Дороже золота

      И дернул же его черт пойти в тайгу одному. Погода менялась, как настроение у юноши в пубертате: Пашу уже полило дождем, погрело солнцем, он успел съехать на заднице со склона по мокрой траве прямиком в грязь, неудачно поскользнувшись, благодаря чему вымок до трусов и начал мерзнуть. Солнце скрылось так же быстро, как и выглянуло из-за туч, которые давили теперь плотной массой, словно бетонный потолок, и в висках у Паши болело. Он был голоден, хотел пить и уже здорово вымотался: прошло несколько часов с того момента, как Генка заявил ему, что людей нет и не предвидится, поэтому отправлять за бандитами некого, на что Паша спокойно ответил «пойду прогуляюсь», застегнул куртку и был таков, о чем жалел теперь. Первое правило одиночных походов куда и за кем угодно — не ходить в одиночные походы, тем более в горы, и Паша всё больше убеждался, что в здешней местности ищейка из него никакая. Последний час он не видел ни единого следа или отпечатка, способного подсказать, в какую сторону преступники понесли золото, но не был намерен сдаваться так быстро, поэтому пёр вперед исключительно на собственном упрямстве — и с надеждой успеть найти укрытие до того, как нависшая над ним свинцовая туча разразится грозой.       — Ты что здесь забыл, боец? — догнало Пашу в спину, когда он примерялся, как бы так перепрыгнуть широкий ручей, не зачерпнув при этом лишней воды в уже хлюпающие ботинки. От внезапного хрипловатого голоса и таких знакомых слов, произнесенных с похожей интонацией, сердце у Паши пропустило удар, но рука все равно потянулась за пояс к отсутствующей кобуре — ствол был опрометчиво заперт в оружейке в Главке. Паша медленно обернулся, чтобы увидеть невысокого седовласого мужика, в камуфляжной куртке и переделанной плечевой системе поверх, с рюкзаком и старым ружьем за спиной. Разумеется, это был не Семенчук, никакого внешнего сходства, но у Паши все равно дыхание перехватило, и он откашлялся, прежде чем спросить:       — Преступников ищу, четверых, с рюкзаками. Может быть, вы видели кого? — сам Паша отчаянно заморгал, сгоняя наваждение. На секунду, всего на секунду ему показалось…       — Вижу, что гроза идет, здесь опасно оставаться, — мужик ткнул пальцем в тучу, уже темную едва ли не до черноты и чуть грохочущую вдалеке.       — Мне дальше надо идти, если они до воды дойдут, я их упущу, — покачал головой Паша и хотел было вернуться к форсированию ручья, но вмиг оказался пойман крепкой рукой за воротник, как шкодливый щенок.       — Сгинешь, дурень, одет ты плохо, местность не знаешь, — мужик цепко смотрел Паше глаза в глаза, не позволяя отвернуться, заставлял слушать: — Думаешь, шутка — в горах бродить в грозу? Ты ж городской, еще и сыщик, вот и подумай маленько. Все Пашины мысли были преимущественно нецензурными. С одной стороны, ему хотелось вывернуться из чужой хватки, буркнуть «сам разберусь» и пойти дальше, но Паша с долей разочарования четко понимал: он уже потерял след и практически заблудился, и всем нутром сейчас ощущал: его отводят от большой беды. Принятое решение, очевидно, отразилось на Пашином лице, и его нечаянный знакомец сухо кивнул, пробормотав:       — Вот и молодец. Вниз спустимся, там машина моя, вернемся в город. Звать-то тебя как, боец?       — Павел. А вас? — Паша спохватился в последний момент, мысленно уже начав терзать самого себя из-за проваленных поисков.       — Глеб Иванович я, можно дядя Глеб, — представился мужик. — Шибче пойдем, мокнуть неохота. И сам пошел вперед с такой прытью, которую сложно было ожидать от старика: Паше пришлось срочно набирать темп, практически переходя на бег. Глеб Иванович ступал уверенно, знал все ямки и выступающие корни, и передвигался гораздо легче Паши, оскальзывающегося на мокрой глине и траве. Времени запоминать дорогу у него не было, Паша старался смотреть себе под ноги, чтобы нигде снова не упасть, но с каждым шагом все больше уверялся, что сам вряд ли смог бы выбраться. Вниз его вели длинными тропами, все деревья вокруг казались совершенно одинаковыми, на горизонте неизменно были горы, и Паша чуть вздрогнул даже, когда вышел следом за своим провожатым к накатанной дороге и проржавевшему УАЗу, появившемуся словно из ниоткуда ровно в тот момент, когда туча все-таки решила разразиться первыми дождевыми каплями. Глеб Иванович резво запрыгнул на водительское место и распахнул другую дверь для Паши со словами:       — Брезент сзади возьми, подстели, машину не пачкай, — и Паша послушно заглянул на пассажирские сиденья, откуда добыл себе целый брезентовый дождик, чтобы уж точно не марать обивку, и завернулся в него, прежде чем взгромоздился на кресло возле водителя. Паша едва успел закрыть за собой дверь, как УАЗ с яростным лязгом завелся и тронулся с места, дребезжа, кажется, каждым своим винтиком. Паша частенько игнорировал ремень безопасности, если не сидел за рулем, но сейчас пристегнулся сам, чтобы его еще ненароком не катапультировало. Глеб Иванович только хмыкнул, скосив глаза на Пашу, и потянулся куда-то себе под ноги, вытащив пару резиновых сапог с мягким войлочным носком внутри.       — Переобуйся, теплее станет, — велел он, и Паше пришлось проявить определенную гибкость и сноровку, чтобы сбросить свои перемазанные мокрые городские ботинки и не менее вымокшие носки и засунуть ноги в сапоги. Снаружи тем временем накрапывающий дождь превратился в ливень, дворники с трудом справлялись, и Паша подозревал, что они сейчас ехали только потому, что Глеб Иванович знал эту дорогу, как свои пять пальцев. Видимость была совершенно отвратительной, повороты возникали словно сами по себе, но что Паша вообще знал о дорогах в тайге, среди гор? Примерно столько же, сколько о квантовой физике — что-то слышал, но ничего не понимал и не мог сейчас контролировать. От этой мысли Паше почему-то стало спокойнее на душе, его начало клонить в сон, несмотря на все ухабы и неровности дороги, и разошедшуюся непогоду. Рядом с опытным водителем, в тепле, после целого дня на ногах салон древней машины казался если не раем, то хотя бы чистилищем, и все переживания отступили, поддавшись накатывающей дремоте. Упустил преступников — хреново, конечно, но что сделаешь, Паша один такой дурак, с голыми руками полез в горы за бандитами. Генка вообще никого отправлять не собирался, а Паша тут сбоку припёка, ему и высказать-то никто ничего не сможет, командированный сотрудник как-никак. Михайлов тоже не стал бы зверствовать, он первым наподдал бы Паше, узнав, куда тот поперся в одиночку. Переживать было, по сути, не о чем, и Паша бессовестно дрых до самого Минусинска, едва осознавая, где они вообще едут, пока Глеб Иванович не пихнул его в бок. Паша едва смог разлепить глаза, ничего сперва не соображая, но свет фонарей мигом подсказал, что они уже в городе, УАЗ ехал гораздо медленнее, пока справа не мелькнула заливаемая дождем табличка «Котельный пр-д, 20», местная управа, и машина остановилась, скрежетнув всеми деталями сразу. Паша кое-как отстегнул ремень безопасности и протянул ладонь Глебу Ивановичу для рукопожатия.       — Спасибо вам огромное, очень выручили, — и Паша на миг завис, когда Глеб Иванович кривовато улыбнулся половиной рта, Семенчук делал точно так же, если очень уставал.       — Было бы за что благодарить, боец, — Глеб Иванович кивнул в сторону дверей управы. — Иди, сапоги потом Гене Шишкину оставишь, я все равно к нему на неделе собирался в гости заехать. Бывай, боец. Меньше всего Паше хотелось выскакивать под проливной дождь из нутра машины, он очень отчетливо понимал, что сейчас больше всего хотел бы остаться с новым знакомым, просто посидеть рядом, ощущая то же спокойствие и уверенность, которое всегда исходило от Сергея Борисовича. Паша продолжал скорбеть по нему, уже чуть меньше, но в такие моменты тоска усиливалась до невыносимой. Глеб Иванович что-то, видимо, почувствовал и хлопнул Пашу по плечу со словами:       — Нос не вешай, боец, всё образумится. Иди, тебя ждут. Только поэтому Паша все-таки выбрался на улицу и простоял на краю дороги, глядя вслед УАЗу, пока его не закрыло стеной дождя, который поливал и Пашу, окончательно смирившегося, что будет, судя по всему, мокнуть до самого возвращения в Петербург — а потом продолжит эпопею уже в родном городе. В управу Паша зашел с мыслями о том, как сейчас отчитается Генке, что совершенно бесполезно шлялся по тайге и чуть не потерялся там, и попросит подбросить его до гостиницы, к горячему душу и ужину с каплей чего-нибудь горячительного, но сразу за дверью его встретила будка дежурного и допотопный старый турникет. Паша показал свое удостоверение, запакованное в специальный чехол, благодаря которому и пережило дождь, не разбухнув и не поплыв, но дежурный не успел даже набрать Гену по внутреннему номеру: Паша увидел его наверху дальней лестницы, и Гена, поймав Пашин взгляд, вытаращил глаза и резво спустился вниз, перепрыгивая через ступеньки. Пока он спешил от лестницы к дверям, Паша успел оглядеть себя: грязного, мокрого, в резиновых сапогах и с ботинками в руках. В просторном светлом коридоре он чувствовал себя нищим, ненароком угодившим в богатые покои, но Гену нисколько не смутил Пашин вид: он велел пропустить его через турникет и торопливо осмотрел.       — Живой, молодец, вернулся, — Гена хлопнул Пашу прямо по замызганному плечу, не боясь испачкать ладонь, но вот во взгляде его не было ни капли облегчения. Паша хотел было начать оправдываться, что не подвизался бегать по тайге за бандитами, но следующий вопрос заставил его подавиться словами. — Друг твой до тебя не добрался да?       — В смысле, «друг»? — Паше захотелось пощупать Генин лоб на предмет температуры.       — Фомин Алексей Леонидович, знаешь такого? — поинтересовался Гена, и Паша глухо выругался сквозь стиснутые зубы. Не было печали… Но Генка продолжил: — Паш, меня же документы не обманывают, кличка у твоего друга Фома, да? Тот самый?       — Да, он. Что он здесь делал, не сказал? — перебил Паша, не позволяя Гене трепаться дальше не по теме. Гена судорожно выдохнул и продолжил:       — К нашему бизнесмену приезжал, Дорохову Вячеславу Павловичу, общий язык они не нашли, и, как я понял, друга твоего там еще и избили. Мои парни его остановили на трассе, он ехал на машине самого Дорохова. Потребовал начальство, я и приехал.       — А дальше? — Пашу неминуемо начал раздражать несвязный трёп, но он старался при этом подавить поднимающийся в груди острый страх.       — Услышал, что он второй питерский, спросил, кто первый. Узнал, что ты, и поинтересовался, куда ты там полез, — теперь Гена выглядел виноватым.       — Чего?! — Пашины брови преодолели мыслимые и немыслимые барьеры и со лба норовили переползти в воздух. — И ты сказал? Ты как его в горы пустил?       — Паш, я ему нянька по-твоему? — немедленно возмутился Гена, привычно повысив голос до зычного «командирского», как иногда делал Михайлов, оправдываясь. — Он у меня разрешение не спрашивал, точно так же, как и ты, следом за тобой пошел. — И ты меня ждал всё это время? — Паше захотелось вцепиться в Гену зубами и потрясти, чтобы дошло. — Когда он ушел?       — Через час, наверное, после тебя, чуть меньше, может. И я тебе сказал уже, мне армию поднимать по горам бегать за бандитами? У меня людей столько нет! — Генка завел старую шарманку, но это уже мало интересовало Пашу. Если Фома его не нашел и обратно тоже не вернулся, вариантов того, что с ним могло случиться, было много, и все безрадостные. Леху совершенно точно надо было идти искать — и, скорее всего, спасать, поэтому Паша огрызнулся:       — Нужна мне твоя армия, деятель! — огрызнулся Паша. — Снаряжение и одежду найдешь? Пойду за ним, раз ты руки умываешь.       — Ты не дойдешь сейчас, — Гена смотрел на него побитой собакой, словно лично отвечал за погоду. — По прогнозу гроза сильная, но относительно короткая, часа через три закончится. Мы как раз тебя соберем.       — Какие три часа, ты сдурел? — Паша сердцем чувствовал: дело плохо, он очень нужен Фоме, находящемуся сейчас под ливнем и грозой в тайге, но Гена покачал головой:       — Паш, у тебя нет подготовки, чтобы по темноте и в ливень по горам шляться. Другу своему ты точно не поможешь. Светать будет в половину шестого, к этому времени отвезу тебя на то же место, откуда вы оба ушли.       — Половину чего?! Сейчас сколько времени? — Паша был уверен, что пробродил часа три, но Гена глянул в телефон и развернул экран к Паше: час семнадцать. Ночи. Этого никак не могло быть, с Глебом Ивановичем они доехали относительно быстро, и Паша сказал это Гене, который выпучил глаза:       — С кем? Глебом Ивановичем? И ты туда же? Скажи еще, сапоги его! — Паша растерянно кивнул, но Гена только отмахнулся. — Семёнов, не дури мне голову, без тебя желающих много. Пойдем, найду тебе во что переодеться. Паша обязательно выпытал бы у него, что все это значит, но мысли оказались заняты Фомой: разумеется, он пошел следом, не мог не пойти, но Паше повезло наткнуться на местного жителя, хорошо знающего тайгу, а Леше, очевидно, не повезло. Пашу пробирало тревогой до самых костей, пока он отмывался под хрипящим душем, плюющимся кипятком: в соседнем с управой здании был ведомственный спортзал для сдачи нормативов. Шмотки для Паши Гена тоже нашел: камуфляжный костюм — КЛМ Паша узнавал издалека, и даже чистые трусы ему добыли, вот об их происхождении Паша ничего знать не хотел, но его собственные были мокрые до нитки, и выбирать не приходилось. Штаны быть чуть длинноваты, но бегать в них по горам в любом случае было бы удобнее, чем в джинсах, в которых Паша изначально был, и их теперь легче было сжечь, чем отстирать суровую сибирскую грязь. Поесть Паше притащили в пластиковом судке, явно подрезав его у кого-то из дежурящих сотрудников, но Паша в последний раз что-то ел ещё в самолете и на еду накинулся, стараясь не слишком громко чавкать. Он был голоден — и одновременно желудок скручивало от одной мысли, что он сидит здесь в тепле, а где-то там Фома пережидает ливень, хорошо еще, если не под открытым небом. Паша усилием гнал дурное предчувствие: пусть у Лёхи будет девять жизней, и эта не окажется последней. Под лупящий в окна дождь Паша спустился вместе с Геной на склад в подвале, где они распотрошили пару ящиков.       — Так, смотри, аптечка. Боюсь, она пригодится, — Гена тяжело поставил на стол внушительный красный баул с белым крестом. Паша шикнул «не каркай», но умом понимал: аптечка либо понадобится со стопроцентной вероятностью, либо не потребуется вовсе. Думать о таком было страшно, и Паша постарался отвлечься на сбор рюкзака. На своем горбу ему нужно было нести только самое необходимое, чтобы иметь возможность быстро передвигаться, а не плестись под огромной торбой, поэтому список был невелик, однако Генка расщедрился и вытащил откуда-то с дальней полки запакованный телефон.       — Это спутниковый, ты пользоваться умеешь? — и не отдал, пока Паша не отобрал коробку сам и не выдернул телефон, чтобы убедиться в его работоспособности. Гена наблюдал исподлобья и сухо бросил: — От сердце отрываю, чтобы вернул в целости и сохранности. О том, что Фому тоже надо вернуть, живым и здоровым, Гена не стал говорить, понимая, что Паша просто двинул бы ему по зубам. Генка о своей шкуре беспокоился, за обычного бандита никто впрягаться не будет, но где обычный — и где Фома: целый смотрящий по северной столице! За него спросят, и спросят так, что Минусинск умоется кровью: братва горой стояла за Фому, и разбираться, кто там кого и куда отпустил, ни один из авторитетов не будет. Поэтому от Паши зависела теперь не только жизнь Фомы, но и возможная война между регионами — на которую, Паша вдруг понял, ему будет глубоко наплевать, если в этот раз он по-настоящему потеряет Фому. Пережить очередную его смерть казалось чем-то за гранью: Паша не был готов столкнуться опять со всей болью утраты и понимать, что это из-за него. Тем более, что рядом больше не было Семенчука, вытащившего его тогда. С такими тяжелыми мыслями Паша едва дождался пяти утра, не сумев хоть немного подремать: он знал, что устал, шли вторые бессонные сутки, но даже закрыть на секунду глаза казалось преступлением. Внутри у него все скручивалось в тугую пружину, пока они с Геной ехали к тому же месту, где накануне подорвали из РПГ инкассаторскую машину. Светало довольно быстро, на небе не было ни облачка, на контрасте с бушевавшей вчера грозой, и у Паши забрезжила надежда: он никогда не был суеверным, но ясная солнечная погода почему-то вселяла уверенность — справится. Найдет и вытащит.       — Удачи, — Гена похлопал его по плечу и остался у начала тропы, а Паша пошел дальше, испытывая дежа-вю: меньше суток назад он был здесь и теперь повторял свой путь, уже не ради поимки преступников, но шел за своим самым близким человеком, без сомнений отправившимся вчера ему на помощь. Искать какие-то следы после прошедшего ливня было бесполезно, и Паша двигался больше наугад, пытаясь понять, где накануне сбился, и это оказалось куда проще делать, будучи нормально экипированным, не трясясь от холода и не скользя на каждом шагу, — кто бы мог подумать. Разгадка тайны потерянной дороги обнаружилась быстро, стоило Паше спуститься с очередной возвышенности и продраться через ёлки: там, где вчера стояли деревья, теперь лежали вырванные с корнем стволы, открывая обзор на неприметную тропу, которую Паша накануне просто не заметил, а Фома, судя по всему, оказался внимательнее. И вела она вниз, ближе к реке, в отличие от той тропинки, по которой вчера пошел Паша — он видел ее и сейчас, от чего заскрипел зубами: надо ж было додуматься забраться выше! Но жалеть было поздно, отмотать время вспять человечество пока еще не научилось, поэтому Паша проверил, что выданный ему в довесок навигатор пишет трек, облегчая обратное возвращение, и зашагал вперёд. В камуфляже, при оружии да с рюкзаком Паша последний раз был на сборах под Архангельском пару лет назад, откомандировали показать пример молодежи, и он сейчас все отдал бы, чтобы демонстрировать мастерство прыщавым юношам с проклюнувшимся пухом на лице, а не пробираться в тайге, надеясь успеть увидеть Фому живым и вывести его отсюда. Кто-то свыше очевидно посмеялся над его надеждами, и первый обнаруженный человек оказался трупом посреди ручья. Паша обзавелся новыми прядями седых волос, пока очищал лицо мертвеца от грязи. В воде он явно не только что оказался, его здорово завалило ветками, сломанными грозовым ветром, и залило взбаламученной водой пополам с песком. Паша скрипнул зубами от одной мысли, что в любой момент он может точно так же найти Фому. Надо было торопиться и при этом не убиться в процессе: у найденного убитого совершенно точно была сломана нога, деформированные кости голени нельзя было не заметить, поэтому ручей Паша пересек осторожно, порадовавшись, что в выданные Генкой берцы трудно было зачерпнуть воду через верх. С сухими ногами и тяжелыми мыслями Паша шел дальше, стараясь оставаться на тропинке, которую здорово размыло, но направление движения все еще угадывалось. Вместе с поднимающимся солнцем проснулись и насекомые, Паша в итоге надел капюшон поверх полевой кепки, иначе настырные комары буквально обгладывали его шею сзади, и шел, пока не выбрался к полуразрушенной постройке: не то сараю, не то какой-то непонятной развалюхе, и чуть поодаль увидел сначала рюкзаки с золотом, явно пролежавшие всю ночь под непрекращающейся грозой. Возле угадывающегося костровища был труп очередного бандита, темная футболка на котором вымокла и от дождевой воды, и от крови из двух пулевых ранений в грудь. Третье тело низкорослого крепыша лежало чуть поодаль, Паша подошел ближе и сморщился: смертельной стала пуля, угодившая в лицо и изуродовавшая его до неузнаваемости, но на теле у него были и ножевые раны — нанесенные уверенной, подготовленной рукой. Паша заозирался по сторонам: между кустами была тропа, скорее созданная животными, но ведущая вниз, и за деревьями высилось нечто не до конца развалившееся, что могло быть сторожкой охотника или когда-то жилым домом. Уцелела только часть крыши и стен, но Паша отчетливо вдруг увидел сквозь щели какое-то слабое движение. Все его нутро требовало бежать туда, но разум пересилил первый глупый порыв, и Паша осторожно начал спускаться по тропе, стараясь лишний раз не шуметь — однако, уже подойдя ближе, ясно услышал щелчок снимаемого с предохранителя пистолета.       — Фома, свои! — Паша закричал, вслепую, надеясь. — Не подстрелите! Сердце у него колотилось где-то в горле, пока он обходил очередное поваленное дерево и одну из упавших стен сторожки, и пропустило удар, когда Паша увидел Фому — живого. Он полусидел с пистолетом в левой руке, облокотившись на груду сломанных досок, в камуфляжной куртке поверх пиджака, снятой, видимо, с мертвеца, судя по отверстиям в ткани и темно-багровым пятнам на ней. Лицо у Фомы тоже было в засохшей крови, как и плотная повязка на лбу, неровно наложенная, но Пашу больше напрягло, что Леша прижимал к телу правую руку и явно боялся лишний раз пошевелиться.       — Здоро́во, Паш, — Фома совсем чуть-чуть приподнял уголки губ, его голос соответствовал заметно бледному даже под слоем крови лицу, но глаза вспыхнули чистейшей радостью, а пальцы, стиснувшие пистолет, разжались.       — Здоро́во, — эхом ответил Паша и длинно выдохнул в безумном облегчении — хотя бы часть опасений не оправдалась. Он шагнул ближе и присел на колени возле Фомы, совершенно измученного и определенно потерявшего приличное количество крови. Паше вдруг стало чудовищно стыдно: это все случилось по его вине, но долго грызть себя ему не позволил голос справа:       — Ты — Паша Семенов, серьезно? — заставивший Пашу обернуться. На радостях он даже не заметил, что они с Фомой не одни: возле другой стены сидел молодой парень в камуфляже, с мелкими чертами лица, со ссаженной щекой и скулой, и светлыми вьющимися волосами, выбивающимися из-под балаклавы, надетой на макушку как шапка. Правая его нога была в импровизированной кривоватой шине из тех же досок, которые остались от стен. А потом до Паши дошло, кто это: бандит, устроивший взрыв машины в Петербурге, его лицо было на записях с камер видеонаблюдения. Паша даже подумать не успел, тело среагировало быстрее, инстинктивно дергая рукой за пистолетом, заботливо выданным Геной вместе с кобурой и тремя запасными обоймами.       — Тихо-тихо, — Фома удержал Пашу за локоть, не позволяя достать оружие, и даже от такого относительно небольшого усилия хрипнул от боли, поморщился. — Он всё осознал, готов сотрудничать.       — Звать-то тебя как? — зачем-то поинтересовался Паша, не убирая ладонь с кобуры.       — Енисей, — вяло отозвался тот. Выглядел он ничуть не лучше Фомы.       — Что, и по паспорту тоже? — не язвить Паша даже сейчас не мог, натура такая.       — Паш, отстань от человека, — попросил Фома. — Енисей так Енисей, документы у него твои коллеги будут проверять. Паше, по факту, было наплевать: хоть Иртыш, Дон или Амур, главное, чтобы не выкинул какой-нибудь фортель, но со сломанной ногой это было бы затруднительно — и, в первую очередь, Фоме нужна была помощь. Поэтому Паша торопливо снял рюкзак, с глуховатым стоном разминая занемевшую от непривычного таскания чего-либо спину, и вытащил аптечку.       — Вот это у тебя запас, — Фома даже присвистнул, разглядывая все это упакованное добро.       — А то, — у Паши даже комплект лестничных шин был, который, как выяснилось, сейчас оказался жизненно необходим. — У вас бинты вообще откуда?       — Да я аптечку из машины прихватил, — Фома кивнул на маленькую красную коробку, в которой остался только одинокий воздуховод. — В последний момент подумал — вдруг пригодится. Паша кивнул и начал очень осторожно осматривать Фому, с каждой секундой всё больше благодаря всех богов, в которых не верил, что у Лёхи была эта аптечка. Иначе Паша пришел бы к двум трупам и шестидесяти килограммам золота. Раны у Фомы были паршивые: одна пуля сидела в плече, перебив кость, рука была деформирована и едва функционировала. Бок справа у него тоже был прострелен, но навылет, повязка сбилась и продолжала промокать. Получше выглядела только голова, там была ножевая рана: один из убитых бандитов — Ракета — полоснул ножом, но плотно намотанного бинта хватило для остановки кровотечения. В остальном дела оказались совсем не хороши, им нужно было как можно скорее выбираться к цивилизации и, прежде всего, хорошим врачам. Интуиция не подвела Гену, и Пашу экипировали не как солдата, а больше в качестве полевого фельдшера, с расчетом на самое непредсказуемое развитие событий: аптечка была самой тяжелой из всего снаряжения, но сейчас жизненно необходимой. Паша вытащил пластиковый кейс с ампулами: шприц-тюбик с обезболивающим оказался один, и между Фомой и Енисеем выбор был очевиден, но Леха решительно отказался от укола, безмолвно указав взглядом на Енисея. Паша хотел было заспорить, его меньше всего интересовало, что там болит у этого гада, но колоть Фому против его воли не стал, из-за чего перевязка превратилась в мучение. Нормальную шину на Лешино плечо Паша накладывал, едва сдерживаясь, чтобы не зажмуриться и не видеть, как ему больно: Фома вцепился зубами в собственную здоровую ладонь, едва сдерживая крик и еще сильнее белея лицом под цвет повязок. Паша боялся — не выдержит, потеряет сознание, но Фома только смаргивал слезы и терпел, пока его рука не оказалась хорошо зафиксирована и подвешена на перевязь. Сквозная рана на его боку выглядела совсем не хорошо, и Паша закрыл входное и выходное отверстия из перевязочных пакетов, туго забинтовал поверх, бормоча «тихо-тихо, всё, закончили» в ответ на болезненный стон Фомы, все же прорвавшийся сквозь зубы. Дорожки слез на окровавленном его лице выглядели жутко, Фома дрожал: одежда у него была мокрой от дождя и крови, для марш-броска по тайге и горам он был готов примерно так же, как и Паша несколько часов назад — никак. И ведь все равно пошел! Паше хотелось назвать его дураком, а себя — идиотом, но для самокопания было не время. Положение оставалось хреновым: даже такой непросвещенный в медицине Паша знал про сепсис и прочие последствия пулевых ран, да и крови оба потеряли прилично. При этом Фома еще держался — зубами за воздух буквально, но Енисей периодически выпадал из реальности, словно теряя сознание на пару секунд, но недоверчиво уставился на Пашу, когда тот перешел к нему со всеми бинтами и скрутил колпачок со шприц-ручки, собираясь уколоть анальгетик Енисею, но тот вдруг вскинулся.       — Это еще что? — он с опаской уставился на шприц. — Добить решил? — Если б я хотел тебя завалить, то сделал бы это сразу, — сорвался Паша, мысленно проклиная всё на свете: Андрей и не подумал бы отправлять его сюда, не знай он, что у Паши друг несет службу именно в Минусинске. Поехал бы какой-нибудь Грушин или Руконогов, а им и в голову не пришло бы сунуться в горы.       — Не надо никого валить, — попросил Фома, оторвавшись от бутылки с водой, которую вытащил из Пашиного рюкзака, и такого тихого измученного голоса Паша у него не слышал, наверное, никогда. Первым порывом было забрать у Фомы пистолет, всадить пулю в башку Енисею и оставить его здесь как балласт, но Пашины принципы оказались сильнее. Единственный выживший бандит должен был ответить перед законом, поэтому Паша вколол ему обезболивающее через штаны и начал перевязку.       — Как ты вообще на них вышел? — спросил Паша, просто чтобы Фома говорил, оставался в сознании и не закрывал глаза, пока Енисей сипло охал: кроме синяков, у него было несколько ран от ножа, сломанная пулей нога — обломки костей пробили кожу, и как минимум треснувшие ребра слева. — Случайно получилось, — Фома шумно, тяжело дышал, все еще не отойдя от перевязки, то и дело запинался, но рассказал дальше. Вчера он проблуждал здесь до вечера и попросту выскочил наперерез бандитам — их на тот момент оставалось трое: Фома убил двоих — Бумера и Ракету, а с Енисеем они сцепились, уже будучи ранеными, и каким-то чудом не завалили друг друга, но куда-то идти, а уж тем более что-то нести, уже не смогли. Увидели эту постройку и решили остаться здесь, чтобы не пережидать грозу на открытой поляне, кое-как перевязали друг друга, но к тому моменту, как ливень прошел, оказались неспособны идти дальше — и были готовы умереть здесь. Фома не сказал этого, но Паша логично додумал. Им всем чудовищно повезло, но ничего еще не закончилось.       — Куда вы должны были привезти золото? — спросил Паша у Енисея, хлопнув его перед этим по щеке, и заставил сфокусироваться на карте, которую тоже положил Гена. Енисей ткнул подрагивающей рукой в точку на бумаге.       — Здесь не очень далеко, чуть дальше по склону спуститься, и там река, лодка уже готовая стоит, — выговорил он, уже слегка уплывая от действия обезболивающего. — Вода спокойная, доберемся. Лодка с мотором, даже грести не надо.       — Паша, — хрипло позвал Фома и бросил ему в руки телефон, который выдернул из рюкзака. — Свяжись со своими, чтобы нас там встретили. Фома начал нехорошо сереть, и кнопки на спутниковой трубке Паша нажимал, стараясь скрыть подрагивающие пальцы. Гена ответил почти сразу.       — Паша, наконец-то, — в голосе его было облегчение пополам с беспокойством. — Что там у тебя?       — Двое раненых… И золото, — о котором Паша вспомнил только потому, что Фома это прошептал. — Запиши координаты, будем спускаться по реке. Паша диктовал, Гена в трубке шуршал бумагой.       — Принято, там вас встретим с медиками, — пообещал он, не став проговаривать вслух, что и ребят из местной управы там тоже будет полно, потому что заказчик нападения на инкассаторскую машину приедет за золотом. Чертов драгоценный металл Паша в этот день проклял: четыре мешка по пятнадцать килограмм только звучали как в меру тяжёлый груз, но после того, как последний оказался в лодке, спина и плечи у Паши отчаянно горели и просили пощады. Он с усилием вернулся обратно и сел на землю, ощущая на себе взгляд Фомы: тот молчал, но его боль Паша ощущал кожей. Сейчас он сам не имел значение, важно было вытащить Лёшу, втянутого во все это против своей воли, едва живого и каким-то чудом все еще держащегося.       — Тебя первого отведу в лодку, — решил Паша: словно можно было поступить по-другому. — А ты, — это он уже повернулся к Енисею, — Сидишь и не рыпаешься, понял? Ждешь меня.       — Куда я уйду на сломанной ноге, — вяло выговорил тот, едва шевеля языком. — Я жить хочу.       — В колонии заживешь, как с больнички выпустят, — пообещал Паша, но сгладил всю резкость своего тона, пока помогал Фоме, сипло бормотал «терпи, Лёх, только терпи», и у него сердце рвалось от каждого стона Фомы, которому даже встать на ноги было мучением, пусть Паша и попытался сделать это без рывков. Фома очень старался идти сам, но сил у него почти не было, и каждые несколько шагов он повисал всем телом на Паше, едва не падая и сдерживая рвущееся «не могу больше». Возле самой лодки у него подкосились ноги, и весь вес Фомы пришелся на Пашу, захрипевшего от тяжести, но он успел подхватить Фому и невероятным усилием горящих от боли мышц перенести его через борт. Фома застонал гораздо слабее, пока Паша устраивал его на дне лодки, подложил под голову свой рюкзак и стащил с себя куртку, которой накрыл Фому, пробормотавшего «не надо». Паша, поддавшись порыву, погладил его бережно по окровавленной щеке и пообещал:       — Сейчас я за этим схожу и вернусь, хорошо? — и Фома дотянулся до его руки, стиснув Пашины пальцы едва ли не до хруста и снова оставив на его запястье свою кровь, от чего Пашу резко затошнило, но он выговорил «я тебя вытащу, понял?» и дождался крошечного кивка, прежде чем побежал по склону вверх, за Енисеем. С момента укола анальгетика прошло чуть больше двадцати минут, и Енисея развезло так, что он в целом слабо осознавал, где находился, но хотя бы не орал, когда Паша перехватил его под руку и за бок так, чтобы большая часть веса приходилась на него, и потащил вниз по склону, особо не заботясь, за что там цепляется сломанная нога, и загрузил его в лодку, как мешок с картошкой, нещадно матерясь от усталости и от того, что дернул же его черт пойти в эти горы. Ушли бы злодеи — и попутного ветра, с Паши никто б не спросил, все шишки достались бы Генке, может и армию бы подняли. Но в их вывернутом наизнанку мире преступников задержал Фома, смотрящий по Петербургу, а не полиция Минусинска, и даже не Паша, вымотанный, с чужой кровью на руках, которыми сейчас накрыл обоих раненых брезентом, защищая от неминуемых брызг, и разобрался с лодочным мотором, заведшимся со второй попытки и такой-то матери. Сплав по реке показался Паше бесконечным: Енисей был в отключке, а Фома держался, но резко осунулся и едва-едва реагировал на Пашины попытки разговаривать с ним, перекрикивая шум мотора. Но в конце их речного пути, у самого берега, вдруг отчетливо произнес:       — Дай мне пистолет, — для надежности схватил Пашу за штанину, дальше просто не дотянулся.       — Чего?! Какой тебе пистолет? — Паша не мог так легко вырваться из чужих пальцев: Фома, несмотря на свое состояние, держал его крепко, но любое грубое Пашино движение причинило бы ему сильную боль.       — Дорохов не приедет один, а я смогу тебя прикрыть, — упрямо выговорил Фома, и в его словах был резон. Ни Гены, ни одного из его подчиненных нигде не наблюдалось, звонить ему Паша не стал, понимая — не успеют. А Фома, даже раненый, все еще оставался бойцом, о чем Паша иногда забывал. Но был абсолютно уверен, что его действительно прикроют, когда вкладывал оружие в ладонь едва живому и прилагающему все силы, чтобы оставаться в сознании, Лёше. Оставалось надеяться, что этот Вячеслав Павлович не был в курсе, кто пошел на дело вместе с Енисеем, но это предстояло проверить опытным путем. Едва ли через десять минут со склона спустился дорогой внедорожник, выпустив из своего чрева седовласого пузатого мужика и двоих парней попроще.       — А ты кто такой? — седой мужик сощурился, разглядывая Пашу, который с поднимающейся яростью понимал, что смотрит на человека, из-за которого Фома изначально приехал в Минусинск, и чьи люди избили Фому. Всем своим нутром Паша мечтал сейчас свернуть челюсть этому уроду, но сорваться было нельзя, поэтому Паша на голубом глазу выдал:       — Я Ракета. Енисей в лодке, ногу сломал на камнях.       — Золото где? — перебил его мужик. Понятное дело, бандитские травмы его мало волновали.       — Под брезентом, — Паша кивнул в сторону лодки, но случившееся дальше словно видел со стороны, вне собственного тела, настолько быстро всё произошло. Охранники Дорохова подошли к лодке, и Фома, как черт из табакерки, выбрался из-под брезента, направляя на них оружие. С горки вниз к реке съехала Генкина машина, из которой он сам чуть ли не на ходу выпрыгнул, приказывая всем поднять руки. Сам Дорохов с криком «Сдал нас, гнида?!» полез за пистолетом, но Паша оказался быстрее и заломил ему руку за спину, выкручивая плечо. Позади себя Паша услышал два выстрела и обернулся: Фома стоял в лодке с пистолетом, один из охранников уже лежал на земле, схватившись за простреленную ногу, а второму хватило ума сдаться самому, и Генкины подчиненные опера бодро паковали его в наручники. Самого Дорохова забрал Гена, и Паша глянул назад вовремя, чтобы увидеть, как Фома неловко выбрался из лодки и сразу осел на землю, завалившись на здоровое плечо. Паша оказался рядом в два прыжка, на миг подумав, что Фома отключился, но он отреагировал на движение рядом с собой. Моргнул тяжело, провел языком по обметанным губам и едва разборчиво пробормотал:       — А ты, дурак, говорил: «зачем пистолет». До Паши только тогда дошло, что Фома спас его шкуру: если не сам Дорохов его бы застрелил, то два его мордоворота точно пальнули бы в спину, и легендарный питерский мент Семёнов упокоился бы где-то в лесах Красноярского края в наскоро выкопанной могиле, а то может и в той же реке, по которой сам спустился, и Фому с Енисеем приволок. О том, что Фома бы тоже погиб, Паша постарался не думать и признался виновато:       — Дурак еще какой, — но в этот момент у Фомы, видимо, закончился внутренний ресурс, позволивший ему продержаться всё это время: с таким трудом сфокусированный на Паше взгляд поплыл, закатились глаза, оставляя белую полоску между веками, и Фома потерял сознание. Паша ругнулся одновременно с тем, как подбежавший Генка бросил:       — Следи, чтобы дышал, — а сам полез в лодку проверять пульс у Енисея.       — Я тебе сейчас послежу! — рыкнул Паша, удерживая Фому на здоровом боку: серовато-бледный и окровавленный, он казался неживым. — «Скорая» где, я ж передал, что везу раненых?       — Едет, будет скоро, нам же две бригады нужны, — развел руками Гена, и Паша выматерился в ответ. Фома в очередной раз умирал у него на руках, а он мог только смотреть, бормоча «держись, Лёх, держись», и пульс у них обоих частил: от шока, вызванного кровопотерей, — у Фомы, и от безумного стресса — у Паши, с трудом осознавшего момент, когда приехала первая «Скорая», и медики оттолкнули его от Фомы — и спустя едва ли пару минут прозвучало страшное «он не дышит, пульса тоже нет». Тогда-то Пашу заколотило: пока он долгие сорок секунд наблюдал, как грудная клетка Фомы страшно прогибается от компрессий, а его лицо закрыто маской дыхательного мешка, но его смогли вернуть, заставили измученное сердце биться. У Фомы дрогнули веки, но глаза он не открыл, и Паша дернулся было к нему, однако Гена не позволил ему подойти, его ребята помогли врачу и фельдшеру загрузить носилки в «скорую», немедленно заморгавшую «люстрой» и уехавшей под светомузыку. В этот момент Пашу перестали держать ноги, и он сел, где стоял, вытянув перед собой подрагивающие окровавленные ладони.       — Куда его повезли? — Пашин голос сорвался сначала, ему пришлось откашляться и спросить еще раз.       — У нас одна крупная больница, межрайонная, так что… — чуть рассеянно ответил Гена, наблюдавший, как его парни грузят теперь Енисея во вторую приехавшую «скорую».       — Меня подбросишь дотуда? — попросил Паша, но даже не попытался встать. Адреналин схлынул, и Паша теперь ощущал каждую ноющую клеточку своего тела, все свежие синяки и пульсирующую боль в голове. Гена присел рядом с Пашей, устроил руку на его плече и негромко заговорил, стараясь убедить:       — Что ты там делать будешь, его пока прооперируют, то да сё, часов пять точно пройдет, а то и больше. Я распоряжусь потом, чтобы тебя отвезли в больницу и там пропустили.       — Я должен быть там… — запротестовал было Паша, несмотря на усталость, однако рациональной частью разума понимал: Генка прав, сидеть под дверями в операционную не имело смысла, Пашу никто бы не пустил туда, а если — когда, поправил себя Паша, — Фома переживет операцию и окажется в реанимации, Пашу в его грязном камуфляже с пятнами крови тем более никто не допустит до пациента, как бы Гена ни старался бы договориться. Упираться было глупо, и Паша согласился дождаться другой машины, которая отвезла бы его в гостиницу, потому что ключи от своего внедорожника Гена отдал собственным подчиненным, чтобы те отвезли всех бандитов в отдел, а он сам оставался разбираться с золотом, которое должно было быть правильно транспортировано во избежание очередного похищения. Поэтому за Пашей приехал грустный «бобик» с вмятиной на правом крыле и совсем юным парнишкой-водителем при погонах. Паша едва не попросил всё же ехать прямиком в больницу, но Гена подошел к безусому старлею, вцепившемуся в руль, и велел ему доставить Пашу до гостиницы, никуда не сворачивая. Старая машина видела вещи похуже людей в перемазанной одежде, Паша на такой последний раз ездил, еще когда служил в своем старом районе. На ухабах ее трясло точно так же, как и ее петербургскую коллегу почти двадцать лет назад, в Минусинске Паше почему-то катастрофически везло на развалюхи. У парня-водителя нашлась вода, и Паша жадно прильнул к бутылке, залив футболку, но даже внимание на это не обратил. Он был невероятно уставшим, до трясущихся рук и тошнотворной мути в голове, голодным до рези в желудке, но куда сильнее хотел рухнуть куда-нибудь и вырубиться часов на двенадцать — Паша при этом сомневался, что сможет заснуть, перед глазами у него до сих пор стояли бесконечные горы и бескрайний лес, и кровь Фомы всё ещё ощущалась до страшного горячей на собственных руках, куда Паша старался лишний раз не смотреть — боялся, что сорвется, как несколько лет назад после Лешиной оказавшейся ненастоящей смерти, когда перед его похоронами Паша выл в пустой квартире, безумно пьяный, и хотел уйти следом. Не сделал этого исключительно из-за Семенчука, вправившегося мозги на место, но Сергея Борисовича больше нет — а он сейчас был очень нужен. Паша знать не знал, что там с Фомой: может быть, он умер по дороге в больницу или терял кровь на операционном столе, пуская изоэлектрическую «плоскую» линию на кардиомониторе. Картинки в голове были слишком яркие, вариться в неизвестности у Паши не было сил, и он попросил у старлея телефон, чтобы дозвониться Генке. Тот ответил после десятого гудка, спокойно выслушал и сказал:       — Я сейчас выясню и перезвоню, понял? Панику не разводи. Сказать было легче, чем сделать, Пашу раздирало тревогой в течение всего пути до гостиницы, но телефон водителя молчал. Ждать старлей не мог, и Паша справедливо решил, что попробует связаться с Геной еще раз уже со своего телефона. Поблагодарил водителя и пошел в гостиницу: на ресепшене, к счастью, не было никого, и Паша избежал лишних расспросов. Забрал ключ из небольшого ящичка и пошел на второй этаж, куда с трудом взобрался по лестнице: колени протестовали тупой болью, мышцы голеней сводило противными спазмами. Дверь в номер Паша открыл с третьей попытки, с трудом направив ключ в замочную скважину ободранными припухшими пальцами с кровью Фомы под ногтями, и ввалился в крошечную прихожую, где скинул грязные берцы, едва не порвав хлипковатые шнурки, и привалился спиной к стене, оглядывая номер, в который вчера только успел закинуть дорожную сумку, все так же сиротливо стоявшую теперь возле кровати. Зато все Пашины вещи, в которых он до этого шатался по горам, кто-то уже успел заботливо отстирать и высушить, одежда ровной стопкой лежала на стуле. Но Пашу больше интересовал телефон, который тоже принесли из управы и оставили на столе. К нему-то Паша и пошел на откровенно подгибающихся ногах, сбросил чистые шмотки на кровать и рухнул на стул. Телефон ожидаемо не разблокировался по отпечатку пораненного пальца, и Паша ввел графический ключ, чтобы сразу после этого увидеть на экране семь пропущенных от Михайлова, четыре сообщения от него же, и два звонка от Тани, она была куда более понимающей в этом плане: раз Паша не отвечает, значит, не может. От неё же была одна-единственная лаконичная СМС: «волнуюсь, напиши, как освободишься». Паша отправил в ответ «всё ок», разговаривать не было сил, и дернулся всем телом, когда телефон ожил от входящего звонка, на экране высветилось «Гена Шишкин, Минусинск». Паша провел пальцем вправо, принимая звонок, и поставил на громкую.       — Жив твой друг, оперируют, сейчас стабилен, — сразу сказал Гена без всяких расшаркиваний. — Я тебе позвоню, когда к нему можно будет, сейчас занят тут. И сбросил звонок, оставив Пашу тупо пялиться в экран. В голове у него неожиданно стало совершенно пусто, билось только в висках «жив». Паша не представлял, что с ним будет, если следующим звонком Гена извиняющимся тоном скажет «врачи сделали всё, что могли, но…». Думать об этом «но» было страшно, как и понимать, что, пусть Паша сделал всё, что мог, стараясь спасти Фому, этого могло оказаться недостаточно, если Лёша потерял слишком много крови или во время операции возникнет осложнение. И всё это из-за того, что Паше не сиделось на заднице ровно, беспокойная голова тянула насаждать справедливость — и он оплошал, выбрал не ту тропу в горах, Фома оказался гораздо внимательнее. Если бы только Паша не ошибся, Фома нагнал бы его где-нибудь среди леса, и они бы переночевали там, вместе пережив грозу, и утром задержали бы бандитов, сдали их на руки Генке и пошли бы куда-нибудь пить, отмечая небывалую удачу. Вместо этого Паша сейчас сидел в гостинице, дрожа от усталости и боли во всем теле, а Фома лежал на операционном столе. Обрывочные Пашины мысли тяжело давили в затылке, на губах у него, неверующего, замерло: «господи, пусть он выживет, я…». И не знал, что. Уйдет в монастырь? Начнет думать тем мозгом, который надежно заперт в черепной коробке, но не всегда используется по назначению? Перестанет изображать березовое полено рядом с Фомой, тянущимся к нему всем собой и радующимся даже капле Пашиного внимания? Их отношения никогда не были простыми и уже много лет как вышли за рамки «друзей детства», но в их страшном жестоком мире соблюдать дистанцию было жизненно необходимо, чтобы не подставлять друг друга. Паша вполне талантливо отмалчивался, не уставая при этом вытаскивать Фому из любых неприятностей, а сам Фома наслаждался каждым мгновением, проведенным вместе с Пашей, несколько успокоившись после всех событий в Твери, а потом и с Лесником, и словно существовал по принципу «оба живы — и хорошо, увиделись — еще лучше», не строил планов и ничего не загадывал. Иногда они неделями ничего не слышали друг о друге: вернее, Паша прекрасно знал, что за ним присматривают люди Фомы и докладывают ему, но сам Фома прекрасно умел уходить в тень, погружаться в работу и поддерживать порядок в городе, никак не взаимодействуя с Пашей, если тот в ответ на какую-то инициативу говорил традиционное «я занят, работы много». До Минусинска они виделись много дней назад, ели шаверму под Пашино дурацкое «Лёх, ты счастлив?», на которое Фома не смог ответить, потому что Паша тоже промолчал. Эта взаимозависимость привела их в настоящий момент, и Паше очень хотелось разрыдаться от бессилия, но сил не было. Он приткнул телефон на зарядку, оторвал себя от стула и пошел в ванную, чтобы смыть часы блуждания в тайге, боль и кровь — особенно кровь. Грязный камуфляж, присохший местами к телу, Паша усилием стащил с себя и бросил на полу, сам забрался под душ, отделенный маленьким порожком и липнущей к коже занавеской. Количество свежих синяков и ссадин поражало, Паша очень давно так не выглядел и осторожно отмывался под горячей водой, расслабляя сведенные ноющие мышцы. Руки ему пришлось намылить раз пять, прежде чем въевшаяся грязь и забившаяся глубоко в поры и под ногти кровь стала вымываться, но картинка перед глазами у Паши то и дело перекрывалась бледным Фомой, вцепившимся в его запястье, и Паша встряхнулся, как мокрая собака, стараясь отогнать воспоминания. Сейчас он не контролировал ровным счетом ничего, жизнь Фомы полностью зависела от врачей, у которых он оказался только потому, что Паша его спас — только сначала едва не убил, попершись в тайгу в гордом одиночестве, напомнил ехидный голосок в голове, но несколько заткнулся, когда Паша подставил лицо под льющуюся горячую воду, пока не закашлялся от стекающих в глотку капель. Чисто вымытый, он обернул полотенце вокруг бедер и вышел в комнату, сразу проверив, не пропустил ли ненароком звонок, но телефон молчал — Паша старался не думать, что в любой момент первым же звонком ему могут сказать, что Фомы больше нет. Ожидание сводило с ума пополам с усталостью, и Паша, добыв себе свежее белье из сумки, оделся и сбросил стопку своей чистой одежды с кровати на сумку, чтобы стянуть махровое покрывало и упасть на постель. Глаза у Паши слипались, но он упорно держал голову на весу, решив, что дождется звонка, но тело не было согласно с таким издевательством, и Паша сам не понял, как вырубился, уронив голову на комковатую подушку. К счастью, ему не снилось ровным счетом ничего, но вот пробуждение вышло тяжелым. Проснулся Паша от стука в дверь, с трудом соображая, где вообще находится, пока не зацепился плавающим взглядом за картину над столом, на которой, конечно же, были горы и лес. Только тогда Паша вспомнил, что произошло, — и вскочил с постели, схватившись сначала за телефон, продемонстрировавший грозное сообщение от Михайлова, которое Паша проигнорировал, и время: было восемнадцать десять того же дня, Паша проспал часов шесть — и накинулся на Гену, едва успев открыть ему дверь:       — Ты почему раньше не позвонил? Что с Фомой? — Паша едва сдерживался, чтобы не встряхнуть Генку за шиворот.       — Потому что мне самому только полчаса назад набрал врач и сказал, что твой Фома уже в реанимации, — спокойно объяснил Гена, не заводясь следом. — А ты хоть поспал, получше выглядишь. Операция нормально прошла, он в сознании, так что собирайся и поедем. Я жду тебя внизу. Гена сам закрыл дверь, оставив Пашу стоять посреди прихожей в одних трусах: он перестал что-либо слышать после «в сознании» и привалился к стене, понимая, что ни одно из его опасений не оправдалось. Фома был жив, все остальное не имело значения, и Паша с усилием проморгался, поймав свое отражение в зеркале на противоположной стене. Красавец, ничего не скажешь: в одних трусах и синяках, со следами подушки на щеке, волосы справа торчали, словно корова лизнула, круги под глазами стремились переползти еще ниже, но разглядывать себя не было времени. Паша умылся, сгоняя остатки сна, и торопливо почистил зубы, добыв щетку из маленького гостевого набора, чтобы не тратить время, роясь в сумке. Запихнул себя в городскую одежду, непривычно тесную после камуфляжа и местами мятую, забрал со стола телефон и выскочил в коридор, чтобы бегом спуститься по лестнице — занемевшие со сна суставы протестовали, — сдать ключ на ресепшен и выбежать на улицу. Гена сидел за рулем своего внедорожника и услужливо потянулся открыть Паше пассажирскую дверь. На его лице Паша видел отражение собственной усталости, но тревога о Фоме пересилила прочие светлые чувства, и Паша бросил:       — Поехали, кого ждем?       — Пристегнешься, и поедем, — отрезал Гена и действительно дождался, пока Паша не щелкнет ремнем безопасности; только после этого начал движение и на ближайшем перекрестке залез в пакет, лежащий у него на коленях, чтобы со словами:       — На, держи, — пихнуть Паше в руки здоровенную булку, посыпанную сахаром и завернутую в салфетку и пакет. — Голодный небось. Чувство голода у Паши несколько прибилось новостями, но сейчас, при одном взгляде на еду, он вспомнил, что последний раз ел много часов назад еще в управе, и теперь Паша откровенно хотел жрать — в булку вцепился, словно хищный зверь, только что не заурчал от удовольствия и постарался не крошить мимо пакета. Гена выдал ему вдобавок бутылку с водой и вроде бы дальше смотрел на дорогу, но при этом откровенно пялился на Пашу, поглядывая на него боковым зрением.       — Да в чем дело? — резко спросил Паша, не выдержав, и Генка закашлялся от неожиданности, прежде чем пытливо поинтересовался:       — И много у тебя таких друзей, готовых в горы за тобой пойти?       — Ты его видел, он и пошел, — огрызнулся Паша, вытирая рот от крошек и сахара. Чувство такта было чуждо Гене, Паша это выяснил еще в Москве пару лет назад, когда они оба проходили переподготовку, и Генка почему-то стремился чуть ли не в душу залезть каждому встречному-поперечному. На удачу, сейчас у него просто не было времени дальше расспрашивать Пашу, рискуя схлопотать по лицу. Плюсы маленького города: от гостиницы до больницы ехать было чуть меньше трех километров, и даже с учетом необходимости пересекать мост они добрались за двенадцать минут. Главный корпус межрайонной больницы оказался огромным и унылым старым кирпичным зданием, пожилой охранник без вопросов пропустил Пашу следом за Геной, и они по лестнице поднялись на третий этаж, где было отделение реанимации, возле дверей куда стояли два хмурых мужика в форме и при оружии, на что Паша натуральнейшим образом вызверился:       — Фома здесь преступник, по-твоему? — рыкнул он, выдернув Гену обратно на лестничную клетку и прижав его к стене. — Если б не он, твое золото уплыло бы по реке, ты что творишь?..       — Да ты бредишь, что ли? — Гена вывернулся из хватки, одернул китель и поправил галстук. — Паш, я его защитить хочу, друг твой — высокого полёта птица, скажешь нет? Его не могут попытаться в больнице достать, по-твоему? Паша тут же осекся, шагнул назад. Могут, конечно, этот Вячеслав Павлович, чтоб ему икалось, определенно был влиятельным человеком, способным создать неприятности Фоме даже из-за решетки. И Гена был совершенно прав, решив выставить своих людей возле реанимации.       — Извини, — Паша хлопнул его по плечу. — Голова дурная. Спасибо, Ген.       — То-то же, — удовлетворенно кивнул Гена, чуть приосанившись. — Пойдем тогда, раз все выяснили. «Пойти» сразу не получилось, суровая медсестра не пропустила их от дверей, велев дожидаться врача: замученный доктор пришел через несколько минут, глянул внимательно на бледного от волнения Пашу и объяснил преимущественно ему, что Фоме невероятно повезло: он потерял много крови, пережил клиническую смерть и был в одном шаге от сепсиса, но операция прошла хорошо и угрозы для жизни нет. Паша неожиданно робко спросил «к нему можно?», и врач посмотрел сначала на Гену, дождался его кивка и сказал «да, только ненадолго». Паше пришлось упаковаться по полной программе: бахилы, халат, дурацкая одноразовая шапочка, маска, и руки он обработал антисептиком под грозным взглядом медсестры, в котором читалось: «здесь вам реанимация, а не проходной двор», поэтому даже зачатки желания возмущаться пропадали сразу. Паша и не собирался выступать, послушно поднял маску на нос и пошел следом за медсестрой. Фома лежал в самой дальней палате-изоляторе, рассчитанной на одного пациента, а не на двоих или троих, как соседние, что совершенно точно случилось благодаря Гене. Паша замер на пороге, заново привыкая к шуму аппаратуры и количеству мониторов вокруг; все было привычно знакомым, пусть и менее навороченным. Совсем недавно Паша сидел у постели бессознательной Тани в ведомственном госпитале, а теперь осторожно опустился на стул возле койки Фомы в больнице Красноярского края. Фома выглядел удивительно мирно, несмотря на и закрытую специальным пластырем рану на лбу; фиксированную к телу правую руку в сложной повязке и лангете, из-за чего Фома был перемотан бинтами, как мумия, и на бок у него тоже был перевязан, на бинтах чуть проступила кровь. Фома не то спал, не то просто дремал, но открыл глаза на звук, и взгляд его, чуть плавающий, ни на чем толком не фокусировался, пока Фома не повернул голову, и зрачки его тут же четко зафиксировались на Пашином лице, а сам Фома немного расслабился.       — Ты как? — Паша легонько тронул его здоровую руку, пусть это было откровенно страшно сделать, таким хрупким выглядел Фома. Он ответил не сразу, несколько долгих секунд смотрел на Пашу, не моргая, прежде чем выговорил:       — Как в аквариуме. У тебя, вон, рыбка золотая за плечом, — Фома медленно моргнул, словно прислушиваясь к себе. — Зато не болит ничего. Паша тоже видел всякое разное, не всегда приятное после того, как много лет назад его подстрелили в магазине свои же, и он валялся в реанимации пять дней, обколотый анальгетиками по брови, и Фома тогда сидел с ним, не отходя: при этом Юлю всего один раз впустили, но Паша не жаловался — компания Фомы была куда приятнее. Он же потом приезжал к Паше, пока тот восстанавливался, мечтая теперь навсегда забыть об этом отвратительном процессе, и только постфактум узнал, что реабилитацию в хорошем центре прошел не по направлению от их госпиталя МВД, а потому, что главврач этого центра был у Фомы в должниках, и Паша не остался инвалидом. Воспоминание словно что-то надорвало в нем сейчас, Паша прикусил губу, радуясь, что это скрывает маска, и рвано кивнул, когда Фома слабым голосом попросил:       — Посиди со мной, ладно? — и сам немного подвинул руку так, чтобы уткнуться сбитыми своими костяшками пальцев, щедро обработанными зеленкой и бриллиантово-яркими по сравнению с бледной кожей вокруг, в Пашину ладонь. На указательном пальце у Фомы была прищепка пульсоксиметра, с тянущимся к монитору проводом, поэтому Паша очень осторожно сжал Лешину ладонь, чувствуя каждую мозоль и царапину, не смущаясь даже медсестры, коршуном караулившей пациента. Фома нуждался в нем, и Паша мог засунуть все свои страхи и предрассудки поглубже, чтобы молча побыть со своим близким человеком хотя бы десять минут, больше не позволил врач, вежливо выпроводивший Пашу и сдавший в руке Генке. Паша не хотел уходить, пусть даже Фома сейчас спал, но оставить его в больнице, среди чужих людей, казалось чем-то глубоко неправильным.       — Не переживай, завтра еще придешь к нему, и вообще я договорился, тебя будут впускать, смотри тут часы посещений, — Гена вручил Паше рукописную бумажку. — С твоим начальством я разговаривал, не трепись ни о чем, понял? Нам за инкассаторскую машину и золото это чертово три шкуры сняли, если еще узнают, что мне тут криминальный авторитет из Петербурга бандитов поймал, точно погоны снимут, скажут «что у вас за бардак, вы хотите дождаться передела власти между регионами?». Гена так похоже передразнил начальство, что Паша против своей воли улыбнулся, немного выдохнув. Фома жив, его лечили — и охраняли, и он в полной мере оправдывал агентурное имя Бессмертный, которое Паша придумал для него, когда отмазывал от обвинения в заказе на убийство Реваза. Улетать без Фомы Паша не собирался, а это нужно было решать через Михайлова и, видимо, брать внеочередной отпуск или продлевать командировку под любым надуманным предлогом. С этими мыслями Паша полез за телефоном, который поставил на беззвучный в реанимации, и тут же увидел входящий звонок от Тани. Вздохнул и ответил.       — Паш, привет. Я тебе со вчерашнего дня звоню, у тебя телефон недоступен. Всё в порядке? — Таня явно старалась звучать спокойнее, чем чувствовала себя, и Паша взлохматил рукой волосы, прежде чем произнес:       — Ты не поверишь… ** На следующий день Паша пришел к Фоме в одиннадцать, как и гласила выданная накануне бумажка, бодро пройдя от гостиницы вдоль дорог и через мост до старого кирпичного здания, где охранник зыркнул на него, проверил паспорт и пропустил к лестнице. В реанимации пришлось повторить тот же ритуал из халата, маски и всего того же, в чем Паша был вчера, и продолжал ощущать себя нелепо и неуместно — ровно до того момента, пока не увидел Фому, ярко улыбнувшегося, и у Паши перехватило дыхание: так ему радовался один Лёша. Он был всё еще бледнее обычного себя, осунувшийся, но без прежней дурной лекарственной пелены в глазах и без крови в волосах, какая-то добрая душа его еще и причесала — Паша поставил галочку в уме поблагодарить медсестер.       — Я думал, ты мне вчера приснился, — признался Фома, подвинувшись на кровати поближе к Паше. — Я тебе ничего не наговорил? Голова совсем тяжелая была от уколов, не помню, что нес.       — Ничего, не переживай, — Паша воровато оглянулся и все-таки стащил маску под подбородок, чтобы мимика чуть сглаживала бедность интонаций, он был очень уставшим, прерывистый ночной сон мало помог. — Про рыб говорил.       — Ты сам как? Болит? — Фома указал на темный синяк у Паши на предплечье, и Паша поспешно одернул рукав халата.       — Нет, ерунда, — чтобы Фома еще беспокоился из-за россыпи гематом у Паши, лежа при этом в реанимации? Все равно он не повелся, смотрел с тревогой, но кивнул. В реанимации Лёшу продержали четыре дня, сколько могли, пока палата не понадобилась другому, гораздо более тяжелому пациенту, и Фому перевели в обычное отделение, где тоже выделили отдельную палату, что было явно непросто осуществить в условиях загруженности больницы, но благодаря Генкиным связям и определенному влиянию — вполне. Паша мог теперь сидеть у Фомы, сколько влезет, не боясь, что его попросят на выход: в отличие от реанимации, в общем отделении с таким было гораздо проще, затюканные медсестры только радовались, что за пациентом есть кому ухаживать. Это ощущалось странно: столько времени рядом с Фомой Паша в последний раз проводил в детстве и юности, но не во взрослом возрасте: мешала занятость обоих и разные стороны закона. Они могли где-то встретиться и выпить, иногда даже на природе, но не более того, однако здесь, в Минусинске, Паша словно и думать забыл, что существует другой мир за пределами небольшого сибирского города и этой конкретной больницы. Ему в итоге продлили командировку: Михайлов, однако, попытался добровольно-принудительно отрядить Пашу провести пару занятий минусинскому молодняку, но тот ушел в глухой отказ: Фоме нужна была помощь даже с самыми простыми действиями, а две палатные медсестры на тридцать человек не могли успеть всё. Между Пашей и Фомой не было ни малейшего стеснения, ни границ, ничего, словно Паша каждый день помогал ему садиться и вставать, постепенно расхаживаясь, и даже выбираться на улицу, пусть и в ненавистном кресле-каталке, есть и пить, умываться и мыться — плюсы отдельной палаты включали в себя небольшой душевой закуток. Медперсонал знал, конечно, что Фома не просто очередной подстреленный в тайге бедолага, но благодаря Паше ему минимально требовалось взаимодействие с медсестрами, при этом он был самым присмотренным во всем отделении. У Паши в первый же день спросили:       — А вы телохранитель, да? — и Паша кивнул, отчасти не соврав. Охранник, нянька, кем он только ни был, даже сам менял Фоме все бинты и пластыри, выпросив разрешение у сбивавшейся с ног единственной перевязочной сестры на два отделения, наука-то нехитрая. Паша разве что не ночевал в палате, и то исключительно потому, что сам Фома не позволил: Паша не мог не послушать его, даже бледного, с темными кругами под глазами и кажущегося в полтора раза меньше прежнего себя. В спортивных штанах и простых футболках из ближайшего магазина Фома ничем не напоминал сурового криминального авторитета и влиятельного бизнесмена: так, простой мужик, восстанавливающийся после ранений, истинные причины которых умалчивались. О том, что Фома вообще был в Минусинске, всем предстояло забыть, в деле фигурировал только Паша и «объединенные силы полиции Петербурга и Минусинска». Историю болезни Фомы Паша видел — и она была на чужое имя, но внутрь заглянуть не успел — ему все же было интересно, что писали в официальных документах: вполне возможно, что случайные ранения, полученные на неудачной охоте, или что-то вроде этого. Даже Генка не признался: он регулярно приходил справляться, как обстоят дела у самого важного пациента, который терпеть не мог больницы и держался во многом из-за Паши рядом, иначе мог бы и выписаться по собственному желанию раньше времени, чтобы мучительно приходить в себя в квартире наподобие той, где ночевал Паша. Он обретался в крошечной однушке в доме напротив больницы: хозяин был на заработках в Москве, и через Гену Паша получил комплект запасных ключей, чтобы не шляться из гостиницы и обратно утром и вечером: приходил он к Фоме рано, уходил совсем поздно, видя, как ему некомфортно и все-таки тревожно находиться в палате одному, будучи в определенной степени беспомощным и ограниченным в движениях: в плече у Фомы стояла пластина, поэтому он был без гипса, но со специальным слингом, который не отменял тяжесть полученного ранения и того факта, что Фоме было больно. Не только из-за плеча, простреленный бок добавлял острых ощущений, но просто лежать сутками и не двигаться Фома не мог, иначе еще сильнее навредил бы себе, а саботировать собственный процесс восстановления он точно не собирался. Поэтому старательно ходил по коридору, сколько мог, схватившись за Пашу, и делал разрешенную лечебную гимнастику, тоже сам, но под Пашиным присмотром — физиотерапевт в больнице был только по документам, на самом деле бухал вторую неделю. Жить по больничному распорядку Паше оказалось внезапно проще, чем он думал, но грызущее чувство вины то и дело накрывало его с головой при одном взгляде на измученного Фому, который, однако, сильнее беспокоился не о себе, но о Паше: что он сидит с ним сутками и не отдыхает. С этим Паша был готов поспорить: из-за своей службы он мог мало спать и неплохо себя чувствовать, а вот у Фомы были определенные трудности, Паша это точно выяснил после одной ночи, когда сам вскочил ни свет ни заря и без будильника, было пять утра, и решил все-таки пойти к Фоме — сердце у Паши было не на месте, и под накрапывающим мелким дождиком он пришел в больницу, привычно поздоровался с охранником и тихонечко поднялся в отделение, перед дверями в которое снова поздоровался уже с охранявшими Фому ребятами в полицейской форме — дежурили они только по ночам в Пашино отсутствие. Паша переобулся в тапки, чтобы не таскать грязь, и практически беззвучно дошел до палаты, опасаясь разбудить Фому. Однако тот и не спал, сидел на кровати, включив себе свет, и безмолвно смотрел в одну точку, но с явным усилием оживился при виде Паши.       — Ты рано, Паш, — Фома дотянулся до телефона здоровой рукой, посмотрев время. — Поспал бы еще, что тут со мной случится. С этим Паша был крайне не согласен: как минимум, Фома именно из-за него схватил пули и чуть не умер, как бы он ни старался убедить Пашу в обратном, но правда была неприглядно-горькой, и ее оставалось только принять, сделав нужные выводы. Паша однажды уже оставил Фому и только чудом не потерял его навсегда, поэтому больше не был намерен повторить такую страшную ошибку и теперь старался изо всех сил просто быть рядом — не отводя при этом глаза и не отдергиваясь от прикосновений: Фома смотрел на него привычным взглядом, в котором радость от близости мешалась с тоской, говорил «спасибо» каждый раз, когда Паша помогал ему с чем-то, и неловко обнимал его одной рукой, чуть улыбаясь, когда Паша не разрывал объятия так быстро, как в Петербурге. Паша физически не мог так поступить, больше нет, но понятия не имел, что будет дальше. В определенной изоляции от внешнего мира они с Фомой пока еще были в безопасности, но рано или поздно им предстояло вернуться, а снова изображать угрюмый пенёк, отговариваясь своим привычным «я занят», Паша не хотел. Здесь, в Минусинске, все было проще, и он, и Фома отложили свою работу до лучших времен: Фома в первый же день после перевода из реанимации в обычное отделение связался со своими доверенными людьми, которые временно занимались его делами в Петербурге, а «командированный» Паша общался максимум с Михайловым, который сначала был дважды послан, потому как авторитетно предлагал Паше оставить Фому в Минусинске и вернуться в Петербург, чтобы приступить к работе. Паша не поленился выйти на пожарную лестницу, чтобы не шокировать пациентов и врачей вокруг, и весьма сложными эпитетами высказать Андрею, где именно вертел и его, и эту службу, и, если Михайлову что-то не нравится — он может увольнять Пашу, останется с Грушиным и Руконоговым толочь воду в ступе. Поэтому теперь Андрей очень ненавязчиво интересовался, как там здоровье Фомы, и когда же Паша намеревается посадить свой сиятельный зад в самолет и вернуться по месту прописки. Таня звонила регулярно, передавала вежливые приветы и пожелания скорее выздоравливать, Паша сказал Фоме об этом ровно один раз, понимая, что ему совсем не нужны никакие Танины слова, а вот присутствие родного человека рядом — вполне. И сейчас Паша тоже внимательно оглядел его, мгновенно заметив скованность с которой Фома взял телефон с тумбочки, поэтому сходил вымыть руки и, вернувшись, присел на край кровати со словами:       — Давай спину разотру, — это могло звучать как предложение, но отказаться от него не вышло бы, и Фома это знал, поэтому кивнул и позволил Паше снять с себя футболку, надетую поверх руки на перевязи. Из-за пережитых ранений и резко ограниченной физической нагрузки Фома спал и с лица, и с тела, потеряв в массе, и чувствовал себя хуже без привычных тренировок и возможности поддерживать прежнюю форму. Паша успокаивал и его, и себя, что это временно, но навыки массажа пришлось вспомнить, потому что с анальгетиками у Фомы были сложные отношения: его организм быстро адаптировался и требовал повысить дозировку, чего Фома всеми силами старался избежать, поэтому обходился стандартными дозами болеутоляющих согласно врачебным назначениям. Но этого не было достаточно, он мучился от боли еще и в старых ранах, что пытался скрывать, но Паша был слишком сильно настроен на Фому и замечал напряжение в его мышцах, стиснутые на миг зубы, зажмуренные веки, и Фома всегда говорил «все нормально, Паш», на что Паша бурчал «ага, я вижу» и помогал Фоме сесть или лечь на здоровый бок, чтобы уверенными сильными движениями избавить его от боли хотя бы на время. Сейчас Фома не стал ложиться, сел глубже на кровать, пока Паша растирал по ладоням простой крем, добытый в местной аптеке, и начал бережно разминать спину Фомы и его здоровое плечо, от прикосновения к которому Фома сначала дернулся, но заставил себя не шевелиться под Пашиными руками. Свое дело Паша хорошо знал, как и уставшее тело Фомы, которое постепенно расслабилось настолько, что его самого потянуло в сон. Фома привычно пробормотал «спасибо, Паш», перебив собственные слова широким зевком, когда Паша помог ему с футболкой и устроил в постели, накрыл сверху одеялом и думал было тоже подремать на стуле, но Фома вдруг подвинулся к противоположному краю больничной койки, освобождая место рядом с собой, и совсем тихо попросил:       — Ложись тоже. Отказать ему Паша не мог — и не хотел, что важнее, и у них было время до подъема, поэтому он осторожно забрался на кровать, устроившись на правом боку со стороны здоровой руки Фомы, и дотянулся до выключателя на небольшой панели. Теперь палату лишь слегка освещал уличный фонарь, и в этом уютном полумраке Фома совсем немного подвинулся ближе, явно ожидая, что его оттолкнут, но Паша не пошевелился, пока Фома не прижался головой к его груди с длинным болезненным выдохом. Он боялся, но все равно сделал, и Паша решил — к черту, прежде чем легонько обнял Фому одной рукой и уткнулся ему носом в волосы, которые сам вчера помог нормально вымыть после того, как Фоме наконец-то сняли швы со лба — остался нехороший шрам, но выглядел он грозно, и, как сказал сам Фома, для имиджа полезно. Что точно было не полезно, так это его очевидная бессонница, и Паша шепотом спросил так осторожно, как только мог:       — Кошмары снятся, да? — потому что Паше самому снились бесконечные тропы, далекие горные вершины, мокрые камни и трава под ногами. Снилось, что в него стреляют. Снился Фома, чаще мертвый: как будто Паша находил его в ручье или на поляне, или в той сторожке; прошлой ночью Паше вообще снился затянувшийся муторный кошмар, в котором в него выстрелил Дорохов, а его охранники убили Фому — алая кровь в зеленой лодке растеклась по ее дну жуткой лужей. Фома кивнул, прижался к Паше щекой еще сильнее и долгую минуту молчал, пока не признался:       — Каждый раз засыпаю и думаю, что глаза открою — и снова в тех горах, что ты меня не нашел. И мы не выбрались.       — Выбрались, Лёш, — выговорил Паша и сильно зажмурился, переживая разделенную на двоих боль. Если бы он только знал, к чему приведет его командировка, то засунул бы Грушина в чемодан и отправил в Минусинск в багажном отделении. И плевать на раскрываемость, показатели и все остальное прочее, был бы Фома жив и здоров, а не льнул сейчас, весь в повязках, к Пашиным рукам на больничной кровати, пережив очередную смерть.       — Не уходи только, — попросил Фома, и Паша едва не ответил, что скоро подъем, куда он денется, впереди был долгий день, а потом до него дошло. Фома боялся, что Паша сбежит, струсив после этого разговора, после странной близости и теплого Лешиного дыхания, которое ощущал кожей. Наверное, Паша так и сделал бы несколько недель назад, не случись с ними Минусинск — но если не было бы леса и гор, страшной грозы, мертвых тел и мешков с золотом, не было бы Фомы, истекающего кровью только потому, что он пошел на подмогу Паше, не бросив его одного в тайге; если бы все это не произошло, то настоящего момента тоже не было бы. В нем Паша коснулся губами прохладного лба Фомы чуть выше шрама, пустив волну дрожи по его телу, и негромко пообещал:       — Не уйду. ** На исходе третьей недели Паша проснулся в палате Фомы, обнаружив, что, оказывается, все-таки вырубился, уронив голову на кровать и тоже организовав себе дневной сон, но подскочил, как только понял, что Фомы нет рядом. Паша выбежал в коридор и тут же замер, шумно выдохнув, как только увидел Фому, опирающегося на костыль, возле ординаторской. Он разговаривал со своим врачом, лицо которого выражало недовольство, и Паша поэтому пошел к ним, на ходу растирая лицо и сгоняя остатки сна. Он и спросить ничего не успел, доктор первым отреагировал на его появление:       — Павел! Вы, я так понимаю, тоже не в курсе планов Алексея Леонидовича выписаться по собственному желанию? — пытливо поинтересовался врач, на что Паша выпучил глаза и уставился на Фому:       — Какая выписка, ты с ума сошел? — Паше захотелось его встряхнуть, чего он, конечно же, не стал бы делать, но Фома предусмотрительно шагнул в сторону, увеличивая дистанцию.       — Обсудите это, пожалуйста, еще раз. Павел, может быть, у вас получится его отговорить, — попросил доктор, но Паша по глазам Фомы видел: это был решенный вопрос. Врач извинился и вернулся обратно в ординаторскую, а Фома кивнул в сторону палаты: Паша привычно подстроился под его темп ходьбы, внутренне кипя от раздражения, но рот открыл, только когда закрыл за ними двумя дверь, отрезав и себя, и Фому, от шума в коридоре.       — Фома, ты совсем?.. — начал было Паша, но договорить не успел: Фома осторожно опустился на кровать с небольшой гримасой на лице и жестом остановил Пашину тираду, заговорил сам:       — Мы с тобой здесь уже скоро месяц пробудем. Или ты хочешь тут зимовать остаться? — Паша выговорил «нет, но…», и Фома снова перебил его: — Не в упрек местным докторам, но ты сам знаешь, дома и стены лечат. Все будет в порядке. Паше искренне хотелось раскричаться, назвать Фому идиотом и привязать к койке до полного выздоровления, но он только сделал бы хуже. Фома все равно настоял бы на своем, как и с каждым своим принятым решением. Поэтому Паша запихал подальше все несогласие вперемешку со злостью и спросил совсем другое:       — Тебе летать вообще можно?       — Формально — да, — кивнул Фома, но неосознанно прижал ладонь к повязке на боку. — Это будет не самый долгий перелет, с обезболивающими я его выдержу.       — Зашибись перспектива, — Паша только глаза закатил, но спорить не имело смысла: Фома не хотел больше находиться в Минусинске, а в умении достигать желаемого ему не было равных. Поэтому Паша пошел вместе с ним к врачу уже второй раз, подтвердив, что да, этот ненормальный собрался выписываться и лететь домой, отрицая логику и здравый смысл, — доктор тяжело вздохнул, но не стал даже повторно объяснять все риски: Фома прекрасно их понимал, просто делал по-своему, как всегда. У него уже оказались куплены билеты на завтрашний рейс в двенадцать двадцать, и Паша сам позвонил Толе, чтобы тот встретил их в Пулково. С Ежовым Паша за последние недели переписывался больше, чем с собственной женой, пусть и очень короткими СМС, остро чувствуя в каждой букве сообщений, что Толя тоже винит себя за то, что случилось с Фомой.       — Кстати, Толя с тобой почему не полетел? — спросил вдруг Паша уже поздним вечером: он решил остаться ночевать в палате, повысившаяся тревога не позволила провести ночь где-то в другом месте, пусть даже в квартире в доме через дорогу. Паша только сходил туда забрать собственную сине-черную дорожную сумку и небольшой лаконичный чемодан Фомы, с которым тот прилетел в Минусинск.       — Толя боится летать, — сдал Ежова Фома. — Видишь, я думал, съезжу один, как нормальный человек, на несколько дней буквально, и вернусь, а оно вон как получилось. Паша кивнул в ответ, внутренне сжавшись от полоснувшей в груди вины, и замер весь, когда лежащий на кровати Фома мягко погладил его по плечу и негромко сказал:       — Ты ни в чем не виноват, Паш. Я сам за тобой пошел, сам заблудился. И к бандитам вылез тоже сам. Так бывает. Живы, и хорошо, все остальное — мелочи. Не верить Фоме Паша не мог, но факты оставались фактами: Леша пострадал из-за него и едва не умер, вернее, умер и воскрес, в очередной раз восстав из пепла — Паша боялся думать, насколько еще хватит сил у его драгоценнейшего феникса, с невероятным упорством возвращавшегося в мир живых — и лично к Паше, который провел эту последнюю ночь в Минусинске, наблюдая за спящим Фомой, спокойным и расслабленным, он сжимал здоровой рукой Пашины пальцы и спал — без кошмаров, так мирно, что Паша, думавший, что не сомкнет глаз от беспокойства перед перелетом, прижался головой к голове Фомы и тоже заснул. Утро у них началось довольно рано: в Минусинске не было своего аэропорта, нужно было добираться до аэровокзала Абакан, куда Гена сам вызвался лично отвезти Пашу вместе с Фомой на своей машине, чтобы, видимо, убедиться, что они точно улетят, нигде не потерявшись по дороге. Фома безропотно согласился на укол обезболивающего, чтобы спокойно перенести поездку, и выглядел теперь гораздо бодрее, успевая успокаивать Пашу ласковым «все будет в порядке», на что Паша мычал что-то неразборчивое. Он был готов заставить Генку договориться о спецрейсе и транспортировке бортом МЧС, но Фома предполагал нечто подобное и еще вчера строго сказал Паше «оставь это для тех, кто действительно болен», словно его собственная клиническая смерть и два ранения были чем-то простым, не заслуживающим внимания — которое Фома старался не привлекать даже одеждой. Лететь он собирался в темных штанах, маскирующихся под чуть более строгие, чем являлись на самом деле, широкой футболке и кофте на замке сверху, поверх руки в слинге; в капюшоне и бейсболке — мать родная не узнала бы, но в этом и был смысл. Врач проводил их до дверей на улицу, напутствовав беречься, отдыхать и не игнорировать рекомендации докторов уже в Петербурге, на что Фома хмуро кивнул: его раздражала необходимость передвигаться сегодня в кресле-каталке, но он не мог пока долго стоять, тяжело ходил с обязательным костылем или опорой на Пашу, поэтому молча терпел, понимая, что по-другому не выйдет. Паша помог ему перебраться из кресла в машину Генки, пристегнул Фому и сам сел рядом — Фома прижался к нему боком, и Паша не отодвинулся. Гена спросил: «всё забыли, ничего не взяли?», получил утвердительный ответ и начал выруливать с парковки. Фома задремал, сильный анальгетик замечательно обезболил его, а Паша все никак не мог поверить, что больничная эпопея закончилась: Фома не умер в горах, не истек кровью на операционном столе и избежал осложнений после, чтобы сейчас он сидел возле Паши, откинувшись на подголовник, все еще бледнее себя обычного, но живой, а уж с его здоровьем доктора в Петербурге точно разобрались бы, но до родного города еще предстояло долететь. В аэропорт Гена привез их с приличным запасом по времени, у главного входа в терминал ждали сотрудники из службы помощи маломобильным пассажирам с очередным креслом-каталкой: Фома скривился, но промолчал. У него с Пашей была онлайн-регистрация, поэтому сразу же отваливалась необходимость делать это в аэропорту, и их сопроводили в зону досмотра, где Паша коршуном наблюдал, чтобы с Фомой обращались осторожно и бережно. Через металлодетектор он прошел сам, чуть припадая на ногу со стороны простреленного бока, но не морщился — слава обезболивающим. Паша все равно негромко спросил «как ты?», и Фома чуть улыбнулся в ответ, выговорил «все нормально, Паш». В Абакане был отдельный небольшой зал ожидания для пассажиров с особенностями здоровья, сейчас пустой, чему Паша был только рад, небольшая передышка была нужна и ему, и Фоме, который сейчас был в уборной, решительно отказавшись от любой помощи, и Паша ждал за дверью, все равно переживая — мало ли, и дернулся, когда его хлопнули по плечу. Рядом оказался Гена, почему-то нервно перебирающий в руках фуражку, но Паша не успел ничего спросить, Генка заговорил первым:       — Паш, в общем… Не хотел тебе сначала рассказывать, но, думаю, что все-таки надо. Ты мне сказал тогда, что тебя из леса вывел Глеб Иванович, — Паша пробормотал «ну да», но Генка покачал головой, помялся чуть, перетаптываясь на месте, и продолжил. — Он умер два года назад, сердце, прямо на охоте стало плохо. А потом те, кто терялся в тайге, стали возвращаться и рассказывать, что на тропе его встречали, он их разворачивал обратно, некоторым действительно переобуться давал, кого-то тоже на машине в город отвозил. И все, как один, говорили, что видели его, как во сне, даже не понимали в моменте, что не так. Я всё ругался, чуть ли штрафы не начал выписывать, думал, байки. А тут ты, и тоже с этими сапогами вернулся. И ты говорил, Глеб Иванович ко мне собирался заехать — у меня теща через два дня после этого умерла. Такие вот дела.       — Слушай, а сторожка у него была какая-нибудь? — спросил Паша, стремительно переваривая всю эту информацию. Надо же, встретил призрака, который вернул его в город, благодаря чему Паша в итоге и спас Фому, иначе потерялся бы сам, наглухо, а Фома истек бы кровью.       — Да, была сторожка, — кивнул Гена. — Но присматривать за ней некому, не знаю даже, осталось ли что-то от нее вообще.       — Осталось, Фома с этим Енисеем в ней грозу переждали, — перебил его Паша. — Спасибо, что рассказал, Ген.       — Было бы за что, — отмахнулся Гена. — Ладно, мне ехать надо, начальство на ковер вызывает. Вам удачи, легкого полета и мягкой посадки. Мне напиши или звякни, когда долетите, чтобы я знал, что вы живы-здоровы, хорошо? Он обнял Пашу на прощание и ушел, оставив его среди тысяч кружащихся в голове мыслей, чуть притихших, когда вернувшийся Фома тронул легонько Пашину руку и с тревогой спросил:       — Паш, все в порядке? Паша встряхнулся, словно мокрая собака, пробормотал «да» и помог Фоме вернуться к креслу и сесть, но это его да нисколько не успокоило Фому, взгляд у него мигом посерьезнел, что в сочетании со шрамом на голове выглядело угрожающе, но волноваться ему точно не рекомендовали, поэтому Паша вдохнул, выдохнул и пересказал слова Гены. Фома внимательно выслушал его, не встревая, и сильно сжал Пашин локоть по окончании рассказа.       — Значит, Паш, у тебя на земле еще дел много, — Паша хотел было перебить, но Фома продолжил дальше: — Тебя берегут, ты радоваться должен, дурень, — и легонько постучал костяшками по Пашиному лбу. Они спокойно дождались объявления на посадку, куда их любезно сопроводили сотрудники аэропорта. На этот рейс было много народу, и, кроме Фомы, еще два человека были на колясках и с собакой-поводырем в довесок, что тоже было на руку: добродушный шоколадный лабрадор привлекал к себе гораздо больше внимания, чем нездорово выглядящий Фома с больной рукой в слинге. Несмотря на сделанный ранее укол, ему было несколько дискомфортно, Фома уже здорово устал — после трех-то недель, проведенных в больнице, и на борту с него словно маска упала: Фоме надо было не в самолете сидеть, а нормально отлеживаться, но он любил создавать себе трудности, а потом их преодолевать, хорошо если без ущерба для здоровья. Паша усилием подавил в себе всколыхнувшийся страх, что они все-таки не долетят, и начал с малого: помог Фоме удобнее устроиться в кресле, отрегулировать спинку — бизнес-класс, благо, позволял не ютиться в тесноте; попросил у бортпроводника плед, с радостью отметив, что Фоме здорово полегчало уже на моменте, когда он смог полулежать, а не сидеть, и от нового укола или обезболивающих таблеток Фома отказался. Выговорил тихонько «спасибо, Паш» и смог заснуть почти сразу после того, как самолет оторвался от земли. Паша пытался читать, но не вышло: он раз за разом пробегал глазами по одной и той же строке, потому что продолжал прислушиваться к дыханию Фомы и следить за его лицом — не появился ли лихорадочный румянец, не морщился ли Лёша во сне от пробившейся боли, но обошлось. Фома проспал бы, наверное, все пять часов, ни разу не открыв глаза, но Паше пришлось его разбудить посреди полёта и заставить поесть и выпить лекарства — анальгетики теперь точно были нужны, действие укола заканчивалось через час к тому моменту. Перелет оказался самым мирным событием едва ли не за весь месяц; в Пулково их снова встретили с креслом-каталкой, а на парковке ждал Толя, смотревший виноватыми глазами, словно служебный пес, который проморгал нападавшего и допустил ранение своего проводника, хотя Фома был ему искренне рад и чуть неловко приобнял одной рукой — Паша на миг увидел, как дрогнуло Толино всегда непроницаемое лицо, но он быстро собрался и поспешил помочь Фоме забраться в машину.       — Мне, что, пять лет? — беззлобно улыбнулся Фома, но сопротивляться не стал, когда Паша собственноручно пристегнул его ремнем безопасности так, чтобы тот не давил на поврежденную руку.       — Иногда кажется, что да, — честно признался Паша. — Я постараюсь к тебе заехать, хорошо? Раньше Фома сказал бы «да брось», лучше всех зная, что Паша со своей работой практически ничего не может обещать наверняка или планировать. А сейчас только кивнул — и Паша с болью увидел привычный панцирь, в котором снова закрывался Фома. Им надо было поговорить, но делать это на парковке аэропорта было не лучшей идеей, они оба это знали.       — Спасибо, Паш, — сказал Фома на прощание и сам захлопнул дверь, которую Паша никак не мог отпустить. В горле у него стоял давящий ком, и Паше пришлось сильно откашляться, прежде чем позвать:       — Толь, на минуту, — и махнул ему рукой, чтобы чуть отойти от машины.       — Только быстро, — Толя глянул на свои часы. — Нас уже ждут в больнице. Это имело смысл: оборудование и опыт врачей в Петербургских клиниках значительно превосходили коллег из Минусинска, лишний осмотр и обследование Фоме точно не повредили бы, но Паша не о том хотел поговорить.       — Поосторожней с ним, ладно? — попросил он Толю. — Фома бодрится, конечно, но… Толя его легко перебил:       — Паш, я всё это понимаю, но Алексей Леонидович… — и Ежов замолчал следом, Паша первым подобрал слова:       — Себе на уме, я в курсе. Может, его врачи еще вразумят, — и криво ухмыльнулся вместе с Толей от этого абсурдного предположения. Словно Фома хоть когда-нибудь слушал докторов. ** Паша со своим обещанием заехать к Фоме в итоге провалился по всем фронтам: всё то время, которое он был в Минусинске, Михайлов провел в компании Руконогова и Грушина, пользы от которых было немногим больше, чем от вчерашнего курсанта: работать не хотел ни первый, ни второй, поэтому возвращение на службу Паша начал с раздачи целительных… нравоучений, конечно же, с долей морального насилия и приступил к разгребанию завалов, домой возвращался только ночевать, изредка вспоминая, как выглядит Таня. Но, как гласила одна мудрость, если у вас нет на что-то времени, жизнь организует для вас такую возможность, и, по иронии судьбы, Паша встретил Фому спустя две недели — в больнице, куда сам попал, умудрившись схватить пулю во время совершенно рядового поквартирного обхода, а расследовали они кражу вообще-то. Пострадало несчастное Пашино бедро, отлеживаться в палате он счел выше своего достоинства и ушел под расписку, чтобы буквально через пару дней повредить швы и теперь с совершенно несчастным видом сидеть возле закрытого на кварцевание кабинета в ожидании перевязки. Паша уткнулся в телефон и даже не услышал шаги рядом, пока его не тронули за плечо, а присевший на стул рядом Фома не спросил:       — Ну что, Паш, место встречи изменить нельзя?       — Похоже на то, — бездумно выдал Паша, у которого не получилось сдержать неуместно широкую улыбку, пока он жадно разглядывал Фому: тот был в привычном костюме и при галстуке, но рука его все еще покоилась в слинге, теперь в другом, более сложном, с небольшой отводящей подушкой. Шрам у Фомы на лбу резко выделялся по сравнению с бледной кожей вокруг, как и насыщенно-темные тени у него под глазами, а правильно подогнанный костюм явно был призван скрыть худобу, но Пашу нельзя было так легко обмануть. Несмотря на все возможности медицины в северной столице, восстанавливался Фома медленно.       — Как плечо? — спросил Паша, когда молчание затянулось, а он сам продолжал пялиться. Фома при этом не отводил глаз и легко ответил:       — Нормально, Паш. Ты-то со своей ногой как умудрился? Паша хотел было пошутить про бандитскую пулю, но в этот момент в тупиковый коридор между двумя перевязочными зашла Таня, которая и привезла Пашу в больницу: швы он неудачно дернул дома и сам не смог после этого сесть за руль, о чем сейчас пожалел: момент был утрачен, Паша поразился тому, как выражение лица Фомы вмиг изменилось, из чуть расслабленного он снова стал привычно собранным, скрывая усталость и боль, и как-то весь подобрался, словно готовясь держать удар. Будто улыбнувшаяся ему Таня была угрозой.       — Рада тебя видеть, — мягко произнесла она, но не стала близко подходить: даже от раненого Фомы с рукой на перевязи несло отчетливым напряжением. — Жаль, что в этой обстановке.       — Что поделать, такая жизнь, — Фома неловко пожал здоровым плечом и осторожно поднялся со стула. — Мне пора ехать, много дел, — и повернулся к Паше с тихим, бережным: — А ты, Сеня, ногу береги. И ушел, оставив Пашу в совершенно растрепанных чувствах: не только этой фразой, мигом всколыхнувшей воспоминания, но и острым пониманием — им с Фомой очень было нужно поговорить, пока в очередной раз не стало поздно. События в Минусинске были достаточным примером того, что даже Пашина командировка в дальние края может нечаянно привести к тяжелым последствиям для Фомы, которому совершенно точно все еще было паршиво и физически, и морально, но и в пустом больничном коридорчике у них не вышло пообщаться. Паше иррационально хотелось сорваться на Таню, однако он понимал, что дело не в ней — или не только в ней. Или Паша продолжал заниматься самообманом, словно это не он три недели провел, не отходя от Фомы ни на шаг, и не ему пообещал не уходить. Как Паша сказал несколько лет назад Сашке: можно было переехать, прекратить общаться с Фомой, и многих бед, вероятно, не случилось бы, но что произошло бы с ними двумя, дожили бы они до настоящих дней или нет? Поэтому соврал он тогда сыну: не можно. Как уж Пашу с Фомой иногда разводила жизнь, чтобы в конечном счете они снова оказывались вместе даже в лесах Красноярского края, притягиваясь друг к другу, словно разнополярные магниты. Там все было проще, честнее: и легче было ночевать с Фомой на неширокой кровати, чувствуя его всем собой, чутко следить за каждым его движением и вздохом. В одну из тех ночей Паша дал ему надежду, но каждой секундой, проведенной порознь, сам же отнимал ее у Фомы. ** Накануне своего дня рождения Паша безбожно опаздывал на работу, потому что проигнорировал все будильники и свою жену, честно попытавшуюся разбудить супруга, который что-то недовольно бубнил и плотнее укутывался в одеяло, а теперь метался, как подстреленный, торопливо одеваясь. Заживающая нога неприятно ныла, но выслушивать нотации от Михайлова Паша совсем не хотел и был уже в одном ботинке, когда Таня вдруг позвала его:       — Паш, посмотри-ка! — и сделала у телевизора звук погромче. Снова чертово дежа-вю, пронеслось у Паши в голове, но на экране он увидел не генерала Кондратьева, а человека в белом халате в окружении журналистов, который с гордостью рассказывал, что в Минусинской межрайонной больнице будет осуществлен ремонт действующих зданий и строительство нового корпуса, спонсируемые «благодарным пациентом, пожелавшим остаться анонимным». Таня потрясенно произнесла «с ума сойти», а Паша, наплевав на то, что опаздывал, вытащил телефон и набрал Фому, но сразу улетел на голосовую почту. На следующий день Паша выдернулся из постели из-за невесть зачем включенного будильника, еще и на без десяти одиннадцать утра, и это в выходной и день рождения одновременно. Паша потянулся заткнуть заливающийся трелями телефон: нажал неловкими со сна пальцами в «отключить» и первым, что увидел на все еще заблокированном экране, стало сообщение от Фомы с поздравлениями, но Лёша каждый год всегда звонил, если не мог поздравить лично, в тот же день. И та же тревога, которую Паша привез с собой из Минусинска, теперь требовала немедленно разобраться, в чем дело. До Фомы он опять не дозвонился, механический голос проквакал «аппарат абонента выключен или…», и Паша сбросил вызов, но тут же его телефон загорелся входящим звонком: от Толи, не от Фомы.       — Паш, привет, увидел, что ты звонил, — Толин голос звучал тише обычного. — Алексей Леонидович отдыхает, его поздно вечером вчера прооперировали.       — В смысле, «прооперировали»? — Паша переключился на громкую связь и принялся спешно одеваться, чувствуя, как внутри него что-то рушится с треском и грохотом. — Что с ним?       — Алексей Леонидович повредил пластину в плече, я так и не понял, почему именно, — объяснил Толя. — Может быть, резко дал нагрузку, он не признался в любом случае. Сейчас все нормально, он дома, в больнице оставаться не захотел.       — Я могу приехать? — торопливо спросил Паша, вывалившись в собственную прихожую к обуви.       — Конечно. Алексей Леонидович тебе всегда рад, сам знаешь. Я тебя встречу, — и Толя сбросил вызов очень кстати, чтобы Паша мог разобраться со шнурками, что он и сделал, и потянулся за курткой, но вдруг попал в объятия Тани.       — Доброе утро, мой хороший! — Таня поцеловала его в щеку, в губы не попала, Паша случайно отклонил голову. — С днем рождения! В руках у нее был какой-то сверток, но Паше сейчас было вообще не до чего, он даже не обнял жену в ответ, отстранился и всё же засунул руки в рукава куртки, пихнул в карман телефон и сдернул с полки ключи от машины, прежде чем объяснил:       — Мне надо отъехать, прости. Потом отпразднуем, хорошо? — и выскочил из квартиры, не дождавшись даже ответа. После прошедшего ливня дороги были пустоваты, и до деревни, на краю которой располагался особняк Фомы, Паша долетел за полчаса, превысив скорость пару раз и совершенно точно попав под камеры, но штрафы было плевать. Толя действительно встретил его у самых ворот, чтобы Паша не бодался с обычной охраной — которой здорово прибавилось, как в старые добрые, когда Паша еще на Фому работал и отвечал за его безопасность. Хорош же отвечальщик, подсказал мерзкий голосок в голове, но Паша отмахнулся от него, спрятал машину под навес и пошел в дом вместе с Толей, который повел Пашу на второй этаж, но остановился на лестнице со словами:       — Алексей Леонидович просил передать для тебя подарок, он в гостиной внизу.       — Буду уезжать — заберу, — пообещал Паша, едва сдерживаясь, чтобы не побежать бегом, сбив Толю с ног. — Потом всё это, ладно? — и ринулся бы по ступенькам и дальше по коридору, как вдруг оказался пойман за ворот джемпера, словно непослушный ребенок.       — Кто вас пустил? — строго спросила невысокая сухощавая женщина в сером медицинском костюме с эмблемой частной клиники (контрольный пакет акций в которой принадлежал Фоме, это Паша точно знал).       — Я пустил, Евгения Степановна, — негромко сказал так вовремя подошедший Толя. — Это Павел, друг Алексея Леонидовича. Я вам говорил, что он приедет и побудет с ним. Под Толиным внимательным взглядом упомянутая Евгения Степановна отпустила Пашин воротник, расправила на самом Паше джемпер и попросила:       — Пожалуйста, не утомляйте его, — на что Паша сосредоточенно кивнул. Его снова заставили вымыть руки и обработать их антисептиком, прежде чем пустили в спальню к Фоме, куда Паша тихонечко зашел, буквально «на мягких лапах», и замер на пороге, оглядываясь. В комнате был полумрак, неярко горели две напольные лампы, отбрасывая тени на стены и пол; Фома, накрытый тонким одеялом до груди, лежал в постели, отвернувшись от двери, и не отреагировал на Пашино появление. Возле зашторенного окна стояла стойка капельницы с дозатором и инфузоматом на ней, к стене рядом был придвинут манипуляционный столик, полки которого хранили лекарства, пакеты с препаратами для инфузий и перевязочные материалы. Правая рука Фомы была в очередной раз зафиксирована специальной повязкой, на левой Паша увидел, подойдя ближе, закрытый сейчас венозный катетер, и судорожно сглотнул, ощущая накатывающую тошноту: все такой же похудевший и еще более бледный Фома снова приходил в себя после очередной операции, словно ничего не изменилось, и они вдвоем все еще были в старой больнице Минусинска. Лицо Фомы в этом освещении почему-то напомнило Паше обтянутый кожей череп с провалами глаз, заставив поежиться, но это ощущение пропало, когда Фома приподнял веки, проснувшись от громкого щелчка в Пашиных коленях, стоило ему присесть на небольшой стул рядом с кроватью. О силе вводимых Фоме обезболивающих Паша примерно догадывался по его взгляду: видимо, операция была более травматичной, и Фома не стал отказываться от достаточного количества анальгетиков, которые в этих условиях ему могли правильно подбирать и титровать. Несмотря на одурманенную сильнодействующими препаратами голову, Фома и в этот раз смог удивительно четко зафиксировать чуть плавающий взгляд на Пашином лице и даже чуть-чуть улыбнулся половиной рта.       — Пришел, — негромко произнес Фома, с явным трудом удерживавший глаза открытыми, но все равно потянулся к Паше здоровой рукой и слабо провел по его щеке прохладными пальцами, замер по скуле. — С праздником, Паш, — говорил он нечетко, но разборчиво. — С днем твоего рождения. Ехал бы отмечать.       — Всё нормально, — привычно отмахнулся Паша и попробовал было выпрямиться, на что бедро отреагировало неприятным спазмом мышц, заставившим поморщиться. Даже под всеми обезболивающими Фома не мог этого не заметить и очень осторожно подвинулся на кровати, легонько хлопнул левой ладонью по освободившемуся месту — Паша кивнул в ответ на его вопросительный взгляд, снял джемпер, оставаясь в футболке, и лег на бок рядом с Фомой. Хотел было придвинуться поближе, как они спали тогда, в больнице, но тут же вздрогнул, увидев, как изменился взгляд Фомы, а он сам странно дернул головой и шеей, прибитый силой плавающих у него в крови анальгетиков, и выговорил едва ли не с мольбой:       — Не надо, — с такой яркой болью в глазах, что Паша едва не отшатнулся, испугавшись, что как-то навредил, но паника улеглась, когда до него дошло: в этой мягкой полутьме, со стучащими в стекло крупными дождевыми каплями, лекарствами и повязками, они словно вернулись в исходную точку, обратно в Минусинск, в небольшую палату межрайонной больницы, где Фома так доверчиво открылся Паше — и Паша ответил, пообещал не уходить, но не сдержал слово и даже не попытался. Жил дальше, словно ничего не произошло, с головой ушел в работу: разве что в кошмарах видел теперь не Семенчука и не родителей, даже не дачу на Выборгском шоссе и истекающего кровью Фому — вернее, Фому как раз видел, окровавленного и умирающего, но не возле огромного дома Ленинградской области, а в полуразрушенной сторожке посреди леса или в лодке, или в больнице, или находил его мертвым в самолете и просыпался с криком, пугая Таню, с которой тоже толком ни о чем не поговорил, предпочитая замести под ковер, надеялся, что все само как-нибудь образумится, выправится без его непосредственного участия. Игнорировал слона в комнате — огромного и дохлого, мерзко пахнущего гниющей плотью, думая, что еще денек и все снова станет нормально. Не «как прежде», слишком многое произошло и не могло больше вернуться на круги своя, просто станет терпимым, и слон отползет куда-нибудь сам вместе с Пашиной раздирающей виной и истерзанным сердцем, отчаянно мечущимся. Паша тянул, сколько мог, пока с Фомой снова не случилась беда, а его самоконтроль не оказался в большей степени подавлен препаратами, чтобы на бледном Лёшином лице отражалось теперь все невысказанное, тяжелое и тянущее ко дну. Паша не мог сейчас уйти, но и не знал, что сказать; смотрел Фоме глаза в глаза и молчал, почему-то втянув голову в плечи, весь напряженный, пока Фома вдруг не приподнял уголки губ в болезненной усмешке — над самим собой, не над Пашей, и осторожно, неуверенно нашел своими пальцами Пашины, сжал их легонько и усилием подвинулся ближе — Паша рефлекторно потянулся в ответ, уткнулся лбом в висок Фоме, растерянно выдохнул, щекоча его щеку своим дыханием. Пробормотал «Лёш», слыша, как срывается голос на единственной гласной, схватился за ладонь Фомы сильнее, ощущая, как Фома в ответ поглаживал его кончиками слабых пальцев и что-то вдруг произнес едва слышно, Паша не разобрал сначала, переспросил «что ты?», и Фома повторил чуть громче:       — Выбрались, да? — словно в продолжение того самого разговора, но теперь он словно перекатывал это слово, его смысл, на языке, не то осознавая тот факт, что они оба действительно выжили, не то примиряясь со своей едва не случившейся безвозвратной смертью. — Не соображаю ни черта. Останься? — попросил Фома без перехода, и Паша не сразу понял, что это вопрос — но уже не несущий в себе того смысла, как в Минусинске. Фома не перестал надеяться — никогда бы не смог, но в очередной раз позволил Паше отступить, чтобы не потерять его. Паша судорожно сглотнул, в груди и горле все неприятно сжалось, перехваченное эмоциями, но Фома сейчас не ждал от него никаких судьбоносных решений, от которых зависели бы их жизни. У его вопроса не было двойного дна, и Паша смог на него ответить, шепотом произнес:       — Останусь, — сегодня, в этом доме и конкретно в этой постели, потому что Фома снова в нем нуждался — как и всегда, но после непростой операции особенно сильно. Паша подтащил себе вторую подушку, не отпуская ладонь Фомы, но все равно видел тревогу в его мутном от лекарств взгляде. Они были одни в бережной полутьме, без посторонних глаз, и единственным незримым наблюдателем было страдание, как пережитое физическое, так и неизбывное душевное. Фома словно был отдельно отмечен этой страшной печатью, бесконечно теряя самого себя и каждое проведенное с Пашей мгновение, разбивающееся о Пашин же страх и его неуверенность, неумолимо обращающие в прах каждый даже самый небольшой намек на то, что они вдвоем могут стать чем-то большим. У Паши в голове вдруг пронеслось «не в этой жизни», заставив его сжаться, будто от удара: он не хотел так, как бы ни боялся, ни стремился раз за разом спрятаться в своей ракушке, нарочито глухой и слепой к живому сердцу Фомы, его чувствам: неприкрытой яркой любви — и боли, которые снова и снова воскресали вместе с Фомой, не угаснув ни на миг. Смотреть в его исказившееся лицо Паша сейчас едва ли мог, однако отвести взгляд не сумел, понимая, как мучается Фома — снова по его вине, и в этой рассеянной, но ставшей теперь давяще-тяжелой полумгле Паша хотел было тронуть губами его щеку, но Фома чуть повернул голову, встречая его маленькое движение, и легкий Пашин поцелуй пришелся аккурат в уголок рта Фомы, заставив их обоих вздрогнуть. Но Паша не отстранился. fin.