — Если тебе нужен нож, то попроси.       Джун была застигнута на коленях у самого низкого ящика. К щекам прилила кровь, и она остановилась. Медленно задвинула механизм и встала, но Годжо размеренно продолжил, натягивая белую футболку:       — Тебе будет спокойнее с ножом?       — Да.       — Почему?       Он и правда не понимал. Просил разъяснить такие простые вещи и обескураживал своей простотой в таком важном вопросе.       — Ты пугаешь меня. Если не понимаешь, то объясню: ты точно не случайно пошёл в тот же фитнес-зал, что и я; ты пробрался в мою квартиру и похитил меня; ты запер меня в своём фамильном особняке и, судя по всему, примкнул к семейному бизнесу.       — Я всегда восхищался твоим умом, — Годжо загадочно улыбнулся. — Ты права, я соскучился и разыскал тебя. А теперь нам надо поесть и о многом поговорить.       Это было сродни психологическому тесту, который определит: запрут её в психушке или отпустят; и доктором выступал тот, кто отнекивался от подобных экспериментов. Считал их неэтичными и бесполезными из-за бездоказательной почвы из пользы.       Годжо не дал ей сесть на другом конце длинного стола. Посадил справа от себя, сидел он во главе и молча ждал, пока скатерть не будет украшена блюдами.       — Ты любишь гребешки, — начал он, снова переключаясь с важного. — Я попросил приготовить для тебя.       — Спасибо.       — Ты снова напряжена, — раздражённо отметил Годжо. — Мы не чужие люди, а за исключением работы, я никак не изменился.       — Чего ты хочешь? Забыть то, что случилось два с половиной года назад и продолжить, словно ты не раздавил мои чувства своей сильной рукой? Я тебя услышала, собрала остатки гордости и не позволю тебе снова растоптать мою жизнь. Я слишком долго приходила в себя.       — Я понимаю, — он сощурился, но на неё не посмотрел. В уголках глаз собрались морщины. Годжо изменился сильнее, чем хотел признать. — Но я больше не отпущу тебя.       — И что ты собираешься делать? Продолжишь удерживать меня силой?       — Со временем ты привыкнешь. — Годжо говорил без обиняков; резал её душу прямыми условиями. — Ты ни в чём не будешь нуждаться, я куплю всё, что ты захочешь; а если ты хочешь работать дальше, я не буду мешать тебе. Я помогу твоей семье, ты всегда будешь в безопасности.       — И всё, что нужно — подчиниться?       — Да.       Джун плотно сомкнула губы и опустила голову, разглядывая пальцы. Это бессмысленное хождение по кругу. И она могла бы протестовать, угрожать или что ещё, но захотела попробовать иное:       — Сатору, ты правда хочешь начать сначала?       — Очень.       — И что ты готов сделать, если я дам тебе этот шанс и не буду противиться?       — Всё что угодно.       Он посмотрел прямо в её глаза и накрыл руку своей большой ладонью. Его холодная кожа остудила, и Джун удержала ровное дыхание.       — Сатору, — она повернула руку и переплела их пальцы. — Тогда отвези меня домой…       Мужчина напрягся, крылья носа расширились, и она поторопилась накрыть его рот ладонью, чтобы закончить. Для этого пришлось встать, и он затащил её на себя, больно держа за талию. Джун сидела на нём, широко разведя бёдра, полы халата распахнулись, и он прижимал её сильнее, пальцы ног едва касались пола. Промежностью она почти сидела на его паху и чувствовала, как у него встал.       — Сатору, дослушай, — она всё закрывала его рот, пока голубые глаза обращались льдинками, готовыми протаранить её сердце. Пальцы Годжо всё одержимее сжимали её. — Отвези меня домой и давай начнём сначала. Я клянусь, что не вспомню, как ты насильно забрал меня сюда; не буду обижаться на твою нетерпимость. Давай походим на свидания? Будет писать друг другу непристойные эсэмэски и желать друг другу сладких снов по телефону? Давай начнём с романтики встреч после работы и ужина в любимом ресторане? С похода в парк или театр?       Он медленно убрал её руку от своего рта, сжал ягодицы и угрожающе прошептал, толкаясь в неё вставшим членом:       — Разве, похоже, что я готов тебя отпустить? — белые брови сошлись к переносице. — Ты морочишь мне голову.       — Нет, Сатору… — Джун задохнулась, когда он прижался к ней так, что клитор больно врезался в грубую ткань джинсов.       — Почему бы мне просто не трахнуть тебя на столе и подождать, пока ты не свыкнешься с новой ролью?       — С ролью твоей подстилки? — Джун не могла больше сдерживать дрожь в голосе и подступающие слёзы. — Такой ты хочешь меня видеть? Сломленной? Молчаливой и всегда готовой раздвинуть ноги и открыть рот, чтобы принять тебя?       Секунда, и она сидела на полу, морщась от боли в заднице. Годжо скинул её с себя и вытянулся во весь рост, прожигая её ледяным взглядом. Джун сидела у его босых ног, словно выпрашивала милость, а он возвышался, снисходил до её потасканной и развороченный души; делал одолжение и единственное, не пинал в живот, чтобы не смела пересекать границ.       — Тоже неплохой вариант, — чудовищно спокойным голосом сказал Годжо, и сердце Джун зашлось от ужаса перед этим мужчиной. — Главное рядом.       Мужчина слегка наклонился, Джун попыталась отстраниться, но его пальцы сжали на затылке её короткие волосы. С небывалой лёгкостью он притянул её так, что лицо оказалось на уровне его паха. Свободной рукой Годжо погладил её по щеке и прикоснулся к губам, прежде чем сказал:       — Тебе решать, кем, ты хочешь быть для меня. Я могу сделать тебя королевой или служанкой.       Он расцепил пальцы и почти отбросил её от себя, Джун сразу отползла от него.       — Теперь твой дом здесь.       Годжо оставил её одну. Спустя какое-то время появилась Синохара и сопроводила её в спальню. Джун заметила, что двери, ведущие в личный сад, не были заперты, как и в кабинет. И она могла видеть, как он сидел за столом и изучал бумаги.       Запахнув сильнее халат, Джун села на край кровати и смотрела на него, через дворик. Его волосы отдавали золотом из-за жёлтого света в настолько лампе, и её пристального взгляда он не замечал. Или делал только вид, но так она могла просто смотреть и думать в тишине.       Годжо ворвался в её жизнь в самое неподходящее для этого время и засунул с головой в Атлантический океан. Она запомнила его первоклассным адвокатом на пике карьеры, который стирал в порошок всех осмелившихся пойти против него.       Джун не знала истинных причин его возвращения в лоно семьи, и не хотела. Достаточно его поведения, чтобы сказать: контроль и эмоциональные качели будут сопутствовать с ним в отношениях на каждом шагу. И за размышлениями она не сразу заметила, как он неотрывно следил за ней.       Он с лёгкостью поднялся из кожаного кресла, подошёл к дверному проёму и чему-то своему улыбнулся. От его мягкого взгляда сердце пропустило удар, Джун улыбнулась в ответ, а Годжо Сатору закрыл двери.       Это оказалось настолько ошеломляюще несправедливым, что она встала и вышла под навес. Лёгкие неприятно заныли, не помещаясь в клетке рёбер, а сердце больше не выровняло ритм.       Джун решила с ним поговорить утром, но проснувшись в холодном поту, поняла, что разговора не будет. Синохара сказала: господин Годжо уехал до самого вечера по делам.       Осознав, что из дома её никто не выпустит, Джун вела тихо, продолжая обдумывать своё положение. Но вечером Годжо с ней не заговорил. Молча прошёл мимо неё в душ, переоделся и снова засел в кабинете. Её жалкие попытки снова подсмотреть оборвались закрытыми дверьми.       Всё повторилось и на следующий день: тишина, душ, кабинет, закрытые двери. И подобная жизнь закрутилась в почти семидневный цикл. С ней никто плохо не обращался. Вкусно кормили и помогали с мелкими прихотями: гранатовый сок, просмотр фильма в закрытом кинотеатре в отдалённом крыле особняка. И только на улицу, кроме, небольшого сада во дворе рядом со спальней, её не выпускали. А окружали заботой: Синохара принесла необходимые тампоны, когда начались месячные, и таблетки, которые помогли унять боль. Цикл неприкосновенности был нарушен как раз на седьмой день, когда от месячных разрывало живот и поднялась температура.       Посреди ночи Джун почувствовала ледяные пальцы у себя на щеке, шее и услышала тихий шёпот. Ничего разобрать не выходило, с трудом открыв глаза, увидела сидящего рядом Годжо и его обеспокоенный взгляд, а за его спиной стояла Синохара и отчитывалась. Да, точно… он же должен быть в курсе, что происходило с его пленницей. Джун не помнила, как снова уснула. Настроение упало, стоило проснуться. Заметила копошение в гардеробной и решила покончить со всем:       — Ты привёз меня сюда, чтобы игнорировать?       Годжо на неё не посмотрел, а выбирал часы из обширной коллекции.       — Это нечестно! Ты продолжаешь жить, пока я существую в стенах твоего дома! Послушай, Годжо, — она подошла к нему вплотную, но он не обратил внимания, только защёлкнул тяжёлый браслет на запястье. — Через шесть дней мне надо быть на работе! И я даже не знаю, как дела у моих родителей! Ты должен выпустить меня!       На это он только выгнул бровь и принялся за запонки. Джун краснела и, задыхаясь от злости, ударила его по рукам. Запонки выпали, и Годжо сделал одолжение — посмотрел в её глаза.       — Хватит, Сатору! Чего ты хочешь?       — Тебя, — он сказал прямо, не пытаясь сглаживать углы или пояснять. — Я хочу только тебя. И я дал тебе время, чтобы ты свыкнулась, прежде чем мы обсудим наши отношения, — Годжо поднял запонки с пола.       — Отношения? Ты издеваешься? Ты игнорируешь меня, не выпускаешь на улицу. Такими ты видишь наши отношения?! Я предложила тебе начать сначала…       — Нет, — глухо отозвался Годжо, одёрнув манжеты. — Ты не покинешь этот дом.       — Я не твоя рабыня!       — Ты сказала, через шесть дней ты должна быть на работе.       — Да.       — Вот как мы поступим, — он шагнул к ней и подтолкнул к стене. — За эти шесть дней, ты должна решить: хочешь, ты быть моей добровольно или мне придётся применить силу?       — Сатору, я…       — Заткнись и слушай, — мужчина упёрся руками в стену рядом с её головой. — Выбор у тебя есть: стать моей королевой и получить мир на блюде или, как уже ты выразилась, стать рабыней.       — Но почему тебе не нравится моё предложение?       Годжо тихо выдохнул и отстранился:       — Выбирай: добровольно или силой?       Джун осталась одна в особняке с Синохарой, которая продолжала её контролировать и закрывать потребности. В этот день Годжо не вернулся, как и на следующий. Джун начала серьёзно нервничать, но её успокаивали и говорили: что это нормально, когда господин покидает особняк на некоторое время.       Он вернулся на третий день ещё до ужина и залез в ванную. Джун долго сидела на кровати и ждала, когда он выйдет, но решилась нарушить его уединение.       Она вошла в ванную комнату и заметила его высокую фигуру, развалившуюся в ванной на ножках. Его ноги были согнуты и колени торчали над водой, а голова откинута на специальную подушку.       — Годжо, нам надо поговорить.       — Ты приняла решение?       — Это нечестно, что ты заставляешь…       — Замолчи, — он перевёл на неё ленивый взгляд. — У тебя есть ещё три дня.       — Я не заслужила такого отношения. Не от тебя! Ты не имеешь права требовать от меня…       — Вот поэтому я и хочу начать сначала! — Годжо повысил голос и сел, вода заволновалась и выплеснулась за бортик на белоснежный кафель. — Я не хочу терять время на глупые свидания, на узнавания и так далее. Мы и так прекрасно друг о друге всё знаем!       — А что будет, если я никогда не скажу тебе «да»?       — Тогда будешь рядом, пока мне не надоест. — Годжо снова откинулся на подушку. — Но уверяю тебя, мне не надоест.       — Однажды ты меня уже вышвырнул из своей жизни.       — И больше я не повторю этой ошибки. А теперь выйди.       Джун послушалась. Села на кровать, поджала ноги и кусала ногти на больших пальцах, понимая: выбор сделать нужно. И как бы она ни оттягивала момент, нельзя рассчитывать, что Годжо спустит всё на тормозах, когда настроен решительно. Бесповоротно.       Проверять его на вшивость точно не входило в её планы. Джун понимала: бесполезно, только навлечёт на себя беду. Предчувствие страшного и инстинкт самосохранения требовали от неё пойти добровольно.       Да, это значило наступить себе на горло и собственным каблуком растоптать остатки гордости. Склонить голову перед ним и дать гладить себя против шерсти, но иначе Джун могла никогда не покинуть стен особняка.       Она устала сидеть под стеклянным колпаком. Устала слушать речи Синохары о благородстве Годжо. Устала бояться, что он мог сорваться.       Джун хотела поступить умнее и переиграть неудачную игру, больше не бросать короля в ход, а защитить его пешками и разыграть длинную партию. При худшем раскладе, она снова в него влюбится; захочет провести рядом жизнь.       Она не собиралась выбрасывать из памяти последние два с половиной года жизни. Пройдя через саморазрушение, ей удалось отыскать в себе силы попробовать ещё раз. И у неё получилось. Через слёзы, усталость и страх, она выкарабкалась и встретила Сато. Если бы не жестокость Судьбы, то сейчас была бы замужем и планировала бы счастливое материнство с крепким тылом.       Следующим вечером Джун надела синий халат и ничего больше. Знала, Годжо захочет доказательств её смирения. Пройдя по настилу к его кабинету, она не торопилась открывать двери. Взвесив все доводы и решив, что иначе не сможет выбраться, коротко постучала.       Ей на мгновение показалось, что он не ответит. Джун знала, он в кабинете. Видела, как после ванной снова укрылся внутри. Поэтому постучала уже решительнее.       Двери распахнулись, и Годжо немного с подозрением взирал на неё сверху вниз. Ждал, когда снова заведёт песню о другом подходе? Джун понимала: он не уступит, а потому сжала кулаки и растянула губы в лёгкой улыбке.       — Я приняла решение.       Мужчина распахнул глаза и хищно наклонил голову ожидая.       — Я хочу жить полноценно, — заговорила спокойно, не позволяя себе злиться или бояться. — Ходить на любимую работу, ходить на свидания; хочу быть счастливой и не переживать о завтрашнем дне. С тобой. И если ты не хочешь использовать мой план, то я согласна на твой. Я останусь с тобой и буду верить, что у нас получится продолжить с того места, где мы остановились.       Он молчал несколько секунд, прежде чем схватил Джун за талию и затащил в кабинет. Поцелуй вышел быстрым, удушающим, стирающий границы. Годжо усадил её на стол и посмотрел с таким обожанием, что сердце зашлось и губы приоткрылись, приглашая его.       — Надеюсь, — они только начали, но он уже едва спокойно дышал, — ты искренне, потому что не будет обратного пути.       — Знаю.       — Хорошо, — Годжо провёл больши́м пальцем по её губам. — Теперь сними его.       Джун лукаво улыбнулась и потянулась к поясу халата, но он остановил её и плотоядно ухмыльнулся:       — Твою одежду я сниму самостоятельно.       Годжо протянул раскрытую ладонь, и Джун ощутила, как он вырывает ей крылья. Облизав пересохшие губы, она вцепилась в помолвочное кольцо от Кадзуи. То самое, аккуратное, с розовым бриллиантом. Немного нехотя, Джун стянула кольцо и отдала чужому мужчине.       — Сделаю вид, что не заметил твои метания.       — Сатору…       Джун собиралась начать оправдываться, но он её перебил:       — Я понимаю, ты его любила — Годжо гладил пальцами её шею и спускался к ключицам. — Но теперь ты будешь любить только меня.       Уверенность твёрдой нотой сквозила в его голосе, но Джун поклялась больше не очаровываться этим прокля́тым альбиносом. Она прекрасно понимала, что теперь он будет строить стены вокруг них, чтобы изолировать, но ничто не изменит того факта — Джун пришла добровольно и вручила себя в руки этого капризного и одержимого дьявола.       Халат слетел с её обнажённого тела, и Годжо разложил её на столе, закрывая мир своей широкой спиной. Изголодавшийся по ней, он вертел Джун как хотел, а она не смогла сопротивляться.       Тело пылало под его прикосновениями, кожа покрывалась мурашками от поцелуев, и сладкая истома поднималась от промежности к груди, с каждым его размашистым толчком. У неё кружилась голова, но она не была против. Джун сама изголодалась по ласке.       Всё кончилось одномоментно: тело пронзила судорога, и она обняла его крепче ногами за талию; Годжо же продолжал двигать бёдрами, пока резко не замер и не обрушился на неё с влажными поцелуями.       — Что ты наделал? — она постаралась его столкнуть с себя. — Сатору!       — Что не так? — он нехотя выпрямился и вышел из её лона. По бёдрам Джун потекла горячая сперма. — Ты пришла ко мне, ты моя и…       — Такое надо обсуждать! — теперь она его перебила, оттолкнула сильнее и схватила халат. — Мы только сошлись, а я не пью таблетки!       — Что за истерика? — Годжо дёрнул её за локоть и схватил за челюсть, заставляя смотреть ему в глаза. — Ты выбрала меня?       Вопрос с чёткой позицией, и Джун благодарила его, что держал крепко, иначе упала бы. Годжо желал знать: выбрала ли она его или возможность ускользнуть, и ей нельзя ошибиться с ответом. Одним точным вопросом из таких простых слов Сатору загнал её в ловушку.       Гениальный мозг не примет тривиальности, заподозрит неладное и больше не усыпит бдительность рядом с ней.       — Я выбрала тебя, — голос предательски дрогнул, — и я хочу, чтобы ты выбирал меня. Считался с моим мнением, чтобы мы могли быть надёжной опорой друг для друга.       — Обещаю, ты не пожалеешь, а я больше не буду таким эгоистом, — Годжо мягко поцеловал её в губы. — Но если сейчас что-то вышло, то давай попробуем стать родителями?       — Ладно, — она очень старалась не закатить глаза. — Но не дави, если не получится.       Годжо ничего не сказал, помог завязать халат и пригласил сходить вместе в душ.       С той ночи, когда она добровольно к нему пришла, прошло восемь месяцев. Джун ждала подвоха, ждала тотального контроля, но всё было иначе. К ней было проявлено максимально участия и заботы.       Годжо не ограничил её в желании работать и старался лично отвозить и забирать из магазина; помог разобрать вещи в квартире и перевезти необходимое в особняк, а вещи Сато его матери и ни разу при горюющей женщине не намекнул на отношения с Джун; купил для неё новую машину, а летом на день рождения отвёз в Париж, где сделал предложение.       Джун смотрела на кольцо с турмалином параиба, которое так сильно сочеталось с глазами Сатору, что застыла. А он ждал, стоя перед ней на одном колене, пока ресторан, — из окна которого, виднелась Эйфелева башня — замер в ожидании её ответа.       Она не могла сказать, сколько прошло время в реальности, но в её голове развернулась целая временная эпоха. Слишком быстро, слишком неожиданно и оттого страшно. Да, он делал для неё всё, но как долго маскарад мог продолжаться? Джун видела тёмные прожилки в его зрачках, готовые проявиться и обрушить гнев всего мира на неё, а потому прошептала заветное: да.       Глаза Сатору сразу стали светлее, улыбка шире; он надел кольцо на её палец и захватил губы в плен.       Ближе к зиме, когда её настроение испортилось из-за годовщины смерти Сато Годжо особенно оживился и почти требовал незамедлительно провести церемонию. Она просила его отложить до весны, и из-за этого он сильно разозлился и ушёл из комнаты, громко хлопнув дверьми.       За две недели до дня рождения Сатору, в который у неё была личная трагедия, Джун стала чувствовать сильное недомогание. Постоянно хотелось спать, и она взяла отпуск за свой счёт, чтобы провести время с Годжо. Он продолжал требовать женитьбы, и Джун хотела его умаслить проведённым временем вместе, и заодно успеть купить подарок.       Он, конечно, говорил, что ничего не надо, но намекал, что от сладостей никогда не откажется. А Джун для него — самая настоящая сладость.       Третьего декабря Джун выехала в город, чтобы встретиться с подругой и выбрать подарок для Сатору. В целом она была довольна своей жизнью: работала, часто виделась с подругой, Годжо не втягивал её в свои дела, и выходные они проводили вдвоём, насколько это возможно.       Как он и обещал, продолжили они отношения с той же положительной ноты, где остановились. Сначала она боялась, что он будет нарушать границы, требовать беспрекословного подчинения, но по итогу даже не возражал возобновления принятия противозачаточных.       Но сердце было не на месте.       Джун ждала подругу в кафе, Мин задерживалась, и время растягивалось в залежалую нугу. Если бы знала наперёд, то выехала позже, но Джун уже сидела за их любимым столиком и пялилась на гостей. Взгляд случайно зацепился за нефритовую заколку. Ту саму, которую она подарила маме Сато.       Во рту пересохло, Джун почти не понимала, что делала: поднялась с места, сняла помолвочное кольцо от Сатору и быстро спрятала его в сумочку и подошла к женщине, которая сидела одна, в углу и наслаждалась чаем.       — Здравствуйте, — вымолвила она, останавливаясь рядом со столиком. — Простите, что нарушила уединение, но вы как?       — Дорогая, — лицо женщины просияло, и она предложила присесть. — У меня всё хорошо, моя младшая дочь вернулась в Японию насовсем, вот жду её.       — Я рада.       — Как ты поживаешь?       — Хорошо.       — Я слышала, ты с кем-то встречаешься? — мать Сато её не осуждала, но в глубине чёрных глаз плескалось неясное.       — Это просто мой друг, — соврала Джун, — он помогает справляться с утратой. Заставляет забыть о том, что случилось.       — Не знаю, как ты, — голос женщины стал надломленным. — Но я не верю, что мой мальчик сделал что-то плохое, из-за чего его убили.       — О чём вы? — Джун выпрямила до предела спину. — В машине отказали тормоза.       — Это так сказали.       — Что?       — Друг нашей семьи работает в полиции, он сказал, что тормозной шланг повредили намеренно, — мать Сато зло хмыкнула, — а когда он стала задавать вопросы, пытался провести экспертизу ещё раз, вдруг выяснилось, что мой сын помогал Якудза переправлять товары незаконным путём.       — Вы уверены?       — Да.       Это было сказано так честно, так сильно, и Джун закрыла глаза, пытаясь не закричать на всё заведение. Искала отчаянно в памяти подсказки, пыталась сопоставить даты и лишь больше запутывалась. Она хотела знать точно.       Джун встала из-за стола, чувствуя, как её тошнит от новостей, и сбежала в туалет, выблёвывая завтрак и возможную теорию. Позвонила подруге и отменила встречу, а сама поехала домой. К Сатору. К тому, кто мог знать больше.       Но переступив порог особняка, Джун, осознала, что нельзя действовать необдуманно. И когда её встретила Синохара, то улыбнулась.       — Вы рано.       — Чувствую себя нехорошо, у нас есть что-то от тошноты? Может, отравилась.       — Я заварю вам жасминовый чай.       — Спасибо.       — И кстати, господин Годжо вернётся седьмого декабря, утром. Просил предупредить, срочная командировка. Он позвонит вам вечером.       — Хорошо.       Сатору и правда позвонил вечером, а Джун притворилась, что всё в порядке. В его отсутствие кабинет всегда был заперт, и она не могла залезть в него, если не хотела навлечь на себя подозрения.       Дождалась седьмого и проснулась до того, как вернулся Годжо. Она лежала в кровати и позволила залезть под одеяло и коснуться себя ледяными руками, когда хотела оттолкнуть и начать расспрашивать. Позволила целовать себя и утягивать в игры.       — А вот мой подарок на день рождения, — промурлыкал он ей в ухо. — Помнишь, ты обещала подумать о церемонии.       — Это потому что я не успела ничего купить? — Джун перевернулась на спину и коснулась его щеки.       — Ты же знаешь, у меня всё есть.       «А совесть?» — удержалось на кончике языка.       — Так что? Поженимся? Сегодня?       — Точно не сегодня, — Джун заметила, как соскользнула улыбка с его губ, а в голубых глазах проявились прожилки. — Не хочу смешивать два важных события: твой день рождения и свадьбу.       — Мне нужна ты, а не день рождения, — он требовательнее сжал её талию.       — Не сегодня, Сатору, — Джун настаивала, — Но сегодня я скажу выбранную мною дату.       — Хорошо, — он резко сел. — Тогда я в душ. Устал немного.       Она следила за ним с нежностью, разглядывала широкую спину и массивные плечи, и идеально узкую талию. Восемь месяцев Джун снова привыкала к Годжо; его тактильность порою раздражала; непомерно высокое либидо доставляло дискомфорт, особенно после разлуки из-за командировок. Годжо не давал спать, не гнушался проникать в неё, когда она уже крепко спала. Но он действительно старался быть вежливым, внимательным, заботливым.       Он старался сделать всё, чтобы ей было комфортно рядом, но заигрывался в других вопросах: чрезмерная опека, подглядывание за переписками с коллегами, якобы случайным проездом мимо ресторана, куда Джун выбралась с подругой.       Последние опоры, который позволяли держать баланс, разрушили слова матери Сато. И Джун не хотела верить мыслям, заполонившим её голову. Но Годжо появился в жизни так внезапно, когда она про него и не думала. Он знал о ней всё: где работала, в какой фитнес ходила, где делала маникюр и стригла волосы…       Волосы стали огромным камнем преткновения. Джун не хотела отращивать длину, но Сатору вызверился, когда через полтора месяца после примирения вернулась домой с аккуратным каре. В его глазах разлился шторм, он снёс всю посуду со стола и требовал, чтобы она никогда больше не смела отрезать свои волосы.       С того вечера её волосы отрасли ниже плеч, и Годжо до сих пор недовольно цокал, когда запускал пальцы в причёску. Джун внутренне содрогалась от его потяжелевшего дыхания и плотных прикосновений. В те мгновения он становился более раздражительным, требовательным и до боли сжимал волосы у корней, пока вбивался в неё. Чтобы избежать порицания, Джун забирала низкий хвост, но это он любил ещё меньше.       Сатору, наконец, склонился к ней, чмокнул в лоб и скрылся в ванной. Послышался плеск воды, и Джун вскочила, разглядывая тумбочку. Телефона нигде не было. И она аккуратно приоткрыла дверь в ванную, заметив, что Годжо упёрся в стену руками и стоял, пока вода лилась на его спину.       Телефон лежал на столике рядом с умывальником. Джун схватила его и встала на пороге разблокировав. Ей повезло, что однажды не сработал фейсайди, и ему пришлось набрать код, а память у неё всегда была что надо.       Джун полезла в переписку с его помощником, — Хаттори, — тот всегда выполнял то, что требовал Годжо. И она быстро прокрутила переписку до прошлого года.       И вот, декабрь, шестое, и ничего, а седьмого… Ровно год назад, короткие, броские приказы: номер автомобиля Сато, приказ не допустить, чтобы он вернулся домой, и просьба сделать всё в чистом виде. А после короткое от Хаттори: всё выполнено, с днём рождения, господин.       Джун чудом не выронила телефон, скрыла следы пребывания, вернула сотовый на место и вышла из ванной. Походу надела халат и сбежала на кухню, неготовая встречаться с Годжо.       «Он убил его… убил его… убил его. Годжо Сатору убил её любимого человека… убил… убил, чтобы быть с нею» — Джун замерла у кофемашины. Обычно в это время на кухне Синохара раздавала приказы, но не сегодня. Видимо, Годжо решил провести время только вдвоём.       И она собиралась поздравить его по-особенному. Ради него Джун когда-то очень давно научилась делать моти. И потому принялась доставать продукты: рисовая мука, ягоды, остановилась, заметив Годжо улыбающегося в дверях кухни.       — Я думал, увезти тебя в особенное место.       — Сегодня хоть и твой день рождения, но я буду диктовать правила, — Джун игриво повела плечами. — Лучше выспись.       — Обожаю, когда ты такая.       — Сегодняшний день ты не забудешь.       — Я весь в предвкушении.       Годжо послушался и ушёл, а Джун застыла на месте, не в силах пошевелиться. Человек перед ней давно стал чудовищем, и восемь месяцев затишья превратятся в годы ада, если она выйдет за него. Рука потянулась в шкафчик, где стояла аптечка и флакон со снотворным будто бы сам прыгнул к ней.       Праздничный ужин был готов к семи. Сатору обещал держать себя в руках и не распускал руки, а Джун слушала его планы на жизнь и соглашалась. И всё потому, что собиралась покончить с этими отношениями.       Сегодня. И сделать так, чтобы он никогда не пытался найти её, и как удачно, что сегодня он отменил все свои дела.       Он ушёл в спальню с бутылкой белого вина, а Джун поправила на себе шёлковое платье и взяла тарелку с его любимым десертом с особой начинкой. Годжо кому-то писал сообщение, когда она пришла к нему.       — Вместо торта я решила тебя порадовать моти.       Глаза Сатору зажглись, он отложил телефон и протянул руки. Долго выбирал между розовым и зелёным шариком, а она с жадностью следила; хотела видеть, как он откусывает десерт, прожёвывает и проглатывает.       — Почему ты так смотришь? — он отвёл руку с моти ото рта и подозрительно её оглядывал.       — Прости, — Джун поняла, что тошнота снова подобралась к горлу. Впихнула тарелку ему в руки и сбежала в ванную.       — Ты как? — он пошёл следом и видел, как её рвало. — Давай вызовем врача?       — Не надо, — она смыла унитаз и пошла чистить зубы. — Просто те морепродукты, которые мы ели, были не свежи.       — Это было больше недели назад.       — И что? Ты же знаешь, такое уже бывало, скоро пройдёт. Иди ешь, я скоро приду.       Годжо некоторое время следил за ней и ушёл. От бессилия и страха на коже выступил пот, Джун закончила с чисткой зубов, расчесала накрученные волосы, приспустила лямку красного платья и вышла к нему.       Он успел умять половину тарелки. Это хорошо. Джун облизала губы, подошла к нему, положила руки на плечи и мягко принялась массировать.       — Если ты плохо себя чувствуешь, то не обязательно, — Годжо старался быть внимательными к ней, но она видела, как ему стало тесно в брюках.       — Я прекрасно себя чувствую, — она оседлала его бёдра и мягко коснулась губ. — И я хочу тебя.       Джун потянула и вторую лямку вниз, оголяя грудь. Годжо больше не думал, а поцеловал её, до приятной истомы сжимая в руках. Его поцелуи обжигали, а она мечтала, чтобы снотворное подействовало быстро, но особенность его организма всё портила. Джун добавила таблеток больше, чем нужно, осталось только дождаться, когда даже его особый желудок расщепит моти, и кровь получит нужную приправу.       Но всё шло не так, как она хотела; Годжо уже расцеловывал её грудь и задрал подол платья, его пальцы скользнули внутрь и принялись неистово двигаться. Джун стала подмахивать ему бёдрами, сгорая от стыда, что поддавалась. Снова. Отдавалась человеку, который разрушил её жизнь, но должна довести дело до конца любой ценой. Годжо необходимо вымотать. Когда кончит, организм уже будет под влиянием снотворного.       Но Сатору всегда был непредсказуемым. Джун старалась удержать контроль, быть сверху, и он позволял ей заказывать музыку. Она сняла с него футболку, расстегнула пуговицу на брюках и запустила руку в трусы, обхватывая горячий член.       Сатору гортанно застонал, дёрнулся и облокотился на руки за спиной. Она сползла по нему, опустилась на колени и помогла избавиться от одежды, но не стала ублажать ртом. Джун встала и избавилась от платья, позволяя рассмотреть себя. В последний раз. Она собиралась причинить ему боль; хотела растоптать его ожидания и перевернуть жизнь. Заставить мучиться и столкнуться с удушающей агонией. Ранить настолько глубоко, чтобы у него не хватило сил побежать за ней, но Джун не отрицала и более серьёзных исходов.       Поэтому смело подняла ногу и провела пальцами по его голени, бедру, едва коснулась полностью налитого члена со взбухшими венами и толкнула его в грудь, глубже на кровать. Исходила из холодного расчёта и желания отомстить. Грациозно забралась на постель и снова опустилась на него и не отводила взгляда, когда направила его в себя.       Сатору закатил глаза, сжал её ягодицы и помогал насаживаться на его член. Движения становились яростнее, а пыльцы впивались настолько сильно, что Джун уже чувствовала, как появляются синяки. Стоны срывались с губ, по разгорячённым телам стекал пот. Клитор бился о его лобок и от нарастающего удовольствия, она обняла его за шею и задвигала бёдрами быстрее.       Она хотела получить оргазм и была близка, ещё несколько движений, и Джун достигла бы пика. Годжо резко подбросил её, в глазах потемнело, и она оказалась под ним. Приставил головку ко входу, но помедлил, склонился к её уху:       — Ты правда думала, что твой план сработает?       Джун распахнула глаза, напряглась и толкнула Годжо, но он намертво вцепился в неё и вошёл, не жалея ни себя, ни её. Она выгнулась в его руках, а он подмял под себя, перехватывая её запястья.       — Милая, ты меня удивила, — Годжо не двигался в ней; склонился и мягко водил кончиком носа по её щеке. — Твои прелестные моти, те, что ты думала я съел, сейчас в ящике тумбочки.       Слащавый голос пугал больше, чем грозный. Лучше бы сорвался, чем продолжал миловаться. Сатору слегка качнул бёдрами, а тело пробило сладкой пыткой, и Джун не смогла сдержать стон.       — Кто-то пересмотрел «основной инстинкт» — он протянул руку и вытащил заготовленный нож для колки льда из-под подушки. — Неужели думала, что сможешь убить меня?       Годжо рассвирепел, толкнулся мощнее и вогнал остриё в матрас, рядом с её лицом. Она вскрикнула и ударила в грудь его сильнее, и он покинул её тело, перевернул на живот и уткнул головой в одеяла. Руки сцепил на пояснице и до боли сжал ягодицу.       — Непослушная, девчонка, — в его голосе слышалась насмешка. — Вот надо было тебе подойти к его матери.       — Годжо, отпусти, — она просила максимально спокойным голосом, но хотела кричать.       — Я же сказал, — тяжёлая ладонь со свистом опустилась на пострадавшую ягодицу. — Я никогда тебя не отпущу.       Он закопошился, но рук не отпустил, и Джун заметила тонкое лезвие в его пальцах.       — Что ты собрался делать? — голос сел, она почти не дышала.       — В нашем клане есть одна весьма примечательная особенность, — горячо зашептал Сатору, и её руки стянуло нечто плотное. — Маленьким, я считал её садисткой и неправильной, но теперь понимаю отца и всех мужчин нашего рода.       — Сатору?       — Подожди, — он собрал её волосы на затылке и заколол крабиком.       Джун следила за ним насколько могла; движения мужчины были резкими, выверенными. Нож для колки льда Годжо вытащил из матраса и отбросил куда-то в угол, а в руке снова появилось тонкое лезвие.       «Скальпель» — пронеслось в её голове, и Джун задёргалась. Годжо сжал её бёдра коленями, а предплечьем надавил на шею.       — Это не то, что ты подумала, — поспешил оправдаться Сатору. — Это особое ритуальное оружие клана, — его шёпот обжигал щёку и ухо, — им мужчины моей семьи, вырезали свои имена на выбранных женщинах. Это означало: женщины навечно становятся частью клана, и никто их не смеет трогать.       — Сатору, — Джун боялась сделать лишний вдох. — Я всё сделаю, только остановись.       — На нашей брачной церемонии тебе бы пришлось через это пройти. Я просто завершу этот этап сейчас.       — Сатору!       Он надавил ладонью ей на затылок, и Джун не могла дышать из-за матраса. Дёргалась, но ничего не выходило; его член упирался в ягодицы, а кожа горела под его манипуляциями.       — Три кандзи и всё кончится, — нечто холодное пролилось ей на шею — вино. — У меня твёрдая рука.       Она завизжала, когда лезвие вошло в её кожу. Боль ослепила, точечные движения впивались в шею, Джун показалось время обратилось вечностью; по шее к горлу бежала кровь, впитывалась в постельное бельё, и металлический привкус оседал на языке. И вино, — кроме него ничего они не пили, — пролилось на свежие раны, и Годжо почти сразу провёл по ним языком, переставая давить ей на затылок.       Джун была дезориентирована, от боли слезились глаза, и она могла только скулить; Сатору сполз с неё, поднял её зад, коленом раздвинул ноги и вошёл, гортанно застонав. Всего несколько сильных толчков, и он замер, кончая внутрь; после медленно лёг рядом и развязал руки.       Она старалась успокоиться, отдышаться и больше не привлекать его внимание.       — Ты моя, — с нажимом произнёс Сатору, принуждая смотреть на него. — Завтра утром проведём церемонию, а сегодня тебе нужно отдохнуть.       — Ненавижу, — выплюнула ему в лицо. — Ты мне испортил жизнь, ты убил Сато.       — Убил, — непринуждённо признался Годжо. — И убил бы снова, чтобы ты была моей.       От бессилия и страха вновь подступила тошнота, Джун вскочила, стараясь не сосредотачиваться на боли в шее. Забежала в ванную и изрыгнула из себя желчь. Резко на её плечи лёг халат, а по повреждённой коже прошлись мокрой тряпкой; запахло антисептиком и рану зажгло с новой силой. Годжо сразу заклеил своё имя широким пластырем.       Её снова вырвало.       Мужчина встал, — Джун заметила, что он успел нацепить брюки, — прошёл к шкафчику и достал из него коробочку, которую протянул ей.       — Сделай тест, — с его уст сорвался приказ.       — Я пью таблетки.       — Не пьёшь, — Сатору издевательский выгнул бровь. — Сделай его при мне.       Трясущимися руками Джун вскрыла коробочку. В сознании проносилось тысячу мыслей, но ни одна не обретала конкретную форму. Пришлось писать на тест при нём; Годжо облокотился о раковину и следил. Заплаканная, она закрыла крышку и ждала результата.       Не хотела спрашивать, откуда он всё знал, что сделал с её таблетками, и что сделает с ней, если она снова сделает глупость.       Через десять минут он подошёл к ней и забрал тест. Тишина рвала душу на части, Джун зажмурилась, не совсем понимая, чего ждёт. Годжо молча потянул её за руку, поднял на руки и отнёс на кровать (он успел поменять простыни), усадил её на край, сел перед ней на колени и поднял голову за подбородок.       — Ты поступила глупо, — мертвенно заговорил он, и её диафрагма словно сломалась. — И я должен тебя наказать.       «А разве ты этого не сделал?» — подумала Джун, чувствуя, как он сжимает пальцами её бёдра.       — Но ты сделала мне подарок, хоть и не хотела этого, — в его голосе зазвучали ласковые нотки, и он положил ей на колени положительный тест на беременность. — И я прощаю тебя и даю последний шанс.       Его рука потянулась к её пока ещё плоскому животу, Годжо странно улыбнулся; в глазах появился одержимый блеск. Джун плакала, не в силах вымолвить ни слова. Человек, которого она когда-то любила, превратил её жизнь в ад.