Зверь

Ветки были такими острыми, что казалось, чуть-чуть промахнувшись, окажешься распиленным надвое. Густой лес — не лучшее место для игры в догонялки, особенно когда на голове красный капюшон, а позади — страшная неведомая тварь, пускающая слюну на воздыхание живой плоти. Однако у Дзуши не было выбора. Красный, как кровь, заметный среди ветвей, но слепо надеющийся умыкнуть от погони и забиться в забытый всеми тихий угол, словно крольчишка, скрывающийся от гончих, — он бежал, спотыкаясь и цепляясь за колючки и шипы белыми носочками. Бежал, срывая дыхание и пытаясь удержать при себе равновесие, периодически оглядывался на искажённое нечеловеческой гримасой лицо. Лицо — не морду: с изогнутыми в оскале уголками рта, прямым человеческим носом и кипящими в багровых тонах глазами. Лицо, совершенно чужеродно смотревшееся рядом с волчьими ушами, торчащими клыками, когтями, вспахивающими землю при каждом взмахе мускулистых то ли рук, то ли лап… И этот зверь, маячащий алебастрово-белым сквозь тьму вечернего леса, бежал следом, жадно вдыхая и сглатывая запах, исходящий от человека. Куникудзуши, вытирая испарину на лбу, понял, что почти чувствовал, как нечто дышало ему в спину. Хватало зубами лодыжки, прокусывало их с громким хрустом; и отвлеклось, лишь чтобы победно завыть на взошедшую полную луну. Дзуши не мог скрыться от чувства, пожирающего каждый клочок его тела — от чувства страха, которое путало ноги и мысли, но продолжало упрямо и слепо толкать вперёд, сильнее заводя его в самую непроходимую глушь. Корзинка с пирожками осталась лежать на дороге вместе с велосипедом. Зверя не заинтересовало печёное мясо — он гнался лишь за живой плотью, которая с каждым шагом всё больше выбивалась из сил. Ещё немного, и охота завершится победой. Чёртова мать, чёртова тётушка Яэ, построившая свою хатку так далеко от дома его матери; чёртовы пирожки, чей запах привлёк воронов, а следом за ними — и более опасных хищников. Наверняка мать — его холодная, но слепо любимая матушка — подстроила это всё, чтобы скормить ненавистное дитятко волкам и стервятникам. Она никогда не говорила, что любит его. И не любила скорее всего, потому заставила пойти в лес в одиночку, чтобы его обглоданные косточки схоронились там, где их не найдёт даже отважный лесник. По колену ударила крупная ветка, затем ещё. Куникудзуши, глотая застрявший в глотке крик о помощи, вывалился на поляну, чувствуя, как душат его капюшон, слезы и страх. Впереди — стена кустарника, чёрного, непролазного и колючего. Он выколет себе глаза, если попытается пробраться сквозь него. Перед кустарником гнилой пенёк, по которому невозмутимо бегают насекомые, перенося маленькие листочки и личинки с места на место. Закатное солнце густым оранжевым освещало поляну, которая в сознании Дзуши почти вывернулась наизнанку. Трава не зелёная — какого-то серобуромалинового оттенка, напоминающего матушкино платье, а свет, падающий на пенёк, слишком алый… Почти как… Кровь. Кровь, которая польется рекой из прокушенной насквозь переломанной шеи Дзуши. Его крик тонул в ладонях, пока оглохшие от сердцебиения уши пытались понять, гонится ли за ним зверь или всё-таки произошло чудо, и он отстал. К сожалению, оглушённый паникой Куникудзуши, обернувшись, обнаружил кровожадные глаза зверя в нескольких метрах за спиной. Он крался, глядя на него не моргающими глазами, и изо рта его текла слюна, поблёскивающая в темноте вместе с клыками. Дзуши, едва переставляя конечности, пополз в сторону пенька, марая свои некогда белые носочки и ранее чистый красный плащ. Ненароком он давил ладонями гусениц и муравьёв с их личинками, загоняя занозы под кожу. По щекам стекали жгучие слёзы, немели дрожащие губы, шепча проклятия. Не моргающими глазами Куникудзуши глядел, как неумолимо сокращается расстояние между ним и зверем. — Почему ты охотишься за мной? — обида внезапно захлестнула отключившийся от стресса мозг и взяла вожжи, пока зверь с белой шёрсткой и красным ухом подкрадывался всё ближе, выходя на свет архонтов. — Ты мог бы съесть пирожки в моей корзинке! Они были из птицы, из очень вкусной птицы! А я… Куникудзуши почти готов был расплакаться, но продолжал говорить, даже когда закатные лучи солнца осветили обесцвеченное голодом лицо оборотня. — Я худой… Я тощий! Ты всё равно не наешься мной! Во мне только кожа да кости, видишь?! — Куникудзуши, задирая свободные полы своего плаща, показал стройные ноги, исцарапанные колючками и ветками при бегстве. Зверь скользнул по ним взглядом, нерешительно притормозив. Куникудзуши был готов с облегчением выдохнуть, подумав, что его сейчас бросят, но зверь продолжил подходить к нему ещё быстрее: бесшумно, легко крадучись и приминая траву ладонями и обнажёнными ступнями. Когда он вышел из лесной темноты, надвигаясь на прилипшего к пеньку Куникудзуши, стало возможным рассмотреть его тело: то, что торчало из головы и было ушами, переходило в такого же цвета белые волосы, на удивление чистые для того, кто живёт в лесу и охотится. Белые ресницы — почти как у невинной феи; крепкий торс и руки с ногами, запутавшимися в каком-то истлевшем отрепье, а может — намеренно им обмотанные, чтобы меньше шуметь при передвижении. Зверь внимательно смотрел на Куникудзуши, и было непонятно — то ли он любуется им, как безделушкой, то ли настолько уверен в том, что жертва не сбежит, что готов поиграть в припугивание перед тем, как разорвать Дзуши на куски. Любой вариант был отвратителен, как этот пенёк, разодранный плащ или предполагаемый план матери. Зверь подошёл так близко, что стало невозможно игнорировать его присутствие. Дзуши почувствовал, как преет спина и холодеют конечности. Он сдается. Бежать некуда. Он не вывернется из-под этой псины, даже если сильно захочет: вес, рост и телосложение во всем проигрывают хищнику. Куникудзуши закрыл лицо сгибом локтя, прикрывая дрожащие в глазах слёзы и почти задыхаясь от чувства неминуемой гибели, пока зверь всей тяжестью придавливал его к пеньку. Позвонок за позвонком, вся спина оказалась на нем. Дзуши лежал подобно блюду с запечённой птицей, которую Яэ готовила на стол по праздникам. Она, в отличие от его матери, готовила чудесно, и Дзуши был рад отведать печённую курочку, но он бы никогда не хотел почувствовать себя на её месте. Стало понятно, почему волк предпочёл человечину матушкиным пирожкам: пирожки наверняка были ужасными на вкус. Дзуши всхлипнул, чувствуя, как слюна стекает ему за ворот, пока когти срывают капюшон с ровно стриженной тёмной макушки. Кончик носа зверя, вынюхивая место поаппетитнее, скользнул за ухо; крепкая лапа оказалась у Дзуши на груди. Каблук туфли, попытавшийся лягнуть его, лишь вывернул из грибницы росший рядом с пнём гриб. Дзуши замер, готовясь разреветься на случай, если оказаться съеденным заживо будет слишком больно. Никто не знает, что он здесь. Что он почти умер. Что от него почти ничего не осталось, кроме злобы, обиды, страха и ненависти. — В-в-в… — Протяжный звук послышался от зверя. Дзуши вздрогнул, почувствовав, как язык, оставляя влажный след, скользнул по шее, мягко втягивая человечью кожу в рот. Несколько секунд — и зверь, разжав губы, отстранился, любуясь отметиной, оставшейся на шее Дзуши. Он не мог видеть со стороны, но место немного ныло и покалывало — то ли от неожиданности, то ли от того, что зубы у зверя всё-таки были острые, а человеческая кожа отличалась крайней чувствительностью к давлению. Дзуши почти забыл, как дышать, и вспомнил, только когда в ушах зазвенело от отсутствия кислорода. — Я… невкусный… — повторил Дзуши, не понимая, что чувствовать. С ним играют, как кошка — с мышкой перед тем, как сожрать? — В-в-в… — завывание зверя повторилось, но чуть громче. Крепкая ладонь уверенно проехалась по руке Дзуши от кисти до плеча, поглаживая дрожащее тело. Острые когти зацепились за кружева на плаще, мозолистые пальцы вплелись в завязки на капюшоне. Открытая кожа на шее обожглась дыханием там, где зубы и язык коснулись её, оставляя ещё одну отметину. — Вкусный… Дрожь волной прошлась по телу от ушей, куда мягко прошёптанные слова прокрались так ненавязчиво, до самых пяток. Дзуши боялся вдохнуть полной грудью, опасаясь, что тонкая кожа лопнет, насадившись на чужие клыки, если он шевельнётся неосторожно или попытается предпринять хоть что-то. Зверь не кусал его, вовсе нет: он принюхивался, вылизывал открытые участки кожи, покрывшиеся испариной от волнений. Вылизывал, как кошка вылизывает котят, но когтями при этом держал крепко — не давая уйти. Куникудзуши молча раскрыл глаза, сверля взглядом бездонное небо, седое из-за наступивших сумерек. Холод в лесу был неоспорим, подкрадывался к ногам, перепачканным влагой и грязью, и окутывал тело, распластанное по срезу дерева под чужим горячим туловищем. Это было трусливое решение. Соблазн остаться в тепле, зарывшись носом в мягкие волосы на чужой голове, пусть не оставалось никакой гарантии на то, что Куникудзуши переживёт эту ночь. Даже если зверь, быть может, решит его сожрать в самый последний момент. Он… Он может убить. Он же зверь. Почему тогда ласкается, почти по-кошачьи мурча, улыбается и тискает худое тело, если может моментально лишить его жизни и обглодать до последней косточки? Куникудзуши молча терпел, гадая, когда же в конце концов челюсти выберут место, чтобы сомкнуться и перегрызть его несчастную шею напополам. Он почти смирился с тем, что даже не получит своей могилы; смирился с тем, что от страха одеревенело всё тело; смирился, что зверь уничтожит его здесь и сейчас, вот только… Что-то это не похоже на ужин. Зверь охотился за ним, как за дичью, загнал в угол, придавил там, откуда не выбраться — но это было что-то другое. Совсем другое. Это стало понятно, когда ладони хищника отпустили человеческие плечи, мягко скользнув под чужой грудью, чтобы смять кожу под одеждой крепкой хваткой. Стало понятно, когда колено — на удивление горячее для хладнокровного убийцы — пролезло между ляжек, инстинктивно потираясь о парализованное ужасом тело. Когда возле уха послышался довольный волчий скулёж, а шея почти целиком покрылась слюной, зацелованная миллиметр за миллиметром и помеченная бесстыже алеющими пятнами. Что происходит?.. Дзуши попытался поднять руки, чтобы толкнуть чужое плечо, заглянуть в лицо хищнику, найти где-то на его лице ответ, — какого чёрта творится, — но ладонь непроизвольно промахнулась, скользнув мимо волчьего уха. Между его телом и телом зверя почти не осталось пространства, а если оно и было, то оказалось заполнено только тяжелыми вдохами, тихим мурчанием и трением кожи о кожу. Губы не успели вдохнуть холодный вечерний воздух, когда столкнулись с чужими, укравшими поцелуй. Мягкость кожи хищника казалась обманчивой, почти усыпляющей бдительность, но такой… чарующей, что даже страшно становилось. И в том, как он вжимался в свою жертву, было что-то галантно-наглое, лишающее всякой возможности рационального выбора. Мозг на долю секунды отключился. Дзуши безмолвно приоткрыл рот, чувствуя, как гладкий язык бодро проскальзывает глубже, поглаживая его собственный. Появился привкус чужой слюны, а в ноздри ударил странный запах чего-то дикого и непривычного. Так пахнут еловые ветви после дождя, прелая листва, шерсть дикого животного. Запах был не отвратительным, но стойким, окутывающим всё тело и странно успокаивающим. Тело отказывалось от возможности бороться. Да и разум в какой-то момент охватило нечто смутно-странное… Почему… так не хочется сопротивляться? Почему он клял мамины пирожки еще минуту назад, а сейчас забыл о них, словно их никогда не существовало, и куда улетучился первобытный страх, сменившись чем-то таким же первобытным, но совсем не похожим на ужас? Дрожащие губы свело судорогой, когда чужая рука проскользнула под плащ, нащупав кромку шорт, и стиснула кожу под ними. Податливая, подобно пластилину, она мягко перетекала в чужой ладони, разгорячившись под грубыми пальцами. Губы разомкнулись, с шумом вдыхая горчащий еловый воздух. Светлые волосы упали на бледное лицо Куникудзуши, переплетаясь с его — тёмными, коротко стриженными. Зверь заглянул в его голубые глаза своими, с неопределённой улыбкой наблюдая, как искажается лицо Дзуши из-за манипуляций с его телом там, внизу. Сердце Дзуши почти разорвалось. То, что он почувствовал в тот момент… Было чем-то новым. Хотелось ещё и немного повыше, там, куда когтистая, но на удивление аккуратная ладонь пока не позволяла себе подниматься. Дзуши нетерпеливо потер бёдра о чужую руку, заметив заминку в чужих действиях. Почему зверь остановился? Он попытался прочитать ответ по глазам, но, к собственному удивлению, довольно скоро прикрыл их, не в силах выдержать прямой зрительный контакт. Какая неприятная пауза… Полная растерянности и непонимания. — Так ты не будешь есть меня, да? — набравшись смелости, спросил Дзуши. Он чувствовал, как его ранее бледные от ужаса щёки наливаются тёплым румянцем, но не видел реакции на это. Зверь молчал, продолжая методично сжимать бедро под его одеждой и плавно двигаться выше на радость человеку, пусть и мучительно медленно, словно смакуя каждый сантиметр. Это выводило из себя. Словно зверь понял, что его жертве не неприятно, и решил поиздеваться чуть-чуть подольше, пока Дзуши мучило внезапно появившееся в животе желание. Он не мог понять, почему его тело реагирует так. Почему ему приятно, когда на его кожу давят, царапают, целуют; когда трогают там, где никто раньше не трогал. Почему приятно осознавать, что этого не видит мать или тётушка Яэ, и почему глаза у этого зверя не злые, а какие-то… Такие, что стыдно было заглядывать в их пылающие недра. Ещё одно движение рукой, почти на самой границе точки невозврата — и ладонь зверя, оставляя длинные неглубокие царапины на внутренней стороне человеческого бедра, вернулась наружу, оставляя Дзуши наедине с чувством гадкой незавершённости. Желудок, сжавшийся от предвкушения, провалился куда-то глубоко вниз, лёгкие сжало от чувства обиды, а мурашки, успевшие захватить всё тело, сошли на нет. Он растерянно поднялся над пнём, наблюдая, как зверь, так внезапно пришпиливший его к пеньку ранее, медленно отходит назад, не отрывая от человека взгляда. Проследив за точкой, на которой сходились его зрачки, Дзуши положил руку на шею, которая слегка ныла и была влажной из-за чужой слюны. Её странный привкус ощущался во рту, а ранее сжимаемые чужими руками части тела пульсировали, привыкая к свободе. Казалось бы, беда миновала, но… — Эй! — Куникудзуши, набравшись смелости, крикнул вслед зверю. Тот, отступавший во тьму леса, оглянулся, поведя мохнатым ушком. Растрёпанный и растерянный, Дзуши свёл брови и яростно выкрикнул. — Подожди! Вернись! Это было… странным действием. Он сам не до конца осознал, зачем окликнул того, кто несколько минут назад привёл его в ужас. Он мог бы промолчать… Мог бы, но глупый рот вопреки доводам рассудка выкрикнул в сторону удаляющегося дикаря. Он не был уверен, что зверь поймёт человеческую речь так же хорошо, как он раньше выговорил одно-единственное слово. Конечно, сомнение вызывали умственные способности этого существа, поскольку Дзуши даже не знал, произнес ли тот слово осознанно или инстинктивно, подслушав и выучив его от каких-нибудь путешественников. Однако, кажется, надежда на разумность была не полностью утеряна: зверь, услышав просьбу или скорее приказ, остановился на границе поляны, с интересом осматривая потерянного Куникудзуши. И взгляд у него снова стал таким осознанным, что становилось неуютно ощущать его на себе. Так неуютно, но… приятно волнительно. Затянутая пауза породила неловкость, и Куникудзуши, превозмогая стыд и страх, протянул вперёд руку, указывая на место рядом со своими ногами: — Вернись назад. Сейчас же. Зверь, недолго глядя на этот жест, медленно опустился на четвереньки и сделал шаг в сторону человека. Дзуши сглотнул. Зверь его понимает. В голове тут же возникли мысли, существование которых юноша считал постыдными, но отмахнуться от них не мог. Это казалось глупым, но впервые за долгое время в руках этого хищника он ощущал спокойствие и собственную важность. Даже если эта «важность» сводилась к чему-то инстинктивному и животному, и даже если зверь, разгорячив его ласками, по итогу хотел бросить человека в одиночестве здесь, в глухом лесу. Дзуши было страшно получить укус в руку от дикого оборотня, но ещё страшнее было щемящее чувство одиночества и обиды, наедине с которым тот собирался его оставить. Зверь подбирался всё ближе, пока не оказался у самых ног человека. Дзуши к этому моменту уже начал зябнуть из-за вечерней прохлады, ведь сумерки сгущались, а солнце уже село. Зверь, глядя на то, как вздрагивает Дзуши, с заторможенным пониманием прижался щекой к его дрожащим коленям, потираясь о них, словно собака. — Я… — Дзуши буквально физически чувствовал, как в нём борются два желания: выяснить, какого чёрта это было, и просто закончить начатое. Ему хотелось ещё раз согреться, почувствовать себя зажатым, интересным кому-то… но как объяснить это зверю? — Мне недостаточно. Хочу ещё, понимаешь? Зверь поднял свои глаза — что-то вроде разума промелькнуло в них, но Дзуши понимал, что этого недостаточно для понимания. Нужно было… сделать что-то, что было понятным без слов. Что-то постыдное, но очевидное, чтобы получить взаимность и разобраться с чувством, разросшимся внутри. Ему хочется ещё. Ещё, ещё, ещё хоть кусочек, хоть капельку этой грязной и дикой нежности с запахом еловых веточек и шерсти. Дзуши поднял руку, неуверенно расправляя свои аккуратные, аристократично-длинные пальцы, чтобы медленно, с опаской опустить их на чужую макушку — мягкую, с торчащими в разные стороны прядками. Его сердце почти замерло, когда зверь пошевелился под его ладонью, тихо прорычав: он всё ещё казался диким, и не являлось возможным понять, в какой момент его инстинкты возьмут верх над разумной сдержанностью. Пальцы Дзуши скользнули по светлым волосам вниз, мягко почесывая. Шерсть существа казалась мягкой и пушистой, почти шёлковой. Достаточно хороший уход за собой для дикого зверя… Такого ли уж дикого? В голову Куникудзуши прокралась пара сомнительных мыслей, которые были почти сразу отогнаны прочь, когда когти зверя тонкими лезвиями скользнули по его икрам вверх, нежно, но крепко впиваясь в человечью кожу. У Дзуши перехватило дыхание; он устал считать, в который раз едва не умер от страха, борющегося внутри с желанием отдаться этой опасности и рискнуть. Дзуши привык быть «домашним» и не знал, как мерзко пахнет в лесу дичью и прелой листвой и какие занозистые тут ветви. Он не знал ничего дикого до момента, пока это существо не загнало его в угол. Это пугало, казалось неправильным, но казалось… Что только так и должно быть. Он никогда не чувствовал такого, когда мать дежурно гладила его по голове, посылая на рынок; не чувствовал такого, когда тетушка Яэ приходила погостить в их дом и дарила ему очередную ненужную безделушку; не чувствовал этого, когда читал книги, помогал по дому, пытался общаться с односельчанами… Он никогда не чувствовал, что его сердце вообще бьётся. А сейчас оно билось, словно сошло с ума. Хотелось ещё раз почувствовать себя в ловушке, назло правильности людей перепачкать одежду, извиваться змеёй, чувствуя губы на своей шее… Отдаться дикости, которой он никогда не знал и боялся, как волки боятся огня. — Я не знаю, как тебе объяснить, что именно я хочу… — Дзуши, продолжая почёсывания, опустился к алому волчьему уху, зажимая его между пальцами под неопределённое волчье рычание. Шёрстка под его ладонью встала дыбом, и волк крепче сжал кожу под человеческими коленями, почти доводя Куникудзуши до судорог. Нос зверя ощутимо вдыхал его запах, постепенно вклиниваясь в пространство между бёдер Дзуши с жадным рычанием. Тот не нуждался в гадалке, чтобы понять, что почуял зверь: с таким чутким обонянием, как у животного, сложно было не заметить постепенное превращение человека в нечто безвольно-лужеобразное. Дзуши со сдавленным вдохом стиснул ноги, чувствуя, как держащие его когти поднимаются выше, невольно опрокидывая человека обратно на срез дерева, и кладут его голени себе на плечи. Что-то в животе натянулось незримой нитью, держа его на пределе, пока когти сдавливали и без того истерзанные бедра, добавляя отметин. Не в силах выдержать наплыва эмоций, Дзуши закрыл лицо ладонями и сбивчиво выдохнул, чувствуя, как недовольно рычит зверь, прокрадывающийся ближе. Куникудзуши никогда ещё не чувствовал себя в более уязвимом положении, чем сейчас — когда зверь склонился над ним, хватая тонкие запястья, чтобы убрать их прочь назло его желанию спрятаться. Дзуши не хотел смотреть на то, как его тело сходит с ума от касаний и тесного контакта с горячей кожей. У него не было желания видеть, как жадно вспыхивают глаза зверя, заметив горящее лицо человека и дрожь в его конечностях. Он просто хотел получить желаемое, хотел ощутить тепло внутри, согревающее его, хотел чего-то… Такого, что стыдно, но приятно хранить в секрете. Он отлично хранил секреты, да и зверь наверняка тоже. С тихим урчанием зверь коснулся носом человеческой шеи, а Куникудзуши, зажмурившись от удовольствия, с облегчением рассмеялся, скрещивая ноги на чужой спине. Его рот издал звуки, которых он раньше даже вообразить не мог, а шорты, ставшие лишними в этой игре, сползли вниз, притирая стройные и мягкие человечьи бёдра к разгорячённому паху. Их члены коснулись друг друга, и Куникудзуши почти жалобно выдохнул, ощутив разницу в размерах и лёгкий стыд за низменные желания, охватившие тело. Он прикрыл глаза, чувствуя, что уже от одного предвкушения готов кончиться прямо здесь и сейчас. Он больше не боялся зверя. Он всем своим существом желал его.

***

Утренние птицы мигом захлопнули свои клювы, когда Яэ Мико, подобрав подол своего платья, спустилась с крыльца, осматривая небольшой садик перед домом. Голубиная почта перед тем, как оказаться съеденной, принесла весточку, что милая сердцу Эи решила отослать своего сыночку с корзиночкой пирожков через лес, однако от того не было ни слуху, ни духу целую ночь. Даже не склонная к беспокойствам тётушка-лисица поневоле задумалась о том, что юноша заблудился или попал в западню, ведь, несмотря на возраст, тот отличался крайней наивностью и эмоциональностью. Испугался совы, да сбился с дороги или засмотрелся на ягоды земляники около какого-нибудь пня, да так и проторчал там до вечера. Солнце уже поднялось из-за горизонта, но ещё не выглянуло сквозь еловые ветви. Яэ по вымощенной камнем дорожке подошла к вишнёвым деревьям, возле которых располагался колодец. Пока она ведром пыталась зачерпнуть воду оттуда, из леса послышался знакомый голосок: — Спасибо, что подвёз меня. Всё, иди, иди обратно в лес, а то тётя испугается! А затем, словно по волшебству, из кустов показался тот самый пропавший юноша, по которому Яэ уж было панихиду собралась отслужить. Женщина осмотрела его с головы до ног, хищно улыбнувшись — мальчишка-то, кажется, не просто так в лесу заблудился. — Тётушка Яэ! — с натянутой улыбкой поприветствовал юноша, подходя к ней с лёгкой хромотой. Он старался изобразить наивность и спокойствие, какие обычно сопутствовали ему, но Яэ была слишком умна, чтобы не заметить его общий потрёпанный вид и тот факт, что корзинка с пирожками словно по земле кубарем прокатилась. — Я так рад, что выбрался из леса… Думал уж, что никогда дороги не найду. — Ах, вот ты где. Я думала, что придётся посылать весточку моей ненаглядной о том, что случилось несчастье. Где же ты был? Заблудился? — Д-да… — неуверенно отозвался Куникудзуши, пряча лицо в красном капюшоне. — Я сбился с дороги. — Неужели ты пешком шёл от дома матери? — изогнула бровь Яэ, видя, как напрягся пасынок. — Нет… Я… — Кажется, он даже не старался придумать ложь, кажущуюся убедительной. — Я по пути его потерял. То есть, он сломался. Наехал на кочку неудачно и у меня отвалилось колесо… В общем, пришлось идти пешком. — Вот как… Бедняжка! — Яэ Мико саркастически сощурила глаза, вытащив ведро с водой из колодца, и ладонью указала в сторону дома. — Пройдём, ты хотя бы чаю выпьешь и отогреешься после ночных блужданий. Уже в доме юноша засмущался, не зная, снять ему плащ или остаться в нём, поскольку на всём его теле виднелись довольно недвусмысленные следы и царапины, которые до сего момента он успешно скрывал под одеждой. Оставив корзинку с пирожками у порога (Яэ решила, что её желудок не настолько крепкий, чтоб переваривать угли), гость прошёл вглубь домика и присел за круглый плетёный стол, с интересом наблюдая за тем, как Яэ выкладывает на тарелку свежеиспечённые вафли и разливает чай в красивые чашки. Он так мило прятался и старательно избегал разговора о причине своего блуждания, что Яэ не смогла удержаться от того, чтобы немного не посмущать его. В конце концов, ему стоит пару деньков пожить у неё дома, пока следы не сойдут, чтобы Куникудзуши не получил подзатыльников от родной матери. — Я смотрю, ты нашему Кадзухе понравился. — подвинув чашку к Куникудзуши, Яэ приподняла бровь, наблюдая на его лице полное непонимание. — Кадзухе? — с недоумением уточнил Дзуши, принимая напиток. — Это мой знакомый. — хихикнула Яэ, отойдя к окну. Когда Куникудзуши отхлебнул из чашки, добавила. — Оборотень с белой шерстью. Эффект оказался даже потешнее, чем она ожидала — малой поперхнулся чаем, а его лицо залило такой густой краской, что женщина не смогла сдержать хохота: — Я иногда его подкармливаю, так что он здесь частый гость. Вижу, ты вызвал у него крайний интерес. Куникудзуши, помолчав недолго, видимо, понял, что скрыть очевидное от взгляда тёти не удастся, поэтому расслабленно выдохнул, опустив плечи и явив малиновые пятна на своей шее её взору. — Матушка меня убьёт. — покачал головой он, стыдливо уткнувшись багровым лицом в ладони. Затем поспешно добавил. — Но в своё оправдание скажу, я не ожидал, что всё так обернётся! И вообще, этот Кадзуха первый начал… — В лесу полным-полно диких волков. — Яэ присела на лавочку рядом, взъерошив и без того беспорядочные в данный момент синие локоны Дзуши. — Он хотел оставить на тебе свои следы, чтобы другие волки посчитали тебя его пассией и не смели напасть. Но, как я вижу, ты позволил ему повозиться с тобой немного подольше… Дзуши покраснел до самых кончиков ушей. До чего милое зрелище… Яэ прикрыла рукавом улыбку, размышляя, что, должно быть, с Кадзухой её пасынок вообще превратился в жалкое подобие красной лужицы. Превозмогая смущение, Дзуши поднял голубые глаза, взглядом встречаясь с нею: — Тётя Яэ, пожалуйста… Не говорите матушке про это? — Про что именно? — подмигнула Мико, заметив, как просияло от явившейся надежды лицо юноши. — Я ничего не видела и не слышала, пирожки доставлены в целости и сохранности, а мой милый пасынок любезно согласился вскопать мне огород, поэтому задержался. — Тётя Яэ! — умоляюще протянул Дзуши, явно не обрадованный перспективой перекапывать весь участок ради сохранения своего секрета. Яэ Мико расхохоталась вновь, бросив взгляд в окно, туда, где среди кустов прятался белый оборотень, с волнением наблюдавший за тем, что происходило в доме. Она улыбнулась, когда тот, махнув хвостом, скрылся в лесу. Как-то так начиналась и их с Эи любовь, подумала она, погладив розовые лисьи ушки на своей голове. Теперь настала очередь Дзуши выхаживать своего собственного зверя.