Без названия

💊- Святослав ✝️- Прохор 💊29 лет, зз весы, рост 188, болеет рпп, любимый цвет разводы бензина,не любит имя Михаил (травма детства) и людей,серые глаза,размер ноги 44,слушает странные песни по типу найткор, зовут Слава (Святослав), любимое животное его священник,ладонь 15,5 см, любимая игра тока бока и гача,смотрит скулл 13,выберет любовь,неизвестная нация, так как был нагуленный под забором ✝️31 лет ,зз рак,193 рост, любимый цвет фиолетовый,не любит сладкое,светло карие глаза, размер ноги 44, читает учения Лао-цзы и Конфуция, изучает религии, литературу и историю, зовут Прохор ,любимое животное скорпион, ладонь 14,5 см, священник , выберет карьеру ,наполовину татарин половина белорус _______________________________________ Воздух в исповедальне был густым и спёртым, словно втянул в себя все непролитые слёзы и невыдохнутые крики. Шёпот из-за решётки был не исповедью, а содроганием — рваным, влажным, безумным. Прохор слушал, не двигаясь, вжимая ладони в дерево скамьи, пока на коже не проступали его прожилки. Он не слышал раскаяния. Он слышал, как трещит по швам человеческая душа — ...и он лежал, а в глазах... такое я видел только у рыбы на прилавке... стеклянное... Голос срывался, перекатывался в нечленораздельный шёпот. Прохор сжал веки, пытаясь отгородиться от этого видения, но оно просачивалось сквозь щели: высокий парень с неземными синими волосами, входящий в храм и пугливо озирающийся, будто своды вот-вот обрушатся на него. Святослав. Не Свят. Он уже успел узнать, что тот ненавидит это сокращение почти так же, как он сам — своё эго — Ты понимаешь, что совершил? — спросил Прохор, и его собственный голос прозвучал устало и глухо Из-за решётки донёсся странный звук — нечто среднее между смешком и стоном. —Я не... Это не я был. Это что-то внутри. Оно шевельнулось Когда Святослав вышел из исповедальни, Прохор увидел его лицо — серое, испитой, с огромными глазами, в которых плавала невыносимая мука. И что-то в сердце священника, обычно строго охраняемом и холодном, дрогнуло и обмякло. Не рассудочная жалость, а что-то более древнее, материнское, инстинктивное. Он не мог оставить это сломанное существо на произвол судьбы — Пойдём со мной, — сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как протянутая рука тонущему Дом Прохора пах деревом, воском и тишиной. Запах ладана впитывался в стены годами, создавая ощущение нерушимого покоя. Но с появлением Святослава в воздухе повис новый запах — болезненный, химический, запах чужой боли и чуждого уюта Первые дни Святослав почти не вылезал из комнаты на втором этаже, которую Прохор ему выделил. Он сидел на кровати, обняв колени, и часами смотрел в одну точку. Иногда его тело содрогалось в немом крике, а по щекам текли беззвучные слёзы. Прохор приносил ему еду — простую, лёгкую: бульон, кашу, чай. Часто тарелка оставалась нетронутой. Святослав отворачивался к стене, его длинное, тощее тело под одеялом казалось неестественно хрупким — Тебе нужно есть, — говорил Прохор, и в его голосе не было упрёка, только констатация факта. —Не могу, — бормотал Святослав в подушку — Горло комом встаёт Прохор не настаивал. Он просто забирал холодную тарелку и приносил новую, когда наступало время следующего приёма пищи. Это было его молчаливое послание: я не отступлюсь. Я буду здесь, даже если ты отталкиваешь Прошла неделя. Святослав начал понемногу выходить из комнаты. Он бродил по дому, как призрак, не прикасаясь к вещам, просто скользя взглядом по полкам с книгами, по иконам, по простой деревянной мебели. Его серые глаза, обычно затуманенные, иногда на мгновение становились ясными и удивлёнными, словно он впервые видел, как выглядит нормальная, обжитая жизнь Как-то вечером Прохор застал его в гостиной. Святослав стоял у окна и смотрел на закат. Солнечный свет окрашивал его синие волосы в фиолетовые оттенки. —Красиво, — тихо сказал Святослав, не оборачиваясь. Прохор не был уверен, обращается ли тот к нему или просто думает вслух. —Да, — так же тихо ответил он. — Очень Он заметил, что за последние дни Святослав хоть немного, но поправился. Черты лица стали чуть менее острыми, под глазами немного посветлело. Прогресс был микроскопическим, но он был Прохор наблюдал. Он видел, как Слава, дрожащими руками заваривая чай, давал торжественную клятву «завязать». Глаза его горели лихорадочным блеском, и в тот момент он, казалось, верил в это сам. А на следующее утро Прохор снова находил его на крыльце, сгорбленного над самокруткой, отрешённого и улетевшего в свои миры. Дым травы смешивался с утренним туманом, и Святослав растворялся в нём, становился почти призраком Однажды вечером Прохор вышел в сад. Свят сидел на ступеньках, обняв колени, и смотрел на луну. Синие волосы отливали серебром в её свете. —Не можешь уснуть? — тихо спросил Прохор Тот вздрогнул, но не обернулся. —Слишком тихо. В ушах звенит от тишины Прохор сел рядом, не касаясь его. Молчание между ними было не напряжённым, а странно мирным. —А ты? — вдруг спросил Святослав. — Почему не спишь? — Беспокоюсь, — просто сказал Прохор Слава наконец повернул к нему лицо. Его серые глаза, обычно мутные, сейчас были по-детски ясными и удивлёнными —Обо мне? —Да. О тебе Он не сказал «я волнуюсь», он сказал «беспокоюсь». Это было честнее. Беспокойство — это тяжесть на сердце, это ноющая тревога, которая будит среди ночи, чтобы проверить, дышит ли тот, кто заснул на диване в гостиной. Это не любовь. Ещё нет. Но это уже не просто жалость Святослав опустил голову, его длинные пальцы нервно теребили подол своей потрёпанной куртки. —Мне сегодня снились... огни, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели. — Городские огни. И они не звали. Они просто горели. Мне стало так одиноко... Голос его сорвался, и он замолчал, сгорбившись ещё сильнее. Прохор медленно, давая тому время отпрянуть, поднял руку и положил её на его холодный затылок. Просто подержал. Не гладил, не утешал словами. Просто прикрыл своей тёплой, живой ладоней Святослав замер, потом вся его напряжённая спина вдруг дрогнула, и он беззвучно зарыдал — не истерично, а с какой-то бесконечной, копившейся годами усталостью Они так и сидели в ночи — священник и его потерянная овца, грешник и его немой исповедник. И где-то в этой тишине, между строк их молчаливого диалога, рождалось что-то хрупкое и беззащитное, что-то, не имеющее пока названия, но уже пустившее в каменистую почву их душ свои первые, робкие корни На следующее утро Святослав вышел на кухню, когда Прохор готовил завтрак —Может, помыть что-нибудь? — негромко спросил он, глядя в пол. Прохор кивнул в сторону немытой кастрюли —Будет неоценимая помощь Они завтракали молча, но это молчание уже не было неловким. Сквозь окно лился солнечный свет, и в его лучах пылинки танцевали, как мелкий бисер. Прохор смотрел, как Святослав осторожно, словно боясь расплескать, подносит ко рту ложку с кашей. Это было малость. Всего лишь завтрак. Но в стенах этого тихого до ма, пахнущего деревом и ладаном, это малость ощущалась как самое главное чудо