О чём молчат морские свинки

Твик вернулся в купе, пожалуй, даже слишком быстро. Он понял это сразу — ещё до того, как дверь захлопнулась за его спиной с негромким, но каким-то особенно звенящим щелчком. Слишком быстро — значит, разговор точно не состоялся. Значит, он опять всё испортил. Значит, он снова оказался ровно там, где всегда и оказывался: на безопасном расстоянии от того, чего хотел больше всего. — Ты уже вернулся? — удивлённо моргнув, поднял голову Баттерс, отрываясь от шоколадной лягушки, которую он аккуратно разламывал на части, словно собираясь провести над ней странный и никому непонятный ритуал. — Ты же только вышел… Кенни победно хмыкнул где-то сбоку, уже вовсю развалившись на сиденье и лениво покачивая ногой в такт поезду. — Дай-ка угадаю, — протянул он. — Ты его увидел, запаниковал, сказал «привет», а потом ещё раз «привет», и потом «мне пора», и сбежал, прямо как крыса с тонущего корабля, я прав? Твик открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл — и вместо хоть какого-то внятного ответа из него лишь и смог, что вырваться жалобный, протяжный звук, больше похожий на скулёж побитой собаки. — Я идио-о-о-о-от… — простонал он, сползая на край сиденья и закрывая лицо руками. — Я абсолютный, законченный, неисправимый, безнадёжный, пропащий, беспросветный, конченый, полнейший клинический придурок! — Ого, столько эпитетов. Вернулся с диагнозом я смотрю, да? — Кенни неспешно повернул голову в его сторону, тут же соглашаясь без хоть какой-либо тени сомнений. — Это мы уже установили опытным путём. — Всё пошло не так! Я-я должен был сказать что-то нормальное, что-то… умное? — Ты — и умное? — протянул он, уже откровенно издеваясь. — Смелое сочетание однако. Баттерс вздрогнул. — Кенни! — возмутился он, ткнув его локтем и тут же поворачиваясь к Твику, неловко и легонько похлопывая того по плечу. — Не слушай его, Твик. Всё не так уж и плохо, ну… не совсем плохо. Ты просто, эм… переволновался? Это абсолютно нормально! — Нет, именно что плохо! Это ненормально! — Твик убрал руки от лица, глядя на них с таким прискорбным выражением, будто только-только осознавшим масштаб катастрофы, и зажал виски ладонями. — Я в-врезался в него, как какой-то мешок с говном, выдавил жалкое «привет», завис, и просто… убежал?! — Классика, — пожал плечами Кенни. — Типичный Твик. — Я должен был сказать ну хоть что-нибудь сносное! — продолжал он, нервно размахивая руками. — Х-хоть что-то! У меня же были планы! Я столько готовился! Твик застонал. — Ну почему я такой?! — Потому что ты Твик, — слишком по-философски ответил Кенни. — Было бы странно, если бы ты вдруг стал кем-то другим. Баттерс снова осторожно похлопал его по плечу. — Всё ещё может быть хорошо, — сказал он мягко, стараясь хоть немного приободрить. — Ты же теперь знаешь, что он здесь, это уже что-то. Твик тяжело вздохнул и уткнулся лбом в холодное стекло окна. Поезд уже набирал скорость, и пейзаж за окном постепенно смазывался в однообразную серо-зелёную полосу, а внутри у него всё тряслось, как будто он до сих пор стоял в коридоре и смотрел на это лицо — слишком знакомое, слишком спокойно-уверенное, чтобы его можно было вот так просто вынести. — Я всё лето готовился, — тихо сказал он. — А в итоге — даже двух предложений связать не смог. — Зато как эффектно сбежал, только пятки сверкали, — хмыкнул Кенни. — Он точно запомнит. Твик не был уверен, что это утешает.

***

Большой зал всегда выглядел слишком — слишком высоким, слишком светлым, слишком шумным — как будто он был рассчитан на людей, которые умели радоваться без каких-либо усилий, и Твик в нём натурально ощущал себя призраком. Потолок в этот вечер сиял особенно ярко: звёзды, рассыпанные над головами учащихся, казались такими живыми, почти что настоящими, и Твик машинально отметил, что некоторые из них он мог бы с лёгкостью назвать по имени, и, поймав себя на этом, тут же раздражённо ниточкой сжал губы. Вот. Даже здесь. Они прошли внутрь вместе с остальными — плотной, медленно движущейся сплошной массой, состоящей из тел и голосов. Кто-то впереди восторженно ахал, видимо, первогодки, а кто-то вертел головой так активно, будто боялся упустить хоть что-то. Твик шёл, глядя в пол, чтобы хотя бы не споткнуться, и только когда оказался у факультетского стола, позволил себе наконец поднять взгляд. И тут же нашёл его, приковывая всё своё внимание к одной точке — к знакомой тёмной макушке за слизеринским столом. Слизеринский стол, впрочем, был почти полностью виден отсюда. Крейг сидел, чуть откинувшись назад, с тем самым своим фирменным выражением лица, скучающим, но не по-настоящему. Он держал кружку с чаем и лениво помешивал содержимое ложкой. Клайд рядом с ним что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. Толкин наклонился ближе, явно вставляя свои комментарии. Крейг слушал вполуха, глядя куда-то в сторону, но периодически усмехался, а затем что-то сказал в ответ — и Клайд тут же зашёлся смехом, а Толкин лишь покачал головой. Они выглядели цельно. Как группа. Как что-то уже сложившееся и надёжное. Твик поймал себя на том, что невольно сравнивает, и сравнение явно выходило не в его пользу. Он смотрел. Слишком долго. Слишком пристально. — Он вообще смотрит? — подумал механически Твик. — Или делает вид? — Ух ты, — восхищённо прошептал Баттерс рядом, — глянь, как красиво! Твик кивнул, всё ещё не отрывая взгляда от слизеринского стола. — Да… красиво. Он даже не был уверен, что Баттерс понял, о чём именно речь. Церемония началась. Мистер Маки торжественно зачитывал имена, шляпа оживала под гул учащихся, а зал реагировал — кто аплодисментами, кто громким смехом, а иногда и сочувственным гулом. Твик слушал… фоном. Слова проходили как-то мимо, как шум дождя фоном звенел за закрытым окном. Он отслеживал только одно: каждое движение Крейга. Как тот иногда чуть наклонял голову. Как щурился. Как на секунду переставал помешивать чай и замирал — а потом снова продолжал, будто ничего не произошло. Иногда он что-то говорил — тихо, почти не открывая рта, и Твик с каждой секундой ощущал явную потребность в изучении чтения по губам. — Он не смотрит сюда, — отметил он с внезапным уколом разочарования. — Или смотрит, но не на меня. Это было глупо, и Твик это прекрасно понимал. Крейг не обязан был его искать взглядом — у него была своя компания, своя жизнь, свои заботы, но всё же внутри него что-то неприятно сжималось. — Я же здесь, — хотелось сказать. — Я никуда не делся. Когда объявили очередного первокурсника, зал снова взорвался аплодисментами. Твик вздрогнул от резкого шума и на секунду перевёл взгляд на шляпу, на взволнованного мальчишку с огромными глазами, который нервно теребил край мантии. — Вот он волнуется по делу, — подумал Твик. — У него хотя бы есть оправдание. Ему же оправдания не находилось. Он снова посмотрел на слизеринский стол — и поймал момент, когда Крейг, будто почувствовав взгляд, на секунду повернул голову. Их взгляды пересеклись. Всего на мгновение, Крейг даже никак не изменился в лице. Просто посмотрел. Спокойно. Внимательно. А потом отвернулся. У Твика перехватило дыхание. — Он видел меня. Мысль была глупой, детской — но от этого не менее сильной. Сердце забилось быстрее, ладони закололо, и он опустил взгляд в свою тарелку, будто там могло найтись спасение. — Ты в порядке? — тихо спросил Баттерс. — Да, — слишком быстро ответил Твик. — Просто… шумно. — А, — понимающе кивнул Баттерс. — Да, тут всегда так. Твик кивнул в ответ, чувствуя себя грязным обманщиком. Церемония распределения продолжалась. Стол Хаффлпаффа становился всё теснее, новые лица сменяли друг друга, и кто-то уже начинал болтать, кто-то ел, а кто-то шептался между собой. А Твик всё сидел, застывший между звёздами на потолке и одной-единственной точкой в зале, полностью пропустив всю церемонию. — Ого, в этом году столько первокурсников! — А? — Твик моргнул. — Да… да, конечно. — Надо что-то делать, — подумал он. — Иначе я так и просижу весь год, просто глядя издалека. Мысль была пугающей. Но ещё более пугающей была мысль — так и не попробовать. Хотя, на самом деле он думал о другом. О том, что совместных занятий у них почти не будет. Он точно знал расписание. Проверял. Дважды. Трижды. И после каждого такого прочтения сердце неприятно сжималось, когда он видел, как мало у них будет пересечений. И тогда внутри начала расти тревога. Острая, зудящая, почти физическая. Нужно было перестать ждать. Нужно было, чёрт возьми, наконец отрастить себе яйца. Чтобы… Мысль обрывалась каждый раз, как только он пытался её закончить. Чтобы что? Чтобы поговорить? Чтобы объясниться? Чтобы просто убедиться, что всё это не выдумка, не летняя зацикленность, не его глупая фантазия? Он не знал. Но точно знал другое — если он ничего не сделает, его просто разорвёт изнутри на части.

***

Класс наполнялся медленно, будто нехотя. Стулья противно поскрипывали, кто-то из девчонок в ожидании занятия в углу прямо у самой двери громко обсуждал мальчишечьи мордашки, в большинстве своём, слизериновские, и их учитель всё ещё не пришёл, и в этом странном промежуточном состоянии — между коридором и уроком — Твик чувствовал себя особенно не на своём месте. Он устроился за партой между Баттерсом и Кенни, машинально выравнивая и без того идеально лежащие перед ним пергамент, перо и чернильницу, хотя писать пока было нечего. — Ты какой-то странный сегодня, даже страннее обычного, — шепнул Кенни, наклоняясь к нему. — С утра же ещё был вроде нормальный. — Я всегда у тебя странный, — пробормотал недовольно Твик, не поднимая на него глаз. Баттерс улыбнулся, замечая, что надвигается некоторый конфликт, и постарался поскорее перевести тему. — Вау, как у тебя тут всё аккуратно, — заметил он, кивая на стол. — А вот у меня опять всё криво. Твик хотел ответить, что-нибудь нейтральное, обыденное, но не успел — дверь распахнулась. Шум в классе мгновенно изменился. Не стих, конечно же, нет, но стал каким-то другим. В нём появилось напряжение, и он даже не стал поднимать голову — Твик и так прекрасно сразу понял, кто это был. Они вошли вместе. Слизеринцы всегда держались иначе — словно бы увереннее, будто пространство само расступалось перед ними. Крейг шёл чуть впереди, руки в карманах и взгляд направлен куда-то поверх голов — он не смотрел по сторонам. И уж точно не смотрел на Твика. — Конечно, — подумал тот, чувствуя знакомое, неприятное жжение где-то под рёбрами. — С чего бы ему? Он опустил взгляд куда-то в пергамент, делая вид, что читает и так уже зазубренное до зубов расписание на день, хотя буквы перед ним явно разбегались. Шаги приближались. Один за другим. Ровные. Уверенные. Он прошёл мимо — близко. Слишком близко. Твик почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Сердце ударилось о рёбра так резко, что на секунду даже стало немного больно. Толчок был резким. Не настолько сильным, чтобы упасть, но достаточным, чтобы выбить воздух из лёгких. Плечо отдало тупой болью, и Твик дёрнулся, машинально откидываясь назад. — Эй! — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Он уже собирался вскочить, окликнуть, потребовать с него объяснений — злость и обида вспыхнули мгновенно — но взгляд невольно зацепился за парту. За что-то лишнее. На чистом, аккуратно разложенном пергаменте лежал небольшой клочок бумаги — его там точно не было минуту назад. Сердце ухнуло куда-то вниз. Что за… Крейг уже прошёл мимо, даже не обернувшись. — Ты в порядке? — тут же встревоженно спросил Баттерс, наклоняясь ближе. — Он тебя сильно задел? — Н-нет, — слишком быстро ответил Твик. — Просто… неуклюжий. — Эти слизеринцы вообще охреневшие, — буркнул Кенни, кидая взгляд в сторону задних рядов. — Смотри, куда прёшь, а? Твик кивнул, чувствуя, как уши начинают гореть. Он медленно протянул руку к бумажке, словно та могла только от одного неудачного движения взорваться. Пальцы предательски дрожали. Он быстро огляделся — Баттерс, убедившись, что он никак не пострадал, уже что-то увлечённо лепетал Кенни, показывая какие-то круги в воздухе, другие же студенты вокруг болтали о чём-то своём, доставая откуда-то из шкафов учебники. Никто не смотрел. Твик моментально подцепил бумажку и развернул её под столом, прикрывая ладонью. Почерк был аккуратный. Чёткий. Узнаваемый. «12 часов. Астрономическая башня. Приходи один.» Мир качнулся, на секунду перестав существовать. Звуки стали совершенно глухими, будто он оказался под толщей воды. Буквы расплывались перед глазами, и Твик перечитал записку, дважды, трижды — просто чтобы убедиться, что не придумывает. Это шутка? Нет. Ловушка? Зачем? Почему один? Мысли совершенно путались, налетали одна на другую, не давая зацепиться ни за одну. Сердце билось уже где-то в районе горла, а ладони вспотели так, что бумажка стала мягкой, почти что влажной. Осознание происходящего было пугающим и… странно тёплым? Твик скомкал записку так быстро, боясь, что она его выдаст, словно улика с места преступления. Бумага тихо хрустнула в кулаке. Он спрятал её в карман своей мантии, а уже через секунду передумал и засунул куда глубже, в сумку, прямо под его собственное барахло. Всё. Улик больше нет. Спокойно. — Ты точно уверен, что с тобой всё нормально? — снова спросил Баттерс, нахмурившись пуще прежнего. — Ты как-то побледнел. — Д-да, — слишком пискляво выдавил Твик, заставляя себя улыбнуться. — Просто… мне, наверное, кофе бы выпить. — О, да! — оживился Баттерс. — Нам всем бы не помешало. Кенни фыркнул. — Ты кофе пьёшь как воду. Когда-нибудь у тебя сердце взорвётся, чувак. Твик слабо хмыкнул в ответ, не слыша и половины слов. Урок начался, но он не запомнил ни единого слова. Перо плавно скользило по пергаменту, оставляя за собой какие-то каракули, которые он позже точно не сможет никак разобрать — всё его внимание было сосредоточено лишь на одной мысли. — Как выбраться? Каждая минута тянулась мучительно долго. Он мысленно прокручивал маршрут, даже считал нужное количество шагов, представляя все двери, тёмные коридоры и лестницы. В голове уже выстраивался план — да, хрупкий, рискованный, но единственно возможный. Когда наступил конец занятия, Твик вздрогнул так, будто его выдернули из сна. Ночь казалась ему слишком далёкой, и одновременно — пугающе близкой. Из класса Твик вышел последним. Он нарочно тянул время — слишком медленно складывал своё перо, три раза перепроверял, закрыл ли он чернильницу, сидел и аккуратно разглаживал край пергамента. Ему казалось, что стоит встать хоть чуточку раньше — и кто-то обязательно заметит, поймёт, догадается. Они смотрят. Мысль всплыла сама собой и застряла. Он поднял голову — и тут же об этом пожалел. Несколько студентов стояли у двери, о чём-то переговариваясь — совершенно обычные, незаинтересованные лица, и такие же обычные разговоры. Никто не смотрел прямо на него. — Конечно. Потому что ты не настолько важен, — язвительно подсказал внутренний голос. И всё равно ощущение не отпускало. В коридоре стало куда хуже. Здесь не было столов, за которыми можно было бы спрятаться, и шаги отдавались слишком громко. Твик шёл, чувствуя, как каждый звук будто всё отчётливее и отчётливее выдаёт его присутствие. Он машинально проверил карман, потом сумку — записки там уже не было, но тревога от этого не исчезла. А если кто-то видел, как он её положил? А если Крейг нарочно сделал это на глазах у всех? Он оглянулся. Сзади шла пара хаффлпаффцев, о чём-то смеясь. Смех показался слишком громким, почти издевательским. Твик ускорил шаг. Они знают. Мысль была откровенно нелепой, и он это понимал. И всё равно сердце снова ускорилось. На лестнице он чуть не врезался в слизеринку, резко свернувшую за угол. Та лишь удивлённо ойкнула, извинилась — и пошла дальше. Ничего особенного. Но Твик остановился, прижимаясь к перилам. Она тоже могла видеть. Все могли. Он заставил себя дышать медленно, считая каждый свой вдох. Один. Два. Три. Успокойся. Это же просто клочок бумаги, никто не устроит из-за этого дуэль на рассвете, ведь правда? Но чем больше он пытался себя убедить, тем сильнее ощущал странное давление — будто сама мысль о записке делала его маяком, выделяя из толпы. За обедом он почти ничего не ел. Тарелка стояла практически нетронутой, и Баттерс несколько раз бросал на неё обеспокоенные взгляды. — Ты уверен, что не заболел? — тихо спросил он. — Ты обычно в это время уже вторую порцию берёшь. — Что-то аппетит пропал, — пожал плечами Твик. — Бывает. Он сказал это достаточно спокойно, даже убедительно, и только пальцы под столом нервно сжимали края мантии. Слизеринский стол, как назло, был прямо напротив, и Твик старался туда не смотреть. Правда, очень старался, но взгляд всё равно соскальзывал, будто его магнитом туда тянуло. Крейг сидел там же, где и всегда, ел, разговаривал, иногда почти беззвучно смеялся. Как будто ничего не произошло. Это злило. Как будто он не оставил ему записку. Как будто он не думал об этом каждую секунду его жалкого существования. Когда их взгляды всё-таки встретились, Твик резко отвёл глаза, чувствуя, как лицо начинает гореть. Он понял. Он всё понял. После обеда стало ещё хуже. Каждый встречный слизеринец казался потенциальным свидетелем, каждый шёпот за спиной — осуждением. Он ловил себя на том, что прислушивается к чужим разговорам, выхватывая отдельные слова и соединяя их в бессмысленные, бессвязные обвинения. Кажется, он натурально сходит с ума. «Башня». «Ночью». «Видел». Он знал, что это бред, но мозг упорно отказывался это принимать. К вечеру Твик чувствовал себя так, будто он пробежал марафон. Голова гудела, плечи были напряжены, челюсть болела от того, как сильно он её сжимал. Он всё чаще ловил себя на желании просто… спрятаться. Когда Баттерс в гостиной в очередной раз спросил, всё ли у него в порядке, Твик даже не сразу понял, о чём речь. — Ты какой-то… ну слишком дёрганый, — осторожно сказал тот, и, наклонившись, тихонечко шепнул в самое ухо, — Если что-то случилось, ммм… ты можешь сказать, и я обещаю ни слова не говорить Кенни. Твик улыбнулся — слишком широко. — Всё нормально, ч-честно, просто день тяжёлый. Баттерс кивнул, но взгляд у него был недоверчивый, даже сомневающийся, и это было хуже всего. Если Баттерс не верит — значит, он и правда ведёт себя подозрительно. Когда они наконец разошлись по комнатам, Твик лёг в кровать и уставился в потолок. Сон не шёл. В голове снова и снова всплывали буквы, аккуратные и спокойные. 12 часов. Астрономическая башня. Если он не приду — станет легче? Или хуже? Ответ был очевиден, и от этого становилось только страшнее.

***

Ночь наступила мучительно медленно, и их комната погрузилась в тишину не сразу. Твик лежал в кровати, совсем не двигаясь, глядя в потолок и считая секунды между вдохами Кенни. Сначала дыхание было рваным, потом выровнялось, стало куда глубже и тяжелее. Где-то рядом Баттерс тихо сопел, иногда переворачиваясь во сне и шурша своим одеялом. Эти звуки — такие привычные и такие безопасные — тянули назад куда сильнее любых страхов. — Если я сейчас встану, всё станет по-настоящему, — подумал Твик. — Если останусь — утром буду ненавидеть себя. Он зажмурился, досчитал до пяти — и резко сел. Кровать под ним тихо скрипнула, и сердце тут же ухнуло куда-то в пятки. Твик замер, боясь даже дышать, напряжённо вслушиваясь в темноту. Ничего. Храп Кенни не прекратился, Баттерс не пошевелился. Он осторожно опустил ноги на холодный каменный пол, и этот холод мгновенно пробрался вверх по ступням, отрезвляя. Твик поморщился, но это даже помогло — голова стала чуть яснее. Он нащупал заранее приготовленную мантию, аккуратно сложенную на спинке стула, и медленно накинул её на плечи, стараясь не задеть ничего лишнего — каждое движение и так казалось ему слишком громким. Дверь открылась с едва слышным скрипом, от которого Твик снова вздрогнул. Он замер на пороге, будто ещё надеялся, что кто-то его окликнет, остановит, даст хоть малейший повод вернуться. Но никто его не остановил. Коридор встретил его прохладой и пустотой. Ночью Хогвартс был другим — стены словно бы наблюдали за ним, запоминали, проверяли, достоин ли он идти дальше. Факелы горели ярко, даже не колыхаясь, отбрасывая длинные тени, которые тянулись по полу и цеплялись за ноги. — Вернись, — шептала каждая тень. — Иди, — тянуло что-то внутри. Твик шёл медленно, почти прижимаясь к стене. Мантия тихо шуршала при каждом его шаге, и ему казалось, что этот звук слышно на весь замок. Он вздрагивал от каждого шороха, отдалённого скрипа замка, даже от собственного дыхания. — Это глупо, — твердил он себе. — Ты же не первокурсник. Ты знаешь дорогу. Но знание не отменяло страха. На повороте он остановился, аккуратно выглядывая из-за угла, прежде чем шагнуть дальше. Коридор был пуст. Всё равно он подождал ещё несколько секунд — просто чтобы убедиться. Лестницы вели то вверх, то вниз, то в стороны, и каждая казалась ему неправильной. Твик выбирал путь осторожно, проверяя ориентиры: тот старинный витраж с барсуком, ту трещину в стене, тот старый жуткий гобелен с выцветшим гербом. Одна из лестниц тихо заскрежетала, меняя положение. Твик вздрогнул так резко, что едва не оступился. Сердце бешено заколотилось, ладони вспотели. Он крепко прижался к перилам, пережидая, пока движение не закончится, и только потом продолжил путь, чувствуя, как дрожь расползается по всему телу. — Я же могу вернуться, — мелькнула мысль. — Прямо сейчас. Он даже сделал шаг назад, но тут же остановился — перед глазами всплыло лицо Крейга. Твик глубоко вдохнул и пошёл дальше. Чем выше он поднимался, тем тише становилось. Шаги были глуше, воздух — холоднее, а стены словно постепенно сжимались вокруг него. Он чувствовал это телом, каждым нервом, и всё же упорно продолжал идти. Когда в дальней части коридора наконец показалась дверь, ведущая к Астрономической башне, он остановился. Рука замерла на полпути. — Ещё можно уйти. Мысль была слабой, почти неубедительной. — Привет, — голос раздался слишком близко. Твик пискнул, дёрнулся и едва ли не вскрикнул вслух, успев в последний момент зажать рот ладонями. — Тише, — шепнул Крейг у самого его уха. — Ты что, решил разбудить весь замок? Он медленно обернулся. Крейг стоял так близко, что между ними почти не было и граммулечки воздуха. В полумраке его лицо казалось другим — куда мягче и живее обычного. Глаза отражали свет факелов, и от этого они становились почти тёплыми. — Т-ты… — Твик сглотнул. — Ты меня напугал. — Заметно, — хмыкнул Крейг. — Я уж думал, ты передумаешь. — Я… — Твик выдохнул. — Я почти. Крейг протянул руку. — Но не передумал. Твик посмотрел на ладонь, потом — на Крейга. Пальцы сомкнулись. Тепло. Надёжно. — Пошли, — тихо сказал Крейг. — Мы почти у цели. Под покровом ночи абсолютно пустая Астрономическая башня ночью была совсем другой. Она совершенно не казалась такой дружелюбной, но крепко сжатая в Крейговской ладони рука словно бы испускала сияние, создающее невидимый человеческому глазу щит, что укрывал их от любой темной сущности, что жадно выглядывала из-за угла в надежде добраться до молодой горячей крови. Камни под ногами всё ещё хранили дневное тепло, а ветер, забравшийся под самый купол, тихо гудел, будто перешёптывался сам с собой. Где-то далеко внизу мерцали огоньки Хогвартса, но здесь, наверху, мир будто обрывался. — Мы почти пришли. — Крейг вывел его из задумчивого состояния, поворачивая в сторону крутой винтовой лестницы, что вела куда-то под самый купол башни. — Смотри под ноги, трусишка. — Я не трусишка! — запротестовал Твик, слегка повышая тон. — Е-если бы так боялся, то никуда бы с тобой не пошёл, магл тебя дери! Крейг лишь как-то довольно хмыкнул и крепче сжал его ладонь. Твик ступал осторожно, вжимаясь плечом в стену, будто та могла защитить его от всего сразу: от высоты, от темноты, от собственных мыслей. Пальцы Крейга были тёплыми — слишком тёплыми для такого холодного места — и это сбивало с толку сильнее всего. Он шёл за ним, почти не думая о том, куда именно. Просто доверял. — Осторожно, тут ступенька кривая. — Я… я вижу, — пробормотал Твик, едва не спотыкаясь именно на ней. — Не слепой. Крейг фыркнул. — Конечно видишь. — Я не боюсь, — тут же выпалил Твик, словно это было делом чести. — Просто… ну… здесь высоко. И темно. И… — он замялся. — Ладно, я боюсь, но точно не тебя! — Утешил, — тихо усмехнулся Крейг и слегка потянул его за руку, помогая удержать равновесие. Лестница закончилась внезапно. Они вышли под самый купол — и Твик замер. Небо здесь было ближе. Настолько, что казалось — протяни руку, и дотронешься. Звёзды рассыпались над ними густо, ярко, ни облаков, ни дымки — чистая, идеальная ночь. Посреди площадки стоял телескоп. Учебный, знакомый — Твик видел его десятки раз. Но сейчас он выглядел иначе, словно ждал именно его. — Ты… — Твик сглотнул. — Ты притащил его сюда сам? — Угу, — коротко ответил Крейг. — Он тяжёлый. И очень пыльный. Но ты же говорил, что сегодня хорошая ночь. Твик моргнул. — Я… говорил? — Ещё в Хогсмиде, — пожал плечами Крейг, будто это ничего не значило. — Ты вроде говорил, что такие ночи редкие, когда всё видно нормально. Сердце Твика болезненно сжалось. Он запомнил. Они стояли напротив друг друга, не зная, куда деть руки, да и вообще куда деть себя. Крейг первым нарушил тишину, кивнув на телескоп. — Смотри. Твик наклонился к окуляру. Холодный металл коснулся лба, и мир сузился до одного-единственного круга. — Вау… — выдохнул он. — Сегодня правда идеально. — Что там? — спросил Крейг, наклоняясь ближе, пожалуй, слишком близко. Его плечо почти касалось плеча Твика, и тот чувствовал это всем телом. — Сириус, — прошептал он. — Вон там. Самая яркая точка. Он… — Твик запнулся, но продолжил, — он в системе Большого Пса. Самая яркая звезда на ночном небе. На самом деле их там две, просто вторую почти не видно. — Ты это сейчас из головы выдал? — тихо спросил Крейг. Твик кивнул, не отрываясь от телескопа. — Ну, я… много читал. — Заметно, — присвистнул Крейг. — Я бы на твоём месте уже перепутал Сириус вон с тем фонарём над соседней башней. Твик нервно улыбнулся. — Он ещё и… — он замялся, — его название значит «палящий». И… ну… — он глубоко вдохнул, отстраняясь от телескопа и поворачиваясь к Крейгу. — Я вообще-то специально всё это учил. Крейг удивлённо поднял брови. — Специально? Слова комом застряли в горле, но если он сейчас промолчит — тогда в чём вообще был смысл сюда приходить? — Да, — выдохнул Твик. — Я… я хотел, чтобы у нас была тема для разговора. Чтобы… ну… — он сжал пальцы в кулак. — Чтобы не выглядеть совсем идиотом. Чтобы… ну… чтобы с тобой поговорить. Тишина стала густой. Крейг смотрел на него долго. Слишком долго. Потом резко отвернулся, глядя на небо. — Дурак, — сказал он почти беззвучно. Твик замер, готовый услышать всё, что угодно. — Это… плохо? — осторожно спросил он. Крейг выдохнул, проводя рукой по лицу. — Нет, — буркнул он. — Это… — он замолчал, подбирая слова. — Это, ну, слишком. — Слишком? — сердце Твика снова подпрыгнуло к горлу. — Слишком ты, — наконец сказал Крейг. — Ты вообще понимаешь, что делаешь? — Н-нет, — честно признался ему Твик. Крейг усмехнулся. И лишь на мгновение, но Твик готов был поклясться — красный румянец на кончиках его ушей промелькнул у его глаз. Лёгкий. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило. — Ты же мог просто поговорить со мной, — сказал Крейг куда тише. — Не нужно было ради этого тратить всё лето на дурацкие звёзды. — Ну, видимо, я не умею просто, — прошептал Твик. — У меня либо так, либо никак. Крейг снова посмотрел на него, но уже явно иначе — не холодно, не отстранённо. — Значит, будем учиться, — сказал он, и протянул ему руку. — Пойдём, покажешь мне ещё что-нибудь, раз уж ты всё лето так старался. Твик осторожно вложил свою ладонь в его — всё было не зря. Он едва заметил, как разговор с Крейгом убаюкивал его тревогу. Слова, которые казались недоступными весь день, наконец легко ложились на язык. Твик рассказывал о других звёздах, о том, сколько книг смог прочесть за лето, и как тщательно старался подготовиться, что даже стал грозой № 1 у всех местных лавок старьёвщиков. Крейг слушал, иногда тихо хихикая, удивляясь, насколько он оказался внимательным. И в этот момент Твик впервые за весь день понял, что паранойя была не совсем напрасной. Он наконец расслабился, глубоко вдыхая, и мир вокруг снова стал казаться родным и безопасным. Только мелькнувшая на верхней ступени лестницы светлая макушка вырвала из этого ощущения полной невесомости короткую нотку тревоги. Твик не успел разглядеть ни лица, ни деталей — и, честно говоря, не успел бы даже оглянуться, настолько был поглощён этим долгожданным диалогом с Крейгом. Макушка принадлежала Баттерсу, который тихо прижался к стене лестницы, чтобы просто убедиться, что с ним всё в порядке — без лишнего шума, без стороннего вмешательства, лишь наблюдая.