У аэрофобии тоже есть свои плюсы..

Самолет. Чертов, трижды проклятый самолет. Не то чтобы Антон пищал как девчонка при взлете или посадке, но шанс откинуться от паники был настолько реальным, что можно было бы продавать билеты на это представление. Он перепробовал все способы: и народные от какой-то бабки с соседнего кресла, которая уверяла, что её заговор спас даже какого-то генерала в 43-м, и современные, вычитанные в интернете от всяких гуру спокойствия с идеально-ровными зубами. Официально заявляет Антон — полнейшая хуита. Абсолютная. Он не может объяснить, что именно его так пугало, да и страхом это назвать — оскорбить настоящие страхи. Но ладошки потели так знатно, что можно было бы собирать конденсат, а дыхания совершенно не хватало, будто кто-то невидимый сидел на груди и методично выдавливал воздух. И всё, что Антон мог — это молиться всем богам разом и хватать воздух как выброшенная на берег рыба, с таким же шансом на выживание. Но всё изменилось. Впервые, блядь, было всё не так как раньше. И наверно стоило запомнить этот чудодейственный способ и пользоваться всегда. Если бы этим способом не был... человек. Пиздецки красивый человек с пиздецки выебистым именем. Арсений. Как только он случайно бросил взгляд на стюарда (обычно было глубоко насрать что там бубнят эти улыбающиеся манекены, всё что было в голове — выжить, не опозориться и, возможно, не обмочиться). Но не сейчас. Не в этот долбанный, судьбоносный день. Потому что теперь вместо панического страха он в сексуальном! От паники к похоти — один взгляд. Психологи бы обзавидовались такой терапии. Ведь этот Арсений пиздецки хорош, словно его вырезали из глянцевого журнала и оживили заклинанием. Эти глазища голубые, которые не могут не затянуть — два океана, в которых хотелось утонуть добровольно. Эта блядская улыбка с едва виднеющимися ямочками и клычками... по которым так и хочется пройтись языком.. «Так, стоп блять! Что за херня?» — буквально прокричал про себя Антон, мысленно давая себе пощечины. Но когда эти голубые омуты из его личного персонального ада устремились на него, Антон понял, что беспросветно влип, как муха в янтаре — красиво, но без шансов. И что никакой стоп уже не поможет. Поможет наверно сразу надеть маску для эвакуации, а лучше парашют. А ещё лучше просто чтобы его выкинули каким-то чудом в открытый космос, где нет ни стюардов, ни чувства стыда. Потому что этот Арсений, мать вашу, кокетливо подмигнул с таким видом, будто только что приватизировал все мысли Антона и нашел их весьма забавными. Ну кОкетка вы, Арсений. Спасибо большое. До свидания. Антон смущённо отвёл взгляд и сделал вид, что его обувь — самая интересная вещь в мире, достойная научной диссертации. О, шнурки. Заебись. Перевяжем. Может быть, если достаточно долго смотреть вниз, этот ходячий соблазн исчезнет. Спойлер: не исчезнет. Но долго это не продлилось, как только Антон почувствовал ахирительный шлейф вишни. Не просто вишни — морозной вишни, будто кто-то взял самые сочные ягоды и заморозил их в жидком азоте. Одновременно приторный, сладкий, как первый поцелуй, и вместе с этим такой далёкий, словно запретный плод из сада, куда вход воспрещен под страхом вечных мук. И это были самые желанные муки в жизни Антона. Желая посмотреть, кто же этот запретный плод и возможно поинтересоваться, что за парфюм (чисто для общего развития, конечно), Антон ожидал увидеть какую-то девчонку с журнальной обложки... «Блядство. Да вы издеваетесь...» Арсений. Этим запретным плодом оказался Арсений. Который словно и не отводил от него своего демонического взгляда, будто был лично отправлен из преисподней, чтобы испытать терпение Антона. Стоял и будто ухмылялся, зная все грязные мысли, которые роились в голове напротив. Но стоял в их воображаемом споре не только Арсений. Член болезненно ныл, требуя внимания, как избалованный ребенок в магазине игрушек. Потому что эта сука Арсений, улыбнувшись и облизнув розовым язычком свои губки — движение, которое следовало бы запретить во всех общественных местах — развернулся и зашагал, виляя бёдрами так, словно снимался в музыкальном клипе с возрастным ограничением. И ох эти бёдра... можно было бы продать душу за возможность уткнуться в них, вгрызться и задохнуться в них же? Антон бы продал без раздумий, да еще и приплатил бы сверху, если бы имел при себе наличные. В этой высокомерной особе было всё превосходно, словно его собирали по частям из лучших образцов человечества. В целом имеет полное право быть и сукой, и стервой, и кем бы ни захотел. Потому что Антон буквально готов упасть к ногам, если тот ему прикажет, как верный пес, забывший о своем достоинстве. Это какое-то блядское произведение искусства, сошедшее с порно-сайта премиум-категории, за который не жалко отдать последнюю зарплату. А тот будто знал всё это и издевался с особым садистским удовольствием. То нарочно коснётся рукой плеча, оставляя невидимый ожог на коже, то прижмётся то пахом, то задницей своей ахуенной к Антону, когда будет пропускать ходячих туда-сюда людей, которые, казалось, специально выбирали момент, чтобы пройти мимо. Антон уже готов выть как раненый волк от того, как нахуй тяжело сдерживаться и на какой он грани, чтобы не спустить позорно прямо в штаны. А этот ходячий наркотик знает, знает как виляет, и делается всё нарочно, с точностью швейцарских часов. То нарочито медленно прогнётся, показывая свои умения, при этом смотря прямо в глаза взглядом, который мог бы растопить арктические льды, то нагнётся, делая вид, что что-то упало, выставляя свою задницу напоказ, словно это главный экспонат музея современного искусства. Да что уж говорить, от одного взмаха этих наглых глазёнок он готов растечься лужей, как мороженое в июльскую жару. Ведь в этом демоне было идеально всё, от макушки до пяток. Хотелось одновременно и приласкать до мурашек по всему телу, и вытрахать всю эту сучасть до звездочек перед глазами. Но в данный момент — сгореть от стыда и закопаться под ближайшее кресло. Потому что стояк ахереть как видно. Да и мокрого закусывающего губу Антона тем более. Его выражение лица желает лучшего — смесь вожделения и паники, которую не спрячешь под маской вежливости. Он уже пытался думать и о мёртвых котятах, и о вонючих носках, да хоть о налоговой декларации — самой скучной вещи на свете. Херня полная. Как только чувствовал дурманящую вишню, мозгу становилось похуй + похуй и на котят, и на носки, и на все налоги мира. Да наверно, если прямо сейчас с кем-то что-то стряслось, он бы не оторвал взгляда. Просто бы не смог, даже если бы самолет начал падать. Настолько Арсений был обворожительный, словно сирена, заманивающая моряков на скалы. Поэтому когда Антон словил кучу вопросительных взглядов, когда Антон чуть ли не мычал, как корова на лугу, а другая стюардесса спросила, не плохо ли Антону с таким участием, будто он при смерти, Антон понял — пора ретироваться, пока его не сдали медикам как жертву инсульта. «Твою ж... не думал, что докачусь до дрочки в самолёте... Новые высоты, блядь». Поэтому, вяло кивая и оттягивая кофту пониже, словно это могло скрыть очевидное, Антон поплёлся к туалету, как осужденный на эшафот. Благодаря всех богов, что одного из них — того самого соблазнителя — ему посчастливилось не встретить. Иначе путь был бы коротким и очень постыдным. И он был. Когда его быстро и резко запихнули в кабинку, словно мешок с картошкой, и защёлкнули замок с финальностью приговора, тут же впиваясь в губы жадным поцелуем, от которого подкосились колени. Сказать, что Антон ахуел? Это все равно что назвать ураган легким ветерком. Но долго думать не пришлось, желание пересилило разум. И Антон, словно изголодавшийся путник в пустыне, нашедший оазис, начал отвечать. Сминая, прикусывая эти сладкие губы, также как и парфюм отдающие спелой вишней — теперь уже не морозной, а горячей, тающей. Эти губы хотелось лизать без остановки, проходиться языком по ним, под ними, между, исследуя каждый миллиметр как неизведанную территорию. Зубки с клычками, которые так манили Антона, не остались незамеченными — объект особого поклонения. А язык... Боже! Антон вытворял с ним всё, что мог и даже то, о чем не подозревал, что умеет. Было грязно. Пошло. Очень. Но как же, блин, одурительно, словно первая затяжка после долгого воздержания. Не открывая поцелуй, Антон тут же полез исследовать это дразнящее тело, которое словно плавилось под каждым его прикосновением, как дорогой шоколад на солнце. Становясь податливым, как пластилин в руках скульптора. А Арсений превратился в безвольную куклу, отдающуюся во власть чужих желаний. Вот буквально всем своим видом говорит «делай что хочешь, я весь твой». И Антон делает, с удовольствием маньяка, дорвавшегося до коллекционной фигурки. Ловя тихие полустоны с губ своими, впитывая их как нектар. Переходя на шею и то закусывая, то зализывая тонкую молочную кожу, оставляя метки, которые не скроет никакой воротничок формы. Не спрашивая ничего — да и какие, нахуй, вопросы в такой момент — тут же растягивает рубашку с такой силой, что пуговицы разлетаются как шрапнель, и уже припадает губами к вставшим соскам, поднимая глаза и ловя туманный взгляд голубых глаз, которые сейчас напоминали предгрозовое небо. Арсений стоит едва ли на ватных ногах, словно его накачали релаксантами, и если бы не сильные руки Антона, буквально вцепившиеся в него как в спасательный круг, он бы точно грохнулся на пол этой тесной кабинки. Коленки дрожат, как у новорожденного оленёнка, ресницы тоже — порхают как бабочки, щеки пылают таким алым, что могли бы служить аварийным освещением, губки припухшие и искусанные сладко приоткрываются в тихом стоне, который звучит как самая изысканная симфония. Рубашка расстегнута и пошло оголяет одно плечо, как у куртизанки на картине эпохи Возрождения. А на брюках виднеется соблазнительная выпуклость, которую невозможно игнорировать. Да Антон готов кончить только от одного этого вида, без единого прикосновения к себе. Так порнушно ничего не выглядело в его жизни, даже в самых смелых фантазиях. Так желанно и до дури притягательно, что хотелось одновременно сожрать целиком и сохранить навечно. Антон мял, сжимал, был то нежен как с хрустальной вазой, то груб, не понимая, каким хочет быть. Потому что хочется всего и сразу. Хочется Арсения целиком, без остатка, до последней клеточки. Поэтому, выдыхая в губы и перемещаясь на шею, тихо шепчет на ушко, вызывая табун мурашек: — Есть пожелания? И видеть, как до этого наглое, высокомерное лицо смущенно отворачивается, опуская глазки и закусывая губу — лучшее зрелище в истории человечества. Даже круче, чем запуск ракеты или финал Чемпионата мира. Но Антон не позволяет этому сокровищу скрыться. Теперь его очередь смущать и доминировать. Поэтому Антон аккуратно, но твердо берет за подбородок, словно дрессировщик строптивого зверька, и притягивает к себе обратно. Чмокнув в губки, словно ставя печать на договоре, шепчет смотря в глаза: — Раз молчишь, то будет по-моему. И не дав возможности ответить, видя напоследок только удивленные глаза и приоткрытые губы, готовые что-то возразить, резко разворачивает того к стене, насколько это вообще возможно в этой каморке с его ростом баскетболиста. И не медля ни секунды, словно каждая — на вес золота, стягивает брюки вместе с бельем под удивленный почти что скулеж. — Что... ты? Мы не можем здесь... ах! Договорить ему не дали. Слова тут же превратились в постыдный и очень громкий стон, от чего Антон резко потянулся вперед и закрыл рукой рот, влажно слюнявя шею. — Разве? А зачем же тогда было то представление? М? — прорычал Антон, проходясь языком и поцелуями вдоль позвоночника, вызывая мурашки размером с горошины. В то время как другой рукой уже вводя второй палец, предварительно смочив их слюной — не самая гигиеничная смазка, но какой выбор в самолетном туалете? Арсений тут же выгнулся, как породистый кот, и глухо простонал, но Антон прижал собой к стене еще сильнее, впечатывая в холодную поверхность, и сжал рукой рот крепче, как будто от этого зависела их жизнь. В каком-то смысле так и было. — Пришло время платить по счетам. И это... — Антон надавил на простату с хирургической точностью, заставляя выгнуться до хруста позвонков, — только начало. Антон чувствовал, как рука у этого блядского рта уже вся в слюнях, как собственный член уже болит от нетерпения, словно вот-вот взорвется. Но эта задница была воплощением всех тайных желаний и кажется, не будет той минуты, где он насытится. Это как пытаться наесться воздухом — невозможно. — Советую держать ротик под контролем, если не хочешь проблем. Хотя, может, ты именно этого и добиваешься? Чтобы нас услышали? Арсений, не в силах ответить словами, просто отчаянно замотал головой и кивнул, соглашаясь с условиями игры, и качнул бедрами показательно, от чего Антон прошипел и запрокинул голову назад, как будто ему дали под дых. Сдержаться и не насадить на член прямо сейчас было невыносимо тяжело, как удержаться от последней конфеты в коробке. Поэтому он слегка шлепнул по сочной ягодице, оставляя красный след ладони, и пригрозил: — Если не хочешь, чтобы тебя услышал весь самолет, не советую баловаться. Я серьезно. Но Арсений, видимо, словил какую-то нирвану или полный кристаллический похуй на все правила приличия и, обернувшись на Антона, смотря своими невозможными глазами, в которых плясали черти, ухмыльнулся. Он, блядь, ухмыльнулся со всей наглостью, на которую был способен. И, не отрывая взгляда, словно бросая вызов, толкнулся прямо в пах, задерживаясь и потираясь. — Бляяять... Какой же ты... пиздец, — простонал хрипло Антон, сильно сжав чужую ягодицу до следов на коже, которые продержатся минимум неделю. Не в силах сдерживаться, он смазано поцеловал в шею и начал расправляться со штанами, тут же спуская их вместе с бельем до колен. И пару раз дразня, прошелся по расщелине, вызывая у Арсения почти что скулеж. — Так не терпится почувствовать меня внутри? Арсений на это вильнул своей аппетитной задницей, явно наслаждаясь властью над чужим желанием, и оттянул одну ягодицу в сторону, призывно маня. Антон на это протяжно выдохнул через зубы, словно ему причинили физическую боль. — Какая же ты все-таки сука, Арсений. Восхитительная, невозможная сука. И не давая возможности ответить, предварительно смазав член слюной и остатками смазки, которую чудом нашел в кармане (благослови боже предусмотрительность), вогнал во всю длину одним мощным движением, просто вышибая весь воздух из легких в стоне. Арсений стонал и скулил, не то пытаясь вырваться, не то продолжить, как пойманный зверь в клетке. Но Антон оставался непреклонен, держа крепко за талию и не позволяя ни на секунду сдвинуться. Ощущать, как плотно сидит член, было невозможно ахуительным чувством, лучше чем любой наркотик. Видеть, как яйца впритык к этой божественной заднице, как кожа под руками красная и точно оставит следы на этом бесподобном теле, которое сейчас дрожит, как осиновый лист на ветру. Но когда Арсений вновь попытался сдвинуться, явно не готовый к такой паузе, Антон звонко шлепнул его по заднице, оставляя еще один красный след, и сделал небольшой толчок, от чего Арсений протяжно застонал и закинул голову назад, открывая шею для поцелуев. — Ну-ну, куда же мы торопимся? М? — самодовольно сказал Антон, продолжая делать небольшие, но глубокие толчки, словно издеваясь. — Ты так спешил, а теперь не можешь потерпеть? — Нас... придут... спал... ят... же... — бессвязно проскулил Арсений, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом вихре ощущений. — Нужно было думать раньше, когда вилял задницей на весь самолет. — Антон вытащил член одним громким хлюпом, и тут же вогнал обратно до звонкого шлепка, вызвав громкий стон, который мог бы услышать даже пилот в кабине. — А чтобы не спалили, закрой ротик ручками. Или я тебе помогу. И как только Арсений закрыл рот, Антон, не в силах больше сдерживать себя, наконец-то начал двигаться по-настоящему. Ракурс был как из дорогого порно — всхлипы с периодическим скулежом, прорывающимся сквозь пальцы, взъерошенная черная макушка впереди, дрожащее тело и так прелестно расставленные молочные ножки, которые едва держали своего хозяина. А эта задница... слишком чистая. И спина. И шея. Непорядок, нужно исправить. Поэтому Антон пустился в пляс. Только сейчас, наверное, осознавая, что все это великолепие сейчас его, и он волен делать что хочет — как ребенок, которому дали карт-бланш в магазине игрушек. Это дурманило больше всего, сильнее любого алкоголя. Поэтому одной рукой держа за талию и тем самым буквально насаживая на свой член, как куклу, трахал до закатывающихся глаз, которые, казалось, вот-вот покажут белки. Толчки были глубокими, влажными, с таким звуком, что порнорежиссеры бы аплодировали стоя. И как только Антон прошелся по простате, от чего Арсений выгнулся дугой, и уже закрыл свой рот двумя руками, не доверяя одной, Антон улыбнулся и начал трахать исключительно в эту точку. Параллельно с этим лаская, царапая тело перед ним, как художник, создающий шедевр на холсте. То даря нежные поцелуи за ушком, вызывая мурашки, то оставляя красные засосы в перемешку с отметинами зубов по всему телу, как будто метил территорию. Но больше всего досталось великолепной заднице — главному виновнику торжества. Там Антон отыгрывался знатно. То раздвигал одну половинку и наблюдал, как же красиво его член входит, словно был создан именно для этого тела, возбуждаясь от этого зрелища еще сильнее, хотя казалось — куда уж больше. То сильно сминал ягодицы в руках, оставляя следы пальцев, или делал шлепки, от которых оставались алые отпечатки ладони — настоящие произведения искусства. Антон понимал, что они оба уже на пределе, но не мог позволить себе упустить самое вкусное — видеть лицо этого наглеца в момент оргазма. Поэтому резко выйдя из податливого тела, вызывая разочарованное мычание, повернул эту цацу к себе лицом, поднимая одну ногу с гибкостью, которой позавидовали бы гимнасты. И утягивая в поцелуй, жадный и мокрый, снова вошел одним движением, ловя стон своими губами, словно коллекционируя их. Видеть румяное личико, красные и кусанные губы, которые уже распухли до неприличия, и туманные глаза, в которых плескалось чистое удовольствие, было слишком... слишком прекрасно для смертного человека. Поэтому, ускоряя толчки и одной рукой закрывая рот, чтобы не разбудить весь самолет, перешел на бешеный и глубокий ритм. Видя, как Арсений тянется к своему члену, жаждущему внимания, тут же остановился, как вкопанный, и под разочарованный взгляд, полный такой мольбы, что можно было бы растаять, пояснил с садистской улыбкой: — Ты кончишь без рук, ясно? Иначе я прекращу. И оставлю тебя вот так, на грани, и уйду. Конечно, это был блеф чистой воды, самый наглый. Антон в жизни никогда не смог бы остановиться с этим Арсением. Это просто невозможно во всех параллельных вселенных. Поэтому, как только рука была убрана с такой скоростью, будто обожглась, Антон улыбнулся и хриплым голосом, от которого мурашки бежали даже у него самого, прошептал прямо в ухо: — Умничка. Хороший мальчик. И тут же сорвался, входя по самое основание и слыша звонкие хлопки яиц о кожу — самая прекрасная музыка на свете. Ощущений было слишком много, как информационная перегрузка. Поэтому, когда Антон почувствовал, как стенки сильно сжимаются вокруг его члена, словно тисками, и сам Арсений выгибается насколько позволяет поза, обильно кончая. А особенно чувствуя, как под рукой ощущается горячее дыхание и сдавленный стон, а глаза чуть ли не закатываются, Антон сделал пару глубоких толчков, вызывая дрожь у Арсения, как при лихорадке, и кончил внутри, входя до самого конца. Осторожно выйдя и опустив ногу Арсения, который едва мог стоять, он прижал того к стене и уткнулся ему в шею, тяжело дыша и слушая быстро стучащее сердце в унисон к своему — два барабана одного оркестра. Сейчас его пробила щенячья нежность, как после каждого хорошего секса, и, поцеловав в влажный висок, он слегка отстранился и посмотрел в глаза, пытающиеся сфокусироваться, как у пьяного. Наконец Арсений смотрел прямо в глаза, как будто впервые видел Антона, и, слегка улыбнувшись улыбкой, от которой таяли сердца, прошептал: — Дурак. И как мы теперь выйдем отсюда? Нас же слышал весь самолет... — Зато в следующий раз будешь думать, как устраивать свои перформансы в людном месте, — ответил Антон, игриво кусая того за нос, как щенок. — И вообще, как ты это все провернул? Я же чуть не умер, когда увидел тебя в этой форме. Ты где её вообще взял? И как договорился с экипажем? Арсений хитро улыбнулся, как кот, объевшийся сметаны, и в его глазах заплясали черти. — Ага, вот я тебе все карты так и раскрыл. Профессиональные секреты не выдаю даже под пытками. У меня свои связи. — Козел вонючий. Ну ничего, домой придем, так легко не отвертишься. У меня еще много вопросов и способов их задавать, — Антон многозначительно поиграл бровями, как злодей из дешевого боевика. — Боюсь-боюсь! — уже откровенно смеясь, сказал Арсений и уткнулся в шею Антона, довольно улыбаясь. — Но ты прав, надо как-то выбираться отсюда. Есть план? — План? — Антон изобразил глубокую задумчивость. — Ну, можем выйти с гордо поднятой головой и сделать вид, что ничего не было. Или я могу выйти первым, а ты через пять минут, как будто мы не знакомы. — Или я могу сказать, что оказывал первую помощь пассажиру с приступом паники, — подмигнул Арсений. — Что технически даже не ложь. — Ах ты... — Антон не выдержал и снова поцеловал эти невозможные губы, а потом, отстранившись, посмотрел на Арсения с нежностью. — Знаешь, мы вместе уже больше года, а ты не перестаешь меня удивлять. Кто бы мог подумать, что мой парень, который боится позвонить в службу доставки, потому что "социофобия, Антон!", устроит такое шоу на глазах у сотни людей? — Для тебя — что угодно, — улыбнулся Арсений, и в этой улыбке было столько искренности, что сердце Антона пропустило удар. — Я же знал, как ты боишься летать, вот и решил... отвлечь. Кстати, сработало? — Еще как, — рассмеялся Антон. — Я даже не заметил, что мы взлетели. Хотя, если это твой способ лечить мою аэрофобию, то я не против летать каждые выходные. — Не наглей, — шутливо шлепнул его по плечу Арсений. — Этот костюм я взял напрокат всего на день. Да и Олеся, которая реально работает в этой авиакомпании, больше не согласится меня проводить на борт как "стажера". — Так вот как ты это устроил! А я думал, ты просто соблазнил весь экипаж. — Я соблазняю только тебя, идиот, — закатил глаза Арсений, но в его взгляде читалась такая любовь, что Антон почувствовал, как теплеет в груди. — И, судя по всему, весьма успешно. — Весьма, — подтвердил Антон, приводя их обоих в порядок. — Но в следующий раз, может, просто дашь мне снотворное? — Скучно, — отмахнулся Арсений. — К тому же, ты же любишь приключения. — Я люблю тебя, — выпалил Антон, сам удивляясь своей внезапной сентиментальности. — И я тебя, — просто ответил Арсений, и в этих трех словах было больше, чем во всех романах мира. И когда они наконец выбрались из туалета (Арсений первым, с самым невинным видом, а Антон через пять минут, старательно избегая взглядов пассажиров), Антон подумал, что, возможно, полеты не такая уж и страшная штука. Особенно если рядом есть тот, кто готов превратить твой самый большой страх в самое яркое приключение. Конец.