It was night when you died, my firefly (Это была ночь, когда ты умерла, мой светлячок)

***

Холодные металлические прутья впивались в спину Энид, когда она сжималась в углу клетки, обхватив колени руками. Полнолуние висело в небе серебряным диском, его свет проникал через маленькое окошко в стене, ложась лунными дорожками на бетонный пол. В наушниках тихо играла мелодичная музыка — единственное, что помогало ей сдерживать зверя внутри. «Дыши, Энид, просто дыши», — повторяла она про себя, чувствуя, как внутри что-то рычит и требует освобождения. Мышцы напрягались, готовые к трансформации, но она сопротивлялась. Каждое полнолуние было испытанием для оборотня — особенно для того, который обратился слишком поздно. До прошлого года она думала, что навсегда останется обычной, что сила волка обошла её стороной. Но когда Уэнсдей была в опасности — тогда, в прошлом году, — что-то внутри неё проснулось. Сила, дикая и неконтролируемая, вырвалась наружу, чтобы защитить единственного человека, который по-настоящему был ей дорог. И теперь каждое полнолуние этот зверь требовал свободы. Музыка лилась в уши успокаивающими волнами, заглушая первобытный зов луны. Энид закрыла голубо-зелёные глаза и попыталась думать о чём-то приятном. О Уэнсдей. Всегда о Уэнсдей. О том, как она сидела за своим столом, тёмные волосы заплетены в идеальные косы, которые струились по плечам как чёрные реки. О том, как её угольно-чёрные глаза хмурились над книгой, а губы слегка приоткрывались, когда она была сосредоточена. О том, как редко — так мучительно редко — на её бледном лице появлялась едва заметная улыбка. Энид так и не решилась сказать ей о своих чувствах. Каждый день она собиралась с духом, но каждый раз что-то останавливало её. Страх отвержения, страх разрушить их и без того хрупкую дружбу, страх увидеть отвращение в тех глубоких чёрных глазах. «Завтра, — думала она. — Завтра я обязательно скажу ей». Дверь в комнату с грохотом распахнулась, звук металла о камень заставил Энид подскочить на месте. В проёме появилась Агнес ДеМилль. Её ярко-рыжие волосы были закручены в изящные локоны, которые обрамляли лицо мягкими волнами, но сейчас они растрепались и выбились из причёски. На бледных щеках блестели следы слёз, а в зелёных глазах читался чистый ужас. Энид вспомнила, как раньше Агнес всегда заплетала свои рыжие волосы в тугие косы — точно такие же, как у Уэнсдей. Это раздражало её до крайности, эта жалкая попытка копировать причёску той, чьего внимания она так отчаянно добивалась. Но потом что-то изменилось. Энид помогла Агнес понять, что подражание — не способ заслужить чью-то любовь, и постепенно рыжеволосая девушка стала носить волосы распущенными или закручивать в локоны. Она стала... ну, не то чтобы близкой подругой, но... они дружили? Энид до сих пор не была в этом уверена. — Энид! — выдохнула Агнес, и в её голосе была такая паника, что у Энид мгновенно пересохло в горле. Агнес хваталась за прутья клетки дрожащими руками, костяшки пальцев побелели от напряжения. — О боже, Энид, ты должна... Он забрал её. Айзек забрал Уэнсдей. Мир вокруг Энид качнулся, словно палуба корабля в шторм. Наушники выпали из её ушей, музыка превратилась в далёкий писк, а внутренний волк заскулил — не от лунного зова, а от чего-то намного более страшного. — Что? — голос вырвался у неё хриплым шёпотом, потому что лёгкие вдруг забыли, как дышать. — Что ты сказала? Повтори... повтори ещё раз... — Я видела... — Агнес всхлипнула, пытаясь отереть слёзы дрожащими руками, но они текли быстрее, чем она успевала их вытирать. Её растрепанные рыжие локоны падали на лицо. — Я видела, как он тащил её к старому дереву на краю леса. То, что растёт в форме черепа. Он... он собирается провести какой-то ритуал. Энид, мы должны её спасти! Мы должны... мы должны немедленно... Уэнсдей. Имя эхом отозвалось в голове Энид, и от этого звука что-то внутри неё просто сломалось. Не треснуло — сломалось с оглушительным грохотом, как стекло, по которому ударили молотком. Ключи. Агнес вставила ключи в замок клетки, но её руки тряслись так сильно, что она никак не могла попасть в замочную скважину. Энид смотрела на это своими голубо-зелёными глазами, полными паники, и чувствовала, как ужас поднимается по её позвоночнику ледяными пальцами. — Давай, давай, давай, — шептала она, вцепившись в прутья так крепко, что металл впился в кожу. — Быстрее, пожалуйста, быстрее... Наконец замок щёлкнул, и дверь со скрипом открылась. Энид выскочила наружу так резко, что едва не сбила с ног Агнес. Её сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В венах пульсировал адреналин, превращая кровь в жидкий огонь. «Уэнсдей в опасности. Уэнсдей в опасности. Уэнсдей в опасности». Эта мысль крутилась в голове как заезженная пластинка, заглушая все остальные звуки. Они побежали по коридору, их шаги гулко отзывались от каменных стен. Но Энид слышала только стук собственного сердца и хриплое дыхание. Холодный воздух жёг лёгкие, ноги леденели на каменном полу, но она не чувствовала ничего из этого. Единственное, что существовало в этот момент — необходимость добраться до Уэнсдей. Спасти её. Не позволить этому чудовищу причинить ей вред. «Я не опоздаю, — думала Энид, взлетая по лестнице из подвала. — Я не могу опоздать». Выбравшись из здания, они оказались в ночном лесу. Деревья стояли как тёмные стражи, их ветви переплетались над головой, почти полностью скрывая лунный свет. Лишь редкие серебристые лучи пробивались сквозь кроны, создавая мозаику света и тени на лесной подстилке, усеянной опавшими листьями и древесными иголками. Энид бежала впереди, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и камни. Её лёгкая ночная рубашка цеплялась за кусты и колючки, ткань рвалась с тихими звуками, но она не замечала. Ветки хлестали по лицу и рукам, оставляя красные полосы и царапины на бледной коже, но боль казалась далёкой и нереальной. Несколько раз она едва не упала, но каждый раз чудом удерживала равновесие. — Быстрее! — кричала она Агнес, не оборачиваясь. — Мы должны бежать быстрее! Воздух в лёгких горел, сердце билось так часто, что сливалось в один непрерывный гул. Энид чувствовала, как пот смешивается с кровью от царапин, как мышцы ног начинают сводить от напряжения, но она продолжала бежать. Потому что где-то впереди, в глубине этого тёмного леса, была Уэнсдей. И с ней происходило что-то ужасное. «Держись, — мысленно молила она. — Пожалуйста, держись. Я иду. Я уже иду». За спиной слышались тяжёлые шаги Агнес, её прерывистое дыхание и всхлипы, но Энид не замедляла шаг. Не могла замедлить. Каждая секунда могла стать решающей. Дерево предстало перед ними как кошмар, материализовавшийся в реальности. Его ствол и ветви срослись в ужасающе точную имитацию человеческого черепа — глазницы зияли тёмными дуплами, а изгиб корней формировал оскаленную челюсть. В лунном свете оно казалось живым, словно древний страж смерти, наблюдающий за происходящим пустыми глазами. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным магией и чем-то ещё — чем-то мёртвым и холодным, что заставляло кожу покрываться мурашками. Айзека уже не было. Только свежевскопанная земля у подножия дерева говорила о том, что здесь недавно происходило что-то ужасное. — Нет... — выдохнула Энид, и это слово прозвучало как молитва и проклятие одновременно. Она рухнула на колени возле неровного холмика земли, её голубо-зелёные глаза наполнились слезами. Мир вокруг неё сузился до размера этого крошечного участка. Руки сами собой принялись разгребать землю, отбрасывая комья грязи в стороны. Ногти ломались о камни, пальцы кровоточили, но она продолжала копать с отчаянной решимостью. — Уэнсдей! — кричала она в землю, голос срывался на истерической ноте. — Уэнсдей, ты слышишь меня? Отвечай! Агнес опустилась рядом, её растрепанные рыжие локоны падали на лицо, пока она тоже начала разгребать землю. Она не говорила ни слова, только тихо всхлипывала, и слёзы капали на грязь. Земля была твёрдой, спрессованной, словно её утрамбовывали специально. Они копали до изнеможения, до боли в мышцах, до полного отчаяния, но продвигались мучительно медленно. С каждой горстью грязи Энид чувствовала, как надежда тает, как время утекает сквозь пальцы вместе с землёй. И тогда она услышала это — слабое, едва различимое биение сердца где-то глубоко внизу. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. — Она жива! — прошептала Энид, и слёзы потекли по её щекам ещё сильнее, смывая грязь и кровь. — Агнес, она ещё жива! Но биение было таким слабым, таким далёким. И с каждой секундой оно становилось всё тише, всё реже. — Мы не успеем руками, — тихо сказала Агнес, её голос дрожал от сдерживаемых рыданий. — Энид... полнолуние... твоя сила... Она не договорила, но Энид поняла. Если она обратится сейчас, в полнолуние, её когти смогут разорвать землю за считаные секунды. Но цена... цена была слишком высока. Обращение в полнолуние для поздно проявившейся альфы означало потерю человеческого облика навсегда. Тук... тук... тук... Сердцебиение Уэнсдей слабело с каждым ударом. — Я попробую обратиться, — сказала Энид, и её голос прозвучал удивительно твёрдо на фоне внутренней паники. Она закрыла глаза и попыталась найти внутри себя того зверя, которого так долго сдерживала. Представила, как её кости удлиняются, как мышцы наливаются силой, как острые когти прорезаются сквозь кончики пальцев. Она думала о Уэнсдей — о её редких улыбках, о том, как красиво выглядели её тёмные косы на фоне подушки, когда она спала, о том, как много значила эта странная, мрачная девочка с угольно-чёрными глазами. «Я люблю тебя, — мысленно прошептала она. — Я никогда не говорила этого, но я люблю тебя больше жизни. И я не позволю тебе умереть». Но ничего не происходило. Страх — холодный, парализующий страх — сковывал её волка внутри. Страх потерять Уэнсдей, страх того, что уже теряет её, страх оказаться недостаточно сильной в самый важный момент. Все эти страхи слились в один огромный, удушающий комок, который не давал силе вырваться наружу. Тук... ...тук... ......тук... — Давай же! — прошептала Энид сквозь слёзы, сжав кулаки так сильно, что сломанные ногти впились в ладони. — Пожалуйста, давай же! Ради неё... ради Уэнсдей... Но трансформации не было. Была только она — слабая, напуганная, отчаявшаяся Энид Синклер со светлыми волосами и голубо-зелёными глазами, полными слёз, которая не смогла спасти единственного человека, которого по-настоящему любила. И тогда, в тишине ночи, под холодным взглядом лунного черепа-дерева, сердце Уэнсдей Аддамс сделало свой последний, еле слышный удар. И замолчало навсегда. Тишина, наступившая после этого, была абсолютной. Не просто отсутствие звука — отсутствие самой жизни. Энид всё ещё прижималась ухом к земле, отчаянно прислушиваясь к хоть какому-то признаку того, что она ошиблась, что это не конец. Но под землёй было тихо. — Нет, — прошептала Энид, и это слово прозвучало как последний вздох надежды. — Нет, это не может... она не может... Агнес сидела рядом, её рыжие локоны растрепались окончательно, и теперь волосы падали на лицо красными прядями. Она больше не плакала — просто сидела в оцепенении, глядя на холмик земли пустыми глазами. Но глубоко внутри, там, где живёт звериная интуиция, Энид знала правду. Чувствовала тот момент, когда жизнь покинула тело Уэнсдей, когда её сердце остановилось навсегда. Уэнсдей Аддамс была мертва. И Энид не смогла её спасти. От этой мысли что-то окончательно сломалось внутри Энид. Не просто треснуло, а рассыпалось на тысячи острых осколков, каждый из которых резал изнутри, причиняя физическую боль. Боль была настолько интенсивной, что казалось, будто её разрывают на части изнутри, словно каждая клетка её тела кричала от агонии. Она рухнула лицом в грязь, и из её груди вырвался звук, который нельзя было назвать плачем. Это был вой — первобытный, животный звук чистого горя, который эхом разносился по ночному лесу. Её тело сотрясали рыдания так сильно, что казалось, она вот-вот разорвётся пополам. Слёзы лились по щекам бесконечным потоком, смешиваясь с грязью и кровью от царапин. В животе скрутилась тупая, ноющая боль, словно кто-то медленно выворачивал её внутренности наизнанку. Энид прижималась к земле всем телом, словно пытаясь стать ближе к тому месту, где лежала Уэнсдей. Её пальцы сжимались в кулаки, вцепляясь в комья грязи, а из горла вырывались всхлипы и стоны. Она плакала так, как никогда не плакала в жизни — без стыда, без попыток сдержаться, отдаваясь горю полностью и безоговорочно. Где-то на краю сознания она почувствовала, как рядом опускается Агнес. Рыжеволосая девушка не говорила ни слова — что она могла сказать в такой момент? — просто осторожно обняла Энид за плечи, прижав к себе. Её прикосновение было тёплым, человечным, полным понимания и сочувствия. Но даже в объятиях Агнес Энид чувствовала себя ужасающе одинокой. Потому что эти руки были не теми, которые ей были нужны. Не те пальцы касались её волос, не то дыхание согревало щёку. Уэнсдей... Воспоминания нахлынули болезненной волной. Единственные объятия, которые она получила от Уэнсдей за всё время их знакомства. Это было в прошлом году, после того как Уэнсдей победила Крэкстоуна, а Энид спасла её от Хайда. Они стояли перед воротами Невермора, обе измученные, но живые. Энид первая шагнула вперёд и обняла Уэнсдей, не сдержавшись от переполнявших её эмоций. Уэнсдей замерла в полном ступоре — её тело напряглось, словно она не знала, что делать с этой внезапной близостью. Несколько секунд она просто стояла неподвижно, пока их глаза не встретились. В тот момент что-то изменилось в тёмных глазах Уэнсдей. Что-то мягкое, уязвимое, что она обычно так тщательно скрывала. И тогда она закрыла глаза и обняла Энид ещё крепче, прижав к себе с такой нежностью, которую показывала только в самые важные моменты. А потом Уэнсдей отстранилась, и больше таких моментов не было. Энид иногда мечтала о них, представляя, как снова окажется в этих объятиях, как Уэнсдей наконец позволит себе показать чувства. Она фантазировала о том дне, когда наберётся смелости сказать «я люблю тебя» и услышать в ответ хотя бы «мне не безразлично». Теперь этого никогда не будет. Никогда больше она не почувствует прикосновения этих тонких пальцев. Никогда не увидит, как угольно-чёрные глаза смягчаются при взгляде на неё. Никогда не услышит этот низкий, слегка хриплый голос, произносящий её имя. Энид заплакала ещё сильнее, её рыдания разносились по тёмному лесу, пугая ночных птиц и заставляя их взлетать с деревьев. Горло саднило от криков и всхлипов, грудь болезненно сжималась с каждым судорожным вдохом. В висках пульсировала острая боль от напряжения, словно голову сжимали тисками. Агнес крепче прижала её к себе, её собственные слёзы капали на волосы Энид, но утешения это не приносило. Ничего не могло принести утешения. Потому что в мире больше не было Уэнсдей Аддамс, а значит, для Энид в этом мире больше не было ничего важного. Агнес всё ещё держала её, гладила по волосам дрожащими пальцами, тихо шептала какие-то утешающие слова, которые Энид не могла разобрать сквозь собственные рыдания. Рыжеволосая девушка была единственным живым существом рядом с ней в этот кошмарный момент, единственной, кто разделял её горе. И хотя её прикосновения были добрыми, полными сочувствия, они только подчёркивали то, чего больше никогда не будет. Она плакала до тех пор, пока слёзы не кончились. Плакала, пока не осипла, пока не начала задыхаться от собственных всхлипов. И даже когда слёзы закончились, боль осталась — острая, режущая, постоянная.

***

Энид никогда не любила смерть, эта тематика всегда отталкивала и пугала её. Не любила, когда кто-то умирал. А уж тем более никогда не думала, что будет стоять на похоронах человека, который, в отличие от неё, не боялся смотреть чёрной костлявой нечисти с косой прямо в лицо, который стал роднее её стаи, а тем более — семьи, ради которого она была готова пожертвовать своим человеческим обликом, но не смогла. Не смогла помочь. Не смогла спасти. Альфа не смогла превратиться в полнолуние! Холодные капли начинали падать с неба, создавая ещё более угнетающую атмосферу, чем была до этого. Волчице казалось, что время замедлилось и она могла отслеживать весь путь воды с неба до того момента, как она с тихим звуком разобьётся о землю, оставив за собой лишь мокрый след. Вокруг было множество людей в чёрном, Энид была как в тумане и не разбирала чужие лица. Единственные чёткие силуэты — семья Уэнсдей. Всегда облачённые в чёрные одеяния были мрачнее, чем обычно, но в их глазах не было злости — только тяжёлая, тугая боль утраты и потери. Пагсли стоял рядом, сдерживая слёзы, ведь знал: будь его сестра здесь, она назвала бы его жалким. Мортиша возвышалась над Гомесом, сжимая его ладонь в своей, чувствуя, что он в любой момент может сорваться. Сердце волчицы сжималось от вида этой картины. Она опустила взгляд на чёрную крышку гроба и вновь почувствовала, как всё её нутро сжалось до неприятной боли. Осознание всей ситуации до сих пор доходило до неё, девушке было очень тяжело. Она не должна была умереть. Не должна была умереть таким образом, не по вине Энид... Неозвученные мысли и эмоции к своей соседке болезненно давили на голову, создавая странный шум и смешиваясь с тревожным чувством вины. «Не смогла спасти...» «...Это твоя вина...» «...Уэнсдей могла бы жить, если бы не твой глупый страх... твоя нерешительность...» Девушка не заметила, как гроб погрузили в землю и засыпали мокрой свежей землёй, как люди клали тёмные цветы на свежую могилу, обходя её, но Энид продолжала стоять неподвижно, всматриваясь в идеальное надгробие извилистой формы с красиво выгравированными именем и фамилией: Уэнсдей Фрайдей Аддамс. Слёзы начали собираться в уголках глаз, юная Синклер упала на колени, наплевав на свои тёмные штаны, которые в незамедлительном темпе стали пропитываться мокрой и склизкой грязью. Солёные капли начали стекать по щекам, смешиваясь с дождём. Энид плакала без слов и криков. Тихо. Истерики остались за дверью в их её комнате, все раскиданные вещи так же лежали на полу и только тёмная часть оставалась такой же, как и в тот судный вечер, переходящий в ночь. Волчица почувствовала тёплую ладонь Мортиши на своём плече, которая держала над ней зонтик. Женщина пыталась оставаться сильной ради своей семьи, но её взгляд говорил намного больше, чем слова. Внутри старшей Аддамс что-то треснуло и Энид заметила одинокую материнскую слезу, стекающую по щеке, полную боли. Нагнетающие голоса в голове продолжали находиться фоном в её мыслях: «...Если бы не ты... Мортиша и Гомес не лишились бы единственной дочери...» «...Пагсли остался без сестры...» «...Вещь... без близкого друга...» — Энид, дорогая, вставай, — послышался тихий голос женщины, подхватывающей её под руку и поднимая. Дождь усиливался, а боль так и не проходила. — Тебе нужно отдохнуть, louve... Нам всем нужен отдых. — Миссис Аддамс, я... — Просто Мортиша, милая, — прервал её мягкий голос. Как она могла оставаться такой спокойной по отношению к ней? — Мортиша, я очень виновата перед вами... Если бы я смогла превратиться и откопать её, то этого всего бы не случилось... Вы лишились дочери из-за меня... — речь иногда прерывалась резкими всхлипами. Аддамс вела её к чёрному кадиллаку, где внутри сидело всё семейство, кроме одной очень упёртой девушки с двумя чёрными косичками. — Ты ни в коем случае не виновата в случившемся, Энид. Это... очень тяжело и больно, но ты сильная девушка и сможешь справиться с этим, главное — не закрывайся от других. Уэнсдей точно не хотела бы этого, — они остановились у машины, Мортиша вновь сжала её плечо в успокаивающем жесте. — Садись, мы отвезём тебя до академии. Волчица подавленно кивнула и послушно села в машину, не осмеливаясь поднимать глаза на сидящих в ней. Не хватало мужества и моральных сил смотреть на лица людей, от которых будто бы оторвали частичку их сущности, без которой они перестали чувствовать себя целостными. Как же Энид их понимала. Отвернув взгляд к окну, девушка стала провожать большие капли дождя взглядом до того момента, как они пропадут со стекла, пытаясь отвлечься от своих собственных, пожирающих её с головы до ног мыслей. Оторвал её от этого занятия тот же самый тихий надломленный голос. — Douce louve, пойдём, мы на месте. Энид слабо тряхнула головой и, тихо попрощавшись, вышла из машины, где уже ждала Мортиша с большим тёмным зонтом, хорошо защищающим от дождя, устало потирая виски двумя пальцами. — Энид, советую тебе принять тёплую ванну и поспать. — Блондинка стояла молча несколько секунд, пытаясь осознать сказанное, после чего кивнула. — Вещь ненадолго уедет в особняк, но вернётся через неделю, не хочет оставлять тебя одну, soleil. Сердце буквально на мгновение ощутило небольшой прилив тепла, но он тут же пропал, оставляя за собой чёрное пятно. «...Ему плохо из-за тебя...» — Конечно, Мортиша, сколько потребуется... – Волчица резко врезалась в крепкое тело, сжав в своих сильных руках, почувствовав, как её обняли в ответ и начали поглаживать по белокурой голове. Секундная слабость. Энид, казалось, ощутила резкий покой и затишье, но когда отстранилась, то всё вернулось на свои места. Возможно, даже стало громче. — Я буду ждать его. До свидания. — Удачи, Энид. Не забывай, что семья Аддамс — тоже твоя семья, готовая принять в любой момент, — последняя фраза была сказана тихо, заглушённая гулким стуком дождя, но блондинка всё услышала, проходя за ворота мрачной академии Невермор. Скользкий мокрый звук касания подошвы чёрных ботинок о землю и лужи преследовал Энид весь путь до входа в здание. Отпечатки необычной формы после её шагов оставались буквально на несколько секунд, а после уплывали вместе с дождевой водой, пропадая навсегда. Обувь промокла, создавая противное ощущение сырости внутри, но девушка не обращала внимания, открывая массивные деревянные двери и проходя внутрь академии Невермор. Тёплый воздух окутал её с ног до головы, Синклер шмыгнула носом и направилась в их комнату, куда вообще не хотелось заходить. Место, полное хороших и плохих воспоминаний: каждая половица хранила их голоса, тихие разговоры перед сном, словесные перепалки, каждая трещинка на стене была наполнена спокойствием от их совместных вечеров и злостью от их, иногда глупых, ссор. В относительно разгромленной комнате было очень тепло, но Энид не чувствовала этого. Внутри был только леденящий душу холод, пронзающий до самых костей, и глубокое чувство опустошения, будто у неё забрали часть её существа. Громко сглотнув, она прошла внутрь и переоделась в пижаму, ведь сегодня больше не планировала куда-то выходить. Конечности не слушались волчицу, пока та пыталась расстегнуть пуговицы на рубашке, которые то и дело выскальзывали из её подрагивающих рук. Почти гробовая тишина морально давила на девушку. С приездом Уэнсдей в Невермор, Энид полюбила тишину, прерываемую лишь еле слышным щёлканьем клавиш и ровным дыханием. Она расслабляла, позволяла очистить голову и спокойно провести время, занимаясь собой. Больше никаких звуков, только они вдвоём, и иногда Вещь. Сейчас же тишина не опустошала голову, а наоборот, заполняла её мыслями, причём не самыми лучшими. «Ты...» «Энид...» «Ты виновата в её смерти...!» «Ты не смогла её спасти!» Дьявольский шёпот был в каждом уголке её сознания, терзая и ломая на мелкие кусочки, словно фарфоровую вазу. Дыхание участилось, голоса становились всё громче и громче, спина покрывалась холодной испариной, Энид чувствовала, что скоро не выдержит. Это была не просто паническая атака, а животный страх вперемешку с тревогой, превращающийся в кошмар, сдавливающий грудную клетку. Синклер ощущала, что ей становится тяжело вдохнуть. На ощупь, ведь глаза застелила неизвестная ей пелена, девушка дошла до ванной и нашла там аптечку. Отсыпав несколько белых капсул, Синклер, чуть ли не на грани срыва, приняла их, ожидая успокаивающего эффекта; она редко ими пользовалась, но сейчас это было необходимостью, как глоток свежего воздуха, чтобы выжить. С громким звуком опустившись на пол, волчица обхватила руками свои колени и, уткнувшись в них светлой макушкой, одновременно пыталась вспомнить технику дыхания. «Вдох на четыре... выдох на четыре... вдох... выдох... вдох... выдох...» Спустя какое-то время блондинка почувствовала, как дыхание приходит в норму, сердцебиение восстанавливается, а перед глазами пропадает белая пелена от подступающих слёз. Медленно поднявшись, опираясь об раковину, Энид направилась к своей кровати. Тело тяжелело, глаза слипались, похоже, снотворное, которое было в составе успокоительных, начало действовать, заводя Синклер в сладкую дрёму. Свалившись без задних ног на мягкую цветную поверхность, последнее, что увидела волчица, была пустующая тёмная половина комнаты, где, как ей показалось, тихо спала Уэнсдей в привычной позе трупа на своей кровати. Слезинка скатилась по щеке, разбиваясь о яркие простыни.

***

Резко открыв глаза, Энид ощутила подступающий к её ногам холод. Вокруг было темно, луна тускло освещала территорию бледным светом сквозь толщу тумана, витал запах сырости и могильной земли, который она ощущала сегодня на похоронах, но будто что-то в нём изменилось... Он стал плотнее, каждый вдох давался с трудом, словно каждая его частичка была пропитана напряжением и ожиданием чего-то ужасного. Все звуки слышались приглушённо, будто из-под воды. Голубые глаза судорожно бегали по местности и волчица поняла, где она. На фамильном кладбище Аддамсов. Громко сглотнув, Синклер пошла вперёд, наступая ногами в, когда-то яркие, осенние листья деревьев, которые лежали там не первую неделю, превращаясь в гниющую массу. Проходя между каменных надгробий разной формы и размера, она мельком глядела на имена. Их всех объединяла одна фамилия — Аддамс. Тревожная тишина прерывалась едва слышным карканьем воронов и каким-то непонятным шёпотом, на который Энид не сразу обратила внимание, направляясь в неизвестном направлении. — Это просто кошмар... Кошмар... — твердила себе она, сжимая в ладонях край нежно-голубой кофты. — Или не сон? Видение? Святая луна, мне страшно... Почему это не заканчивается?.. — девушка ущипнула себя за предплечье, в попытках вернуться в реальность, но безуспешно. Губы сжались в одну тонкую линию, брови были сведены к переносице, взгляд метался от одного каменного сооружения к другому, пытаясь зацепиться за что-то, что приведёт её к спасению. Иногда на пути встречались небольшие каменные беседки с алтарями или склепы, внутрь которых Энид заходить не собиралась. Девушка попала на небольшую поляну, если это можно так назвать. Вдали была ещё одна могила, за которой возвышались чёрные острые пики забора, а после него сплошной плотный туман. Сердце стучало чаще, чем должно было, и блондинка медленно стала подходить, оглядываясь по сторонам. Было жутко и страшно, девушка молилась всем, кого могла вспомнить, чтобы всё это поскорее закончилось. Чтобы она оказалась в своей яркой кровати в куче мягких игрушек. На каждый её шаг подлетали чёрные птицы, садясь на надгробия без надписей и начиная громко каркать. Каждый звук отдавался звонким гулом в её голове, Синклер вздрагивала, но продолжала идти. Ладони сжались в кулаки до побеления костяшек, тревога накатывала на неё, будто цунами, поглощая в свои холодные воды. С каждой долгой минутой становилось страшнее, что-то удерживало её на месте и кричало: «Бежать, бежать, бежать!», но ноги будто сами несли её вперёд. Могила перед ней была совсем свежей, сверху лежал один единственный венок из чёрных, словно воплощение самой ночи, цветов с тёмной надписью на бордовом фоне: «Vers mon nuage préféré». Сердце пропустило удар, потом второй. Волчица судорожно замерла, боясь поднять взгляд. Она знала, чей это венок, знала, ведь пару часов назад клала похожий рядом. Внезапно Энид услышала тот же шёпот. Точно такой же, как в её голове до того, как она уснула. «Энид... Ты виновата...» «Уэнсдей... она умерла...» «Она умерла из-за тебя!» Глаза распахнулись и она увидела перед собой знакомое надгробие с до боли родным именем. Тело начинало неконтролируемо дрожать, будто во время эпилептического приступа, на руках выскочили когти, оставляя на ладонях небольшие раны, из которых текла алая кровь. Комок подступал к её глотке, Энид пыталась вдохнуть. Вороны начали активно летать вокруг неё, создавая круговорот, похожий на тайфун, затягивающий её жалкое сознание в себя, поглощая полностью. Синклер развернулась, как вдруг холодные руки с чёрным потрескавшимся маникюром схватили её за горло; она вскрикнула, а по щеке потекла слеза. Идеальное бледное лицо Уэнсдей было в земле и приобрело зеленоватый оттенок, привычные карие глаза стали неестественно белыми и пугающими, волосы, цвета воронова крыла, распустились из привычных кос и были смешаны с тонкими веточками и листьями, создавая на голове хаос, не свойственный Аддамс. Лицо её не выражало ничего кроме кричащей ярости, а ледяные пальцы всё сильнее сжимались на хрупкой шее, оставляя багровые отметины. Это была не её Уэнсдей, не её соседка, не её возлюбленная. Это было просто полуразложившееся тело, оболочка, но Энид не осознавала этого. — Я умерла из-за тебя! — прокричала она. Голос, такой родной и любимый, сейчас казался ужасом, убивающим изнутри. Блондинка инстинктивно схватилась за чужие запястья, начиная с силой отрывать от себя, но вся её волчья сила альфы будто испарилась, превращаясь в пар. Воздух в лёгких заканчивался, из розовых губ доносились только хрипы, а глаза начали краснеть от недостатка кислорода и обильных слёз. Птицы окружали их, звуки смешались в один сплошной ком, в ушах начинало звенеть. Хватка на запястьях ослабла и блондинка опустила руки, которые обессиленно повисли вдоль её тела. Сил больше не было, это конец. Синклер издала последний жалкий хрип и свалилась на землю, прямо в свежевырытую могилу, рот приоткрылся в немом стоне от болезненного удара спиной. Её конечности тут же пригвоздили с помощью корней деревьев, сдавливая её слабое тело в крепких тисках, а наверху восстала Уэнсдей Аддамс. На её губах была издевательская насмешка, а в руках — лопата, явно убитая временем. Энид пыталась кричать, но голос осип и не было слышно ни звука. Было ощущение, будто кто-то вонзил в её грудь клинок, а потом вынул, оставляя кровоточащую рану. В голове всплывали их совместные воспоминания, заставляя сердце сжиматься. Волчица потеряла грань между «реальностью» и воспоминаниями, всё превратилось в кошмарный хаос, затягивая в свою пучину безумия. «Ты виновата!..» «...Она умерла из-за тебя!» «Ты — убийца!..» «...Не смогла её спасти!!!» Солёные слёзы в двойном размере начали стекать по лицу, придавая ему румяный оттенок живого человека, чего абсолютно не было у Аддамс. — Встретимся в аду, mon cher, — земля стала засыпаться на неё сверху толстым слоем, перекрывая дыхательные пути; последнее, что увидела Синклер — ехидное выражение лица черноволосой и её безупречную ухмылку.

***

Энид проснулась с криком. Не с тихим всхлипом, не с судорожным вздохом — с настоящим, разрывающим горло криком ужаса, который вырвался из груди прежде, чем сознание успело его остановить. Звук был настолько громким, настолько отчаянным, что она сама испугалась его, зажала рот ладонями, пытаясь заглушить. Сердце билось так яростно, так болезненно быстро, что казалось — ещё мгновение, и оно просто разорвётся. Бум-бум-бум-бум, без перерыва, без передышки, оглушающий барабанный бой в ушах, заглушающий все остальные звуки. Руки метнулись к горлу. Пальцы судорожно ощупывали шею, скользили по влажной от пота коже, искали — искали следы той хватки, тех ледяных мёртвых пальцев, которые душили, сжимали, убивали. Но там не было ничего. Только пульс, дикий и неконтролируемый, бьющийся под кожей, как пойманная птица. Земля. Она всё ещё чувствовала её всем телом. Чувствовала, как она засыпает лицо, забивает нос, лезет в рот, в глаза, в лёгкие. Энид закашлялась, согнулась пополам, рефлекторно пытаясь выплюнуть то, чего там не было. Сон. Это был сон. Кошмар. Но реальность была не лучше. Энид обхватила себя руками, сжалась в комок, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала всё тело. Мышцы тряслись так сильно, что зубы стучали, а пальцы не могли удержать одеяло, которое она попыталась натянуть на себя. Холод. Такой жуткий, пронизывающий до костей холод, хотя в комнате было тепло. Ночная рубашка прилипла к телу мокрой тряпкой — весь пот, все слёзы, всё то, что тело извергло во время кошмара. Волосы слиплись и падали на лицо влажными прядями, прилипали к щекам, ко лбу, к губам. Энид попыталась убрать их дрожащими пальцами, но руки не слушались, двигались рывками, словно управлялись кем-то другим. Дышать. Нужно было дышать. Но лёгкие не работали правильно — воздух входил короткими, прерывистыми хватками, выходил всхлипами. Уэнсдей. Её лицо всё ещё стояло перед глазами — мёртвое, зеленоватое, с землёй во рту и белыми пустыми глазами. Её руки всё ещё сжимали горло Энид, холодные и беспощадные. Её голос всё ещё звучал в ушах: «Я умерла из-за тебя». — Нет, — прошептала Энид в темноту, и голос прозвучал хрипло, сломанно. — Нет, нет, нет... Она прижала ладони к глазам, давила на них, пытаясь стереть образы. Но они не уходили. Не исчезали. Просто врезались глубже, оставляя шрамы на сознании. Слёзы жгли глаза, текли между пальцев горячими дорожками. Энид плакала — беззвучно, судорожно, с открытым ртом, но без звука, потому что горло всё ещё помнило ту хватку, всё ещё отказывалось пропускать что-либо, даже крик. За окном стояла предрассветная темнота — то странное время между ночью и утром, когда мир замирает в ожидании солнца. Луна уже скрылась, но звёзды ещё не погасли, повисли на бледнеющем небе тусклыми точками. В комнате царил полумрак, разбавленный лишь слабым светом уличного фонаря, проникающим сквозь занавески. Взгляд Энид скользнул направо, на тёмную половину комнаты. Пустая кровать стояла у противоположной стены — идеально заправленная, с чёрным покрывалом, лежащим без единой складки. Подушка была взбита и аккуратно расположена у изголовья. Всё выглядело так, словно хозяйка этой кровати вышла буквально на минуту и сейчас вернётся — сядет за свою пишущую машинку, откинет чёрные косы за плечи и начнёт выстукивать очередную мрачную историю. Но она не вернётся. Никогда не вернётся. Боль обрушилась на неё волной — жгучая, живая, невыносимая. Будто раскалённые когти впились в грудную клетку и медленно, методично разрывали рёбра одно за другим, добираясь до бьющегося сердца. Энид медленно встала с кровати на ватных ногах. Пол под босыми ступнями был холодным, почти ледяным — ночная температура в старом здании Невермора падала так низко, что иногда на стенах выступал конденсат. Но она едва чувствовала этот холод. Холод снаружи был ничем по сравнению с тем леденящим ознобом, который сидел внутри, в самом центре груди. Ноги сами понесли её к тёмной половине комнаты. Энид остановилась на границе — той невидимой линии, которую они с Уэнсдей негласно провели в первые недели соседства. Раньше она даже в шутку не переступала эту черту без приглашения. Уэнсдей ценила своё личное пространство превыше всего, и Энид уважала это, как бы сильно ни хотелось иногда ворваться на тёмную сторону и закружить соседку в объятиях. Теперь эта граница казалась абсурдной. Бессмысленной. Энид сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И оказалась на территории Уэнсдей. Воздух здесь казался другим — более тяжёлым, насыщенным. Пах старыми книгами, чернилами, лавандой и чем-то ещё, чем-то уникальным, что Энид всегда ассоциировала с Уэнсдей. Это был запах, который она любила больше всего на свете. Запах, который она надеялась однажды почувствовать совсем близко, когда наберётся храбрости прижать Уэнсдей к себе и не отпускать. Теперь этот запах разрывал её на части. Энид подошла к кровати, и пальцы сами потянулись к чёрному покрывалу. Ткань была прохладной и гладкой — качественный материал, который Уэнсдей предпочитала всему остальному. Она провела ладонью по поверхности, словно поглаживая, словно надеясь почувствовать хоть какое-то тепло, хоть какой-то отголосок присутствия. Но кровать была холодной. Пустой. Мёртвой. Она отвернулась от кровати — смотреть на неё было невыносимо — и взгляд упал на письменный стол у окна. Аккуратно организованный, с стопкой книг, сложенных по размеру, с рядом идеально заточенных карандашей. Пишущая машинка под чёрным чехлом. Полка с книгами — все корешки выровнены, все названия обращены наружу. Уэнсдей всегда держала всё под контролем. Даже своё пространство подчинялось её железной воле. Всё, кроме смерти. Энид направилась к шкафу. Чёрный, высокий, с резными дверцами, он стоял в углу, храня в себе коллекцию одежды Уэнсдей. Она никогда не открывала его. Никогда даже не заглядывала внутрь. Это было личное пространство соседки, святая святых, куда вход был заказан. Теперь она открыла дверцы. Внутри висели ряды одежды — всё чёрное, всё идеально отглаженное и расположенное с пугающей точностью. Платья, блузки, юбки, пальто. Ни единого цветного пятна. Только оттенки чёрного — угольный, смоляной, вороной, полуночный. Каждый предмет одежды был как произведение искусства, каждый нёс на себе печать безупречного вкуса Уэнсдей. Энид протянула руку и осторожно коснулась одного из платьев. Ткань была мягкой, бархатистой. Она провела пальцами по материалу, и что-то внутри сломалось ещё сильнее. Слёзы снова наполнили глаза, размывая очертания одежды в шкафу. Энид моргнула, пытаясь прогнать их, и взгляд упал на длинное чёрное пальто, висящее в глубине шкафа. Оно было особенным — она помнила, как Уэнсдей носила его в холодные дни, как она запахивала его вокруг себя с каким-то особым изяществом, как подол развевался за ней, когда она шла по коридорам Невермора. Энид сняла пальто с вешалки. Оно было тяжёлым, качественным, пахло тем самым уникальным запахом Уэнсдей — лавандой, старыми книгами и чем-то ещё, чем-то необъяснимым и прекрасным. Энид прижала пальто к лицу и глубоко вдохнула. Запах ударил в голову с такой силой, что она пошатнулась. На мгновение — всего лишь на мгновение — ей показалось, что Уэнсдей здесь. Рядом. Но когда она открыла глаза, там была только пустота. И тогда что-то упало. Лёгкий шелест, тихий звук удара о пол — что-то выскользнуло из внутреннего кармана пальто и упало к ногам Энид. Конверт. Чёрный конверт с красной сургучной печатью. Энид замерла, всё ещё прижимая пальто к груди. Сердце пропустило удар. Потом второй. Она медленно опустила взгляд на конверт у своих ног, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. На лицевой стороне конверта, выведенное идеальным каллиграфическим почерком Уэнсдей, было одно единственное слово: «Энид». Время остановилось. Весь мир сузился до размера этого конверта, этих пяти букв, написанных рукой мёртвой девушки. Энид повесила пальто обратно в шкаф механическими движениями, словно робот, выполняющий программу. Потом опустилась на колени и взяла конверт дрожащими пальцами. Бумага была плотной, дорогой. Сургучная печать носила отпечаток фамильного герба Аддамсов — скорпион, обвивающий розу. Она долго смотрела на конверт, боясь открыть его. Боясь того, что может быть внутри. Боясь надеяться. Но в конце концов отчаяние победило страх. Энид сорвала печать. Внутри лежал лист бумаги — чёрной, исписанной серебряными чернилами, которые переливались в слабом предрассветном свете. Почерк был безупречным, каждая буква выведена с художественной точностью. Энид развернула письмо, и первые же строки заставили её забыть, как дышать.

Энид,

Я пишу это в три часа ночи, при свете единственной свечи, пока ты спишь на своей половине комнаты. Пишу от руки, а не на машинке — не хочу разбудить тебя стуком клавиш. Странно осознавать, что даже сейчас, когда выписываю слова, которые ты никогда не должна прочитать, я забочусь о твоем сне. Ты сопишь — совсем тихо, почти неслышно, но я уже научилась различать этот звук в тишине. Научилась засыпать под него, хотя никогда не признаюсь в этом вслух. Моя рука дрожит. Это непривычно — дрожь в руках, эта физическая манифестация страха. Но я пишу, зная, что ты никогда этого не прочитаешь. Оно останется спрятанным в кармане моего пальто, скрытое от всего мира. И это правильно. Это безопасно.

Но если ты все-таки читаешь эти строки... значит, я мертва. Значит, случилось то, что я предчувствовала все эти недели. Смерть стучалась в мою дверь, и я слышала этот стук, чувствовала его в костях. Аддамсы всегда знают, когда приходит их время. И впервые в жизни я не хочу уходить. Впервые я боюсь — не самого умирания, это меня никогда не пугало, а того, что будет после. Боюсь оставить тебя в этом мире, где мне больше не будет места рядом с тобой.

Мне нужно признаться в чем-то, что я никогда не произнесу вслух, потому что я трусиха. Потому что легче написать это в темноте, зная, что никто не прочитает, чем сказать, глядя в твои глаза.

Я люблю тебя, Синклер.

Боже, как же я люблю тебя. Люблю так, что иногда просыпаюсь ночью и смотрю на тебя спящую, и в груди что-то сжимается так больно, что хочется закричать. Люблю так, что каждый раз, когда ты уходишь из комнаты, мир становится на градус холоднее. Люблю так, что твоя улыбка — твоя чертова, ослепительная, невыносимо яркая улыбка — стала единственным, ради чего стоит просыпаться по утрам. Ты спросишь: когда это случилось? Не знаю. Может быть, тогда, когда ты превратилась в волка, чтобы спасти меня, и я увидела в твоих глазах страх не за себя, а за меня. Может быть, раньше. Или, может быть, это происходило каждый день по капле, по крупице, в каждом «доброе утро», в каждой попытке понять меня, когда все остальные давно бы сдались.

Ты разрушила меня, Энид. Полностью, абсолютно, безвозвратно. Я всегда была крепостью — стены, рвы, колючая проволока. А ты даже не штурмовала эти стены. Ты просто стояла у ворот каждый день и говорила: «Я здесь, если тебе понадобится». И постепенно, камень за камнем, мои стены рухнули. Теперь я стою перед тобой без доспехов. И это пугает меня больше любой смерти.

Потому что я знаю, что будет дальше. Я Аддамс. Мы приносим несчастье всем, кого любим. Это не метафора — это факт, записанный кровью в нашей родословной. Мы любим слишком сильно, слишком темно, слишком разрушительно. А ты заслуживаешь солнечного света. Заслуживаешь кого-то, кто скажет «я люблю тебя» без боли в груди, кто обнимет тебя без сопротивления, кто будет улыбаться без усилий. Я не могу дать тебе это. Могу дать только себя — холодную, сломанную, неспособную выразить чувства нормально. Это жестокий дар. Я не хочу делать тебя несчастной своей неполноценностью.

Даже если я замечаю признаки. Даже если ловлю твой взгляд на себе, вижу, как ты засыпаешь, повернувшись к моей половине. Даже если помню тот день, когда ты обняла меня после Крэкстоуна, и на одно мгновение я позволила себе прижаться к тебе и подумать: «Вот оно. Вот то, ради чего стоит жить». Даже если все это правда... я не могу. Не имею права.

Так что я буду молчать. Буду любить тебя на расстоянии. Буду закатывать глаза на твои наряды, хотя втайне думаю, что ты прекрасна. Буду притворяться, что твое присутствие меня раздражает. А ночами буду смотреть на тебя спящую и благодарить все темные силы за то, что ты существуешь в моем мире.

Но если я умру — если ты читаешь это сейчас — знай правду. Я любила тебя больше, чем считала возможным. Любила молча, издалека, с обреченностью греческой трагедии. И если бы у нас было больше времени, если бы я была другой... может быть, я нашла бы смелость сказать это в лицо.

Но времени больше нет.

Если я умру первой, ты все равно будешь окружена мной. В каждой мрачной мелодии, что тебя так пугают, услышишь мой голос. В каждой тени увидишь мой силуэт. В каждой грозе почувствуешь мое присутствие. Но я постараюсь не мешать тебе жить. Если ты будешь счастлива с кем-то другим, с кем-то лучшим, я отступлю. Буду просто воздухом, которым ты дышишь. Буду тенью в углу твоей комнаты. Буду холодным ветром, который треплет твои волосы.

Я попытаюсь быть сильнее своей любви к тебе. Попытаюсь отпустить, если это то, что тебе нужно для счастья. Хотя, зная себя, это почти невозможно.

P.S. Смерть — не конец для Аддамсов. У нас особые отношения с потусторонним, границы между мирами более проницаемы. Если существует способ вернуться — не как призрак или ангел-хранитель, а как-то иначе — я найду его. Возможно, в виде черного кота. Да, это отвратительно предсказуемо, полно клише, которые я презираю. Но коты — существа независимые, холодные, презирающие излишнюю привязанность. Они приходят только тогда, когда сами того желают. Разве это не идеальное воплощение моей сущности? Так что если встретишь черного кота с особенно презрительным взглядом, который будет следовать за тобой, но держаться на расстоянии, который позволит себя погладить лишь в редкие моменты, который будет смотреть так, словно видит тебя насквозь... возможно, это буду я. Или просто кот. Все они одинаково высокомерны.

Прощай, mon loup. Или, если традиция не лжет — до встречи.

Навсегда твоя (хотя ты никогда не узнаешь об этом),

Уэнсдей.

Письмо выскользнуло из онемевших пальцев Энид и беззвучно опустилось на пол, словно последний опавший лист. Она застыла, неспособная вдохнуть. Воздух застрял где-то в горле, превратившись в удушающий ком. Не могла думать — мысли разлетелись, как осколки разбитого зеркала, острые и беспорядочные. Не могла существовать в реальности, где эти слова были когда-то написаны чернилами на бумаге, но так никогда и не сорвались с губ. Уэнсдей любила её. Любила всё это бесконечно долгое время, пока они делили одну комнату, одно пространство, одну жизнь. И молчала. Энид рывком схватила письмо с пола, прижала к груди так отчаянно крепко, что бумага жалобно зашуршала под её пальцами, грозя порваться. Слёзы хлынули неудержимым потоком, размывая окружающий мир в расплывчатые, бесформенные пятна. Она плакала без сдержанности, без попыток взять себя в руки или проглотить рыдания, полностью отдаваясь всепоглощающему горю, которое разрывало её изнутри. Она плакала о любви, которая умерла, так и не успев по-настоящему родиться. О словах, которые должны были прозвучать вслух, но так и остались заключёнными в строчках на бумаге. О будущем, которого теперь никогда не будет — о всех тех моментах, которых они были лишены: о первом поцелуе, о робких прикосновениях, о шёпоте признаний в ночи, о совместных завтраках и ссорах, и примирениях. О Уэнсдей — её холодной, колючей, невозможно сложной Уэнсдей, которая любила её в абсолютном молчании и ушла из этого мира, так и не узнав главного — что эта любовь была взаимной. Энид рухнула на пол тёмной половины комнаты, всё ещё судорожно сжимая письмо, и плакала до тех пор, пока слёзы окончательно не иссякли, оставив после себя лишь пустоту. Не знала, сколько времени проовела там, скрючившись на холодном полу. Могли пройти считаные минуты, а могли растянуться мучительные часы — время полностью потеряло всякий смысл и значение. Существовало только горе, бесконечное, как океан, и всепоглощающее, как пламя. Наконец, когда слёзы окончательно исчезли, оставив после себя выжженную пустоту и тупую, пульсирующую боль где-то глубоко в груди, она медленно, с огромным трудом поднялась на ноги. Ноги едва удерживали её вес, подгибались, словно сделанные из воска. Всё тело было ватным, невесомым, будто вся жизненная сила разом покинула его вместе со слезами. «Может быть, в виде чёрного кота». Что-то странное, почти болезненное шевельнулось глубоко в груди. Не надежда — нет, она не могла, не смела позволить себе надеяться. Но отчаянное, судорожное желание уцепиться хотя бы за соломинку, за любую, даже самую абсурдную и невероятную возможность. Уэнсдей верила в странные, необъяснимые вещи. Её семья имела связи с потусторонним миром, настолько глубокие и древние, что обычным людям такое даже не снилось в самых диких кошмарах. Энид бережно сложила письмо и спрятала его во внутренний карман пижамы, прямо над сердцем, чувствуя, как острые углы бумаги впиваются в кожу. Если существовал хоть малейший, ничтожный шанс — один на миллион, один на миллиард — что Уэнсдей каким-то невероятным образом могла вернуться... она просто обязана была попытаться найти её. Она должна была искать, пока оставалась хоть капля сил.

***

Солнце медленно взошло над Невермором, окрашивая постепенно светлеющее небо в тусклые, размытые оттенки серого и бледно-розового, словно акварель на влажной бумаге. Энид стояла у высокого окна своей комнаты, безучастно глядя на пробуждающийся после ночи мир. Раньше, в прежней жизни — той, что существовала до трагедии — она искренне любила рассветы. Обожала наблюдать, как самые первые робкие лучи солнца золотили острые верхушки древних деревьев, как постепенно, шаг за шагом оживал тёмный лес вокруг готических зданий академии, как целый мир медленно наполнялся яркими, сочными красками после глубокой ночной черноты. Рассветы всегда были для неё обещанием чего-то хорошего — нового дня, полного возможностей, новых приключений и открытий. Теперь же рассвет был просто механической сменой темноты на свет. Бессмысленный природный процесс, лишённый какой-либо красоты или значения. Письмо всё ещё покоилось у неё в кармане, прижатое к бешено бьющемуся сердцу. Она физически ощущала его лёгкий, почти невесомый вес, чувствовала, как острые углы сложенной бумаги настойчиво впиваются в кожу через тонкую ткань пижамы. Эта физическая боль была почти приятной — она хотя бы отвлекала от боли душевной, той, что разъедала изнутри. Энид переоделась совершенно механически, на автопилоте, даже не удосужившись взглянуть на то, что именно надевает. Потёртые джинсы, тёмно-синий мягкий свитер, старые кроссовки. Волосы небрежно собрала в растрёпанный хвост, не потрудившись расчесать их как следует. Даже не взглянула в зеркало — ни единого раза. Какая, в конце концов, разница, как она выглядит? Уэнсдей больше нет рядом, чтобы закатывать глаза на её излишне яркие, жизнерадостные наряды и язвительно комментировать «вопиющую атаку цвета на зрительные нервы». Длинные коридоры Невермора были безлюдны и гулки — раннее утро выходного дня, подавляющее большинство студентов ещё крепко спали в своих тёплых постелях, отсыпаясь после тяжёлой недели. Энид была бесконечно благодарна за эту пустоту. Она совершенно не могла сейчас видеть их жалостливые, полные сочувствия взгляды, слышать неловкие, неуклюжие соболезнования, натыкаться на неумелые попытки утешить. Она уже почти дошла до массивного главного выхода из академии, когда вдруг услышала знакомый мягкий голос. — Энид, дорогая моя. Девушка медленно обернулась. Мортиша Аддамс стояла у огромного арочного окна в просторном холле, высокая, стройная и неизменно элегантная в своём длинном чёрном платье, облегающем фигуру. Тёмные, как крыло ворона, волосы мягко струились по хрупким плечам, а бледное лицо выглядело усталым и осунувшимся — траур явно не щадил даже её величественную, аристократическую красоту. В изящных руках она держала тонкую фарфоровую чашку с чем-то горячим и дымящимся. — Доброе утро, Мортиша, — проговорила Энид тихо, едва слышно. — Ты куда-то направляешься? — спросила женщина удивительно мягко, без давления. — В такую рань? — Просто... хочу немного прогуляться. Подышать свежим воздухом. Мортиша молчала несколько долгих секунд, внимательно изучая её лицо проницательными тёмными глазами, в которых читалась материнская тревога. Потом медленно кивнула с пониманием. — Свежий воздух определённо пойдёт на пользу, — она сделала небольшую паузу, выбирая слова. — Я решила остаться в Неверморе ещё на несколько дней. Гомес и Пагсли уже уехали обратно в особняк, но я... я просто не могла уйти отсюда, пока ты остаёшься здесь совершенно одна, soleil. Уэнсдей никогда не простила бы мне, если бы я бросила тебя в такой момент. Горло Энид мгновенно сжалось от непрошеных, предательских слёз, которые снова подступили к глазам. — Спасибо вам, — прошептала она сдавленно, с трудом выдавливая слова. — Спасибо за... — Иди, прогуляйся, дорогая, — очень мягко перебила её Мортиша, и в её голосе звучало столько понимания и сочувствия. — Но, пожалуйста, помни — ты совсем не одна в своём горе. Когда вернёшься, обязательно приходи ко мне. Мы можем поговорить обо всём, что тебя тревожит. Или просто посидим вместе в тишине, если тебе так будет легче. Что угодно, что тебе нужно в данный момент — я буду рядом. Энид торопливо кивнула, совершенно не доверяя больше собственному голосу, который грозил сорваться на рыдание, и быстро направилась к выходу, пока предательские слёзы не начали течь снова по щекам. Энид вышла за высокие кованые ворота академии и решительно направилась в сторону Джерико по знакомой тропинке. Маленький уютный городок просыпался медленно и неохотно, словно нехотя стряхивая с себя остатки ночного сна. Владельцы лавочек не спеша открывали деревянные двери, зевающие официанты выставляли столики с зонтиками на террасы кафе, несколько ранних прохожих торопливо спешили по своим неотложным утренним делам. Утро выдалось прохладным и свежим, пахло приближающейся осенью и влажной, плодородной землёй после вчерашнего затяжного дождя. Обычно Энид искренне любила эти неспешные утренние прогулки по городу. Обожала заходить в любимое уютное кафе с клетчатыми шторками за большой чашкой ароматного капучино с корицей, приветливо улыбаться случайным встречным прохожим, подолгу разглядывать яркие витрины многочисленных магазинчиков, планируя будущие покупки. Теперь же всё это казалось каким-то серым, тусклым и бесконечно далёким, словно происходило в параллельной реальности. Краски будто бы выцвели, вымылись из окружающего мира, оставив после себя только блёклые, размытые оттенки. Даже самые яркие, привлекающие внимание витрины магазинов выглядели тусклыми и безжизненными, как давно выцветшая на солнце старая фотография. Она медленно шла по главной мощёной улице городка, и взгляд совершенно автоматически, помимо воли искал чёрные пятна в толпе. Чёрные движущиеся силуэты. Чёрных котов с угольной шерстью. Это было полным безумием. Она прекрасно это понимала. Искать мёртвую девушку, воплотившуюся в чёрных городских котах — это было абсолютным, законченным безумием, бредом отчаявшегося разума. Но что же ещё ей оставалось делать? Вернуться обратно в опустевшую комнату, где целая половина теперь зияла мёртвой пустотой? Часами смотреть на нетронутые вещи Уэнсдей и с ужасом осознавать, что никто, никогда больше их не коснётся? Просто смириться и принять тот невыносимый факт, что любовь всей её жизни умерла, так и не узнав — даже не догадываясь — как безумно сильно была любима в ответ? Нет. Это было абсолютно, категорически невозможно. Она не могла с этим жить. Первого кота она заметила у широкого входа в небольшую семейную булочную. Он чинно сидел на деревянном крыльце, методично вылизывая мягкую лапу с аристократическим безразличием ко всему окружающему миру. Чёрная короткая шерсть красиво блестела в лучах утреннего солнца, выглядела гладкой и явно ухоженной. Сердце Энид болезненно екнуло и забилось заметно быстрее. Она осторожно остановилась в нескольких шагах, затем медленно подошла ближе и присела на корточки, стараясь не спугнуть животное. — Уэнсдей? — прошептала она дрожащим от волнения голосом, чувствуя, как внутри что-то сжимается в судорожном ожидании. Кот неторопливо посмотрел на неё круглыми жёлтыми глазами — тёплыми, солнечными, почти дружелюбными. Совсем не теми ледяными, пронзительными угольно-чёрными, которые она так отчаянно искала. Он широко зевнул, демонстрируя розовую пасть с рядами острых белых зубов, а потом доверчиво потёрся пушистой мордой о её протянутую руку, громко и довольно мурлыча. Слишком ласковый. Слишком открыто тактильный и жаждущий внимания. Уэнсдей никогда, ни при каких обстоятельствах не была такой приторно-нежной. Энид медленно отстранилась, поднимаясь на ноги, и острое разочарование больно, физически сжало грудь, перехватывая дыхание. Не она. Это определённо не она. Она пошла дальше по улице, и город постепенно начал по-настоящему оживать вокруг неё. Наконец открылась популярная пекарня, и насыщенный, тёплый запах свежеиспечённого хлеба и сладких булочек густой волной наполнил прохладный утренний воздух. Раньше, в другой жизни, этот чудесный аромат неизменно вызывал у неё широкую улыбку и непреодолимое желание немедленно зайти внутрь и купить себе пару хрустящих круассанов с шоколадом. Теперь же он просто существовал где-то далеко на периферии сознания, совершенно не вызывая никаких эмоций или желаний. Молодые официанты в фирменных фартуках торопливо расставляли лёгкие плетёные столики у входа в кафе, непринуждённо смеялись и шутили между собой. Их беззаботный смех казался неуместным, слишком громким и режущим слух, слишком наполненным жизнью в мире, где Уэнсдей больше не существовало. Второго кота Энид обнаружила в маленьком городском парке с чугунными лавочками. Он совершенно беззаботно грелся на солнце на деревянной скамейке, полностью растянувшись на спине, расслабленно подставляя мягкий живот тёплым солнечным лучам. Чёрная шерсть была длинной, густой и невероятно пушистой. Энид осторожно подошла ближе, неуверенно протянула дрожащую руку. Кот лениво приоткрыл глаза — они оказались ярко-зелёными, блестящими, полными живого любопытства — и тут же проворно перевернулся на лапы, игриво потягиваясь всем телом к её пальцам. Не она. Категорически не она. Уэнсдей ни за что на свете не стала бы так вульгарно валяться на спине на виду у всех. Никогда не стала бы настолько открыто и навязчиво искать чужого внимания и ласки. Третьего кота она случайно заметила — он сосредоточенно рылся в переполненном мусорном баке за небольшой итальянской пиццерией. Явно бездомный, совершенно неухоженный, с потрёпанной, свалявшейся шерстью и наполовину порванным ухом. Он агрессивно зашипел, когда Энид неосторожно приблизилась, выгнув худую спину дугой и злобно ощерившись, демонстрируя желтоватые клыки. Дикий, испуганный, полный животного страха перед людьми. Не она. Точно не она. В Уэнсдей, безусловно, присутствовала та особенная холодность и отстранённость, но это не был примитивный животный страх или трусость. Её врождённое презрение к окружающему миру всегда было элегантным, утончённо-аристократическим, а не грубо-животным и примитивным. Энид упорно продолжала идти дальше по улицам городка, и с каждым новым встреченным котом хрупкая надежда неумолимо таяла, медленно превращаясь в тупую, глухую, постоянно ноющую боль где-то глубоко в груди, под рёбрами. Четвёртый кот мирно спал, свернувшись калачиком на тёплом капоте припаркованной у обочины машины — он был слишком ленивым и расслабленным. Пятый азартно охотился на неосторожного воробья в густых кустах возле дома — слишком игривым и беззаботным. Шестой терпеливо сидел прямо у стеклянной двери продуктового магазина, жалобно мяукая и настойчиво выпрашивая еду у проходящих мимо добросердечных прохожих — слишком нуждающимся и зависимым. Ни один из них даже отдалённо не был Уэнсдей. Никто. Энид отчаянно искала тот единственный, особенный, ни с чем не сравнимый взгляд. Те самые пронзительные угольно-чёрные глаза, которые всегда смотрели не просто на тебя, а будто бы сквозь тебя, безжалостно оценивали, хладнокровно анализировали, видели абсолютно все твои слабости, страхи и недостатки — и при этом каким-то непостижимым, необъяснимым образом всё равно принимали тебя таким, какой ты есть. Искала ту особую леденящую холодность во взгляде, которая была вовсе не злобой или жестокостью, а просто неотъемлемой частью сложной натуры. Ту неповторимую элегантную отстранённость, которая всегда безмолвно говорила: «Ты совершенно недостоин моего драгоценного внимания, но я великодушно позволю тебе находиться рядом со мной». Но каждый встреченный кот, абсолютно каждый без исключения, был просто самым обычным котом. Обыкновенным уличным животным с совершенно стандартными кошачьими повадками и инстинктами. Солнце неумолимо поднялось намного выше над горизонтом, и маленький город окончательно наполнился шумной жизнью и движением. Люди торопливо спешили по своим многочисленным повседневным делам, оживлённо смеялись, громко разговаривали по мобильным телефонам, обсуждая рабочие вопросы. Дети беззаботно бегали и резвились в парке, их звонкие крики и радостный смех разносились в чистом воздухе. Жизнь продолжалась своим чередом, абсолютно безразличная к тому непреложному факту, что у Энид внутри давно всё умерло и превратилось в пепел. Она наконец остановилась возле старого каменного фонтана в самом центре города, у главной площади. Ноги нестерпимо гудели и болели от многочасовой беспрерывной ходьбы, голова предательски кружилась — она только сейчас с удивлением осознала, что совершенно ничего не ела с вчерашнего вечера, забыв о еде. Обессиленно опустилась на широкий холодный край фонтана, бессмысленно уставившись в прозрачную воду. Её собственное отражение безучастно смотрело на неё снизу, из глубины — мертвенно-бледное лицо, совершенно потухшие, пустые глаза, глубокие тёмные круги под ними. Она выглядела как настоящий призрак, как живой мертвец. Может быть, так оно и было на самом деле. Может, она действительно умерла вместе с Уэнсдей в тот страшный день, просто каким-то образом забыла это осознать, и теперь просто механически продолжала существовать. Энид тяжело поднялась, чувствуя, как каждая мышца протестующе ноет от усталости. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные оттенки красного и оранжевого. Она потратила целый день на эти бессмысленные поиски. Целый день гонялась за призраками и тенями, за безумной, абсурдной надеждой. Дорога обратно в Невермор показалась бесконечно долгой. Ноги едва волочились, спотыкаясь о каждый камешек на тропе. В голове стучала тупая боль, а в груди зияла огромная, кровоточащая пустота. Когда высокие готические башни академии наконец показались между деревьев, Энид почувствовала не облегчение, а только глухое безразличие. Что за разница, где именно находиться? Уэнсдей не было нигде. Не было в Джерико, не было в Неверморе. Не было в этом мире. Она вошла через главные ворота, едва держась на ногах. В холле было пусто и тихо — ужин давно закончился, студенты разошлись по комнатам. Энид медленно поднялась по знакомой лестнице, держась за перила, чтобы не упасть. Каждая ступенька давалась с невероятным трудом. Дверь в их комнату — нет, в её комнату, теперь только её — была закрыта. Энид остановилась перед ней, положив ладонь на холодную ручку. Не хотела входить. Не хотела снова видеть эту пустую, мёртвую половину комнаты. Но идти больше было некуда. Она толкнула дверь и переступила порог. Комната встретила её привычной тишиной. Яркая половина с розовыми и разноцветными акцентами. Тёмная половина с чёрным и серым. Две половины одного целого, которое теперь навсегда разрушено. Энид закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Достала из кармана письмо — оно слегка помялось за день, но слова всё ещё были чёткими. «Может быть, в виде чёрного кота». Глупая надежда. Детская фантазия. Отчаянная попытка зацепиться за что угодно, лишь бы не принимать реальность. Она сложила письмо и положила его на прикроватную тумбочку, на границе между светлой и тёмной половинами комнаты. Потом поднялась, стянула с себя одежду и забралась в постель, не потрудившись переодеться в пижаму. Уэнсдей не вернётся. Ни в виде чёрного кота, ни в каком другом. Она ушла навсегда, забрав с собой все ответы на невысказанные вопросы, все несказанные слова, все нереализованные возможности. Энид закрыла глаза, и слёзы снова потекли по вискам, впитываясь в подушку. Бесшумные, горькие, бесконечные.

***

Солнце медленно начинало подниматься из-за горизонта, окрашивая тёмный спящий мир после холодной ночи своими яркими красками, но редкие звёзды ещё горели на светлеющем небе. Золотистые лучи мягко пробивались сквозь плотный туман и, распространяясь дальше, пробуждали мир. Первые птицы, закончившие свой сон, начинали активно летать между ветвями деревьев, занимаясь своими делами. Где-то, за несколько километров отсюда, в Джерико, люди собирались на работу или учёбу, не желая выходить на улицу, но здесь — в академии Невермор — многие ещё спали сладким сном. Утреннее солнце стало выглядывать из-за острых верхушек деревьев, отправляя свои отблески к учебному заведению. Яркие дорожки будто обнимали его своим теплом, поглощая полностью. Обычно свет никогда не попадал в комнату Энид и Уэнсдей из-за того, что она находилась на тёмной стороне Невермора, но в этот раз редкая солнечная нить смогла пробиться сквозь цветное витражное окно. Она пробиралась по дощатому полу, заглядывая в щели, где блестела годовая пыль, прошлась по стенам пустующей стороны, а после осталась светлым пятном прямо на лице Энид, освещая засохшие дорожки слёз на бледных щеках и трепещущие от беспокойного сна ресницы. Девушка поморщилась от ярких бликов и развернулась на спину, хотя уже давно не спала. Её времяпровождение ночью даже нельзя было назвать сном — практически ежечасные вскакивания с постели в холодном поту не дали ей отдохнуть, заставляя находиться в постоянном эмоциональном и физическом напряжении. В теле чувствовалась свинцовая тяжесть, прижимающая девушку, которая была не в силах встать, к кровати, будто что-то невероятно тяжёлое давило на неё сверху. Открыв слипшиеся глаза, Энид еле-еле сфокусировала взгляд сквозь мутную пелену на деревянных балках, из которых состоял потолок. Всё вокруг плыло, смешиваясь в одну серую массу без цвета и запаха — настолько пресную, что становилось тошно. Глубокое дыхание казалось слишком громким для давящей тишины комнаты; казалось, что если издать хоть шорох, то что-то сломается и обрушится прямо на девушку. Разум тихо шептал на подкорке сознания: «Нужно встать», но тело будто не слушалось её. Не было сил и желания казаться сильным, жизнерадостным человеком, которым она была раньше, хотелось лишь исчезнуть... Или хотя бы перестать чувствовать болезненную пустоту внутри, будто сердце проткнули насквозь, оставив большую кровоточащую дыру. Волчице было необходимо чьё-то присутствие рядом, чтобы её могли утешить, обнять, погладить по голове и сказать, что всё будет хорошо, но и в то же время никого не хотелось видеть. Девушка вспомнила вчерашний день. Письмо. Бесконечные поиски. Чувство разочарования в себе и мире. Энид тяжело вздохнула. Каждый вдох давался ей с большим трудом, будто её грудную клетку сжимали тисками. А что, если бы всё оказалось правдой? Если бы она смогла найти ту самую кошку? Что было бы дальше? Наверняка она бы часами обнимала её на своей кровати, выслушивая тихое недовольное шипение, разговаривала бы с ней, словно с настоящей Уэнсдей, только намного молчаливее, чем всегда. Синклер делает домашнее задание, а кошка вальяжно ходит по комнате, спит в кресле или общается с Вещью. Интересно, они смогли бы понять друг друга? Не заметив, как по щеке течёт одинокая слеза, Энид всхлипнула. Этого всего не случилось и никогда не случится. Синклер будет взрослеть, а Уэнсдей всё так же будет шестнадцать лет. Столько стремлений и амбиций, множество невысказанных мыслей ушли вместе с ней в могилу. Блондинка перевернулась на бок с желанием уснуть и не проснуться, чтобы избавиться от поглощающих её мыслей и внутренней боли. От резкого переворота в сторону Энид задела неизвестный ей комок на розовом одеяле. Послышался тихий раздражённый рык, и девушка распахнула глаза, не совсем отображая происходящее. Чёрная кошка. На её одеяле. Волчица не поверила своим глазам. Приняв сидячее положение и даже не ощутив привычной боли в конечностях, она протёрла глаза ладонями и продолжила таращиться на животное, непонятно как оказавшееся в комнате. Может, это просто сон? Бредовый сон. Бледная рука с ярким маникюром медленно выползла из-под одеяла и потянулась к чёрному комочку, подрагивая в воздухе. Кончики пальцев мягко коснулись шерсти, аккуратно, боясь, что он растворится в воздухе. Кошка же мгновенно подняла голову, будто только что не спала, и уставилась на Энид, смотря чётко в глаза. Синклер тоже смотрела. Смотрела в тёмно-карие округлые глаза, цвета свежемолотого кофе. Присутствовал оттенок родной холодности, блеск в глазах и скрытая под множеством масок нежность. Их она могла узнать из тысячи. Такой взгляд был только у одного единственного человека. Уэнсдей Аддамс. Её соседка. Её возлюбленная. Девушка не верила, что это реально. Возможно ли, что её воспалённое сознание подкидывает ей такие сны или, что похуже, галлюцинации? Конечно, возможно, но Синклер очень надеялась, что это не что-то из вышеперечисленного. Ладонь полностью легла на тёмную шерсть и мягко сжала её. Чёрная кошка внимательно следила за рукой, анализируя происходящее, пока та плавно двигалась вверх к голове. Провела пальцами по рёбрам, вдоль холки, шеи, почесала за ушком, за что блондинка получила утробное недовольное рычание, а после потрепала по голове. — Уэнс, это правда ты? — В ответ животное нахмурилось и поднялось на четыре лапы, выпячивая спину дугой и потягиваясь. — Или это всё-таки сон? Уэнсдей это или нет, Энид точно сказать не могла. Животные не умеют говорить по-человечески, но по взгляду и поведению это была именно Аддамс. Синклер будто видела частичку души своей возлюбленной в тёмных зрачках. Кошка в это время широко зевнула, показывая ряды белых острых клыков, а после глянула на волчицу, ожидая чего-то. Девушка ещё пару секунд смотрела на пушистого зверька, сидящего на её одеяле и, впервые за эти несколько дней, глупо улыбалась. — Уэнсдей, а как ты зашла? — Она вопросительно наклонила голову в сторону и снова потянулась рукой к кошке-Аддамс. Та, в свою очередь, выскользнула из-под чужой ладони и спрыгнула на пол, направляясь к витражному окну. Светлый лучик солнца до сих пор продолжал светить сквозь него. Энид, ощутив резкий прилив сил, выпуталась из одеяла и, чуть не упав, слезла с кровати, на что Уэнсдей закатила глаза. Направляясь с босыми ногами, в одной тонкой футболке и шортах к балкону, Синклер получила агрессивное шипение, но в нём была слышна капля до боли знакомой заботы. — Что такое? — Кошка раздражённо побежала к шкафу блондинки и встала на задние лапы, опираясь передними об дверцу, намекая. Энид всё поняла и быстрыми шагами подошла туда же. Достав первые попавшиеся штаны и кофту, она натянула их вместе с пушистыми тапками в виде зайцев и в полной готовности направилась в сторону балкона. Аддамс больше не протестовала, а быстро шмыгнула в открытую часть окна. — Ой, Уэнс, видимо, я забыла ночью закрыть. И не зря же! — Голос стал намного бодрее и веселее, чем был. Энид открыла проход полностью и вышла за кошкой. Прохладный влажный воздух резко коснулся её кожи, девушка ощутила это даже несмотря на стойкость оборотней к холодам. Вновь улыбнувшись, она прошла к балюстраде и оперлась локтями об неё. Уэнсдей сидела рядом, тихо наблюдая за утренней природой, подмяв под себя передние лапы. Впервые за последнее время тишина не нагнетала, а успокаивала. Энид чувствовала, как её мысли раскладываются по полочкам, а не мечутся в разнобой, голоса в голове затихли. Блондинка вдыхает свежий воздух полной грудью, наслаждаясь моментом. Уэнсдей тихо, но грациозно подходит ближе к ней, утыкаясь мордой в мягкую ткань кофты, и девушка улыбается шире. На душе становилось тепло, будто весна, пришедшая после морозной зимы, пробуждающая мир от долгой спячки, словно огонь в камине, но не обжигающий, а приятно обволакивающий и греющий. Было ли это спокойствие из-за присутствия Уэнсдей? Да, определённо. Нравилось ли Энид это? Конечно. Даже в образе кошки от Аддамс веяло спокойствием, холодной расчётливостью и полной концентрацией. Кто знает, что могло бы быть с волчицей, которая и без травмирующих событий была беспокойной, если бы не появилось существо, способное утихомирить её пыл. Синклер посмотрела на животное и погладила во всю длину с головы до кончика хвоста. Уэнсдей, на удивление, без сопротивлений представлялась под руку, ловко изгибаясь под прикосновениями. Энид услышала мурчание, её сердце пропустило удар. — Уэнсдееей! — запищала девушка. Казалось, что она вот-вот подпрыгнет. — Ты мурчишь! Как это мило! — Губы изогнулись в улыбке, а Аддамс, наоборот, смотрела с нескрываемым недовольством. Блондинка слышала её язвительный голос у себя в голове: «Кому-нибудь проболтаешься — сделаю так, что после смерти, которая наступит скоро, родная мать тебя не узнает». Энид хихикнула и продолжила гладить, наблюдая за колыхающимися от ветра деревьями, плывущими облаками по голубому небу и светящим солнцем. Мир перестал казаться серым, в её жизни вновь появился человек (кошка), ради которого стоит просыпаться по утрам. Лёгкая беззаботная улыбка коснулась её губ и волчица вновь взглянула на Аддамс, оставшуюся сидеть на месте, терпя её прикосновения и, возможно, получая наслаждение. Даже если это и не Уэнсдей, а просто чёрная кошка, забредшая в тёплую комнату, то Энид уже без разницы. Она чувствует сердцем, что так и нужно. — Знаешь... — внезапно начала Синклер. — Я столько всего тебе не смогла сказать из-за твоей... кхм... — Взгляд опустился вниз, на свои руки, пытаясь ухватиться за что-то. — Мне снятся кошмары после того дня, мысли и чувство вины не даёт мне спокойно спать. Мне тяжело смотреть на то, как твои родные страдают из-за меня. Пагсли ещё совсем ребёнок, он не был готов терять старшую сестру. В моей голове часто звучит мелодия виолончели, а щелчки печатной машинки, словно въелись в мозг. Мне больно смотреть на пустующую часть комнаты, на вещи, которыми ты никогда больше не воспользуешься. Со временем аромат твоих духов пропадёт из твоей одежды, оставаясь тёплым воспоминанием в моей голове. — Послышался всхлип. — Я очень скучаю по тебе, Уэнсдей. Несколько недель подряд я готовилась к тому, чтобы признаться тебе в чувствах, которые, как оказалось, взаимны. Если бы я не была такой трусихой, то всё могло бы быть по-другому. Сейчас ты стояла бы рядом со мной в виде человека, а не кошки, хотя я очень рада тебя видеть. Ты буквально вытащила меня из ужасного состояния, и я, возможно, смогу восстановиться и жить дальше; но большую рану в моём сердце всё равно не получится закрыть навсегда, она будет болезненно напоминать о себе в какие-то моменты моей жизни. Но ты будешь рядом, верно, Уэнс? Голубые глаза-океаны, полные слёз, посмотрели на животное, которое с грустью смотрело на вечно весёлую девушку. Тихо мяукнув, она лизнула ладонь Энид шершавым языком и потёрлась об предплечье своей головой, пытаясь показать, что девушка не останется одна. Энид улыбнулась сквозь слёзы — первая искренняя улыбка за все эти дни. Кошка прижалась теплее к её боку, и девушка осторожно подняла её на руки, прижимая к груди. Уэнсдей не сопротивлялась, только тихо мурлыкала, и это мурчание было как бальзам на израненную душу. — Я люблю тебя, — прошептала она в мягкую чёрную шерсть. — Я буду любить тебя всегда. В любой форме. В любом мире. И мне не нужно больше ничего, кроме этого. Уэнсдей посмотрела на неё тёмными глазами, и в них Энид увидела то, что искала — узнавание, понимание, любовь. Пусть молчаливую, пусть выраженную через мурчание и трение мордочкой о руку, но любовь. — Мы справимся, — прошептала Энид, гладя кошку по голове. — Вместе мы справимся с чем угодно. Разве не так всегда было? Кошка мяукнула — коротко, утвердительно — и Энид засмеялась. Впервые засмеялась по-настоящему. Смех был тихим, немного всхлипывающим, но настоящим. Впереди было много всего. Нужно было сходить к Мортише, поблагодарить её за поддержку. Нужно было начать посещать занятия снова. Нужно было научиться жить в мире, где Уэнсдей Аддамс больше не ходила на двух ногах, но где она всё равно была рядом — тёплым комочком шерсти, презрительным взглядом и тихим мурчанием. И как бы абсурдно это ни звучало, как бы невероятно ни казалось — Энид знала, что справится. Потому что она не одна. Кошка мяукнула — мягко, почти вопросительно — и Энид крепче прижала её к себе. Они стояли так, обнявшись на утреннем балконе, пока солнце поднималось всё выше, заливая мир золотистым светом. Ветер ласково трепал волосы Энид, играл с чёрной шерстью кошки, приносил запахи пробуждающегося леса. И в этот момент — в этой тишине, наполненной теплом и светом — Энид почувствовала то, чего так долго не могла найти. Не забвение и не полное исцеление. Шрам на сердце остался и останется навсегда, напоминая о том, что было потеряно и обретено вновь. Но это был мир. Хрупкий, как первый луч рассвета, но настоящий. Это было принятие того, что жизнь может продолжаться даже тогда, когда кажется, что это невозможно. Это была любовь — та самая любовь, которая оказалась сильнее даже смерти, которая нашла способ вернуться наперекор всем законам природы. Энид закрыла глаза, вдыхая утренний воздух, чувствуя тепло солнца на лице и мягкое мурчание под пальцами. А когда открыла их снова, то увидела, как первая птица взлетела с ветки дерева, устремляясь в чистое небо. — Пойдём, — тихо сказала она кошке, целуя её в макушку. — Нам нужно подготовиться к новому дню. И когда она вернулась в комнату, держа на руках чёрную кошку с тёмными глазами цвета свежемолотого кофе, то впервые за долгое время почувствовала, что готова жить дальше. Не так, как раньше. Никогда не так, как раньше. Но по-новому. С надеждой. С любовью. С Уэнсдей. Всегда с Уэнсдей. Потому что настоящая любовь не знает границ между мирами, не признаёт законов природы и не боится даже самой смерти. Она находит путь вернуться — в шёпоте ветра, в тепле солнечного луча, в преданном взгляде тёмных глаз. И когда два сердца связаны по-настоящему, не важно, в какой форме они существуют — важно лишь то, что они бьются в унисон, несмотря ни на что. Ведь любовь — это не только слова. Это выбор быть рядом. Снова и снова. В любом обличье. Навсегда. Конец.