Хз ваще стакан какой нибудь

Лицо. Такое незнакомое и почему то такое родное. Глаза. Две пустые чёрные дыры обрамлённые рядом чёрных длинных, почти девичьих ресниц а над ними тонкие брови сложенные домиком большую часть времени, придающие лицу некий виноватый и даже жалкий вид. Бледная, по болезненному синеватая кожа, на ощупь просто обжигающая, хотя её хозяин говорит что ему всё время холодно. Впалые скулы, тонкие руки, ужасно тонкие, да и в целом всё тело у него такое. В редкие моменты когда он снимает своё дурацкое пальто, под свитером можно сосчитать позвонки и рёбра. И он всё время мёрзнет. Реально типо ВСЁ время. Вообще не важно что происходит, зима на улице, лето, или вообще апокалипсис. Типо как сейчас. М-да. — Ну что? Придумал? — обрывает поток мыслей чужой голос. — Эээ...ну наверное? — ответчает Есенин. Во время последнего их разговора, выяснилось что вечно мёрзнущий парень не помнит своего имени. Вопросов Есенин уже не задавал. Мало ли что случилось. Сейчас время такое. Что угодно может случиться. Потому, чтобы не обращаться вечно на "эу" и "Мерзляк", Сергей решил что можно было бы дать парню новое имя. И на его удивление, тот согласился. В голове, крутилось простейшее но почему то, будто бы, до жути подходящее имя. Евгений. Женя. Женечка. Женёк. — Ну? — нетерпеливо спрашивает паренёк в куртке, ёрзая то ли от холода, то ли от ещё чего. — Женя. — почти выпаливает в ответ Сергей. Парень замирает. Что то в этом имени кажется...нет, не знакомым. И не каким то важным. Но почему то...очень правильным. — А почему Женя...? — Ну... Не знаю. Лицо у тебя какое то такое...не знаю даже, смотрю на тебя и думаю "ну Женя". — Женя... — повторяет он. — Мне...мне нравится. — уголки губ чуть приподнимаются в неловкой улыбке. — Ну и отлично. Будем тебя значит теперь Евгением величать. Евгений. Женя. Женечка. В голове прокручивается человеческое имя. Человеческое. Такое как возможно было у него раньше. Он уже ничего не помнит. Женя...ничего о себе прошлом не помнит. Почему то перед глазами глупым воспоминанием стоит только то, как ему в ванной прокалывали обмокнутой в водку булавкой дырку в ухе. И как он взвыл от боли. И как его потом начали стебать чем то из серии "тыченемужикчтолеее". Глупость. Не иначе. Есенин сидит рядом. Дым от сигареты медленно заполняет комнату. Открывать окно не хочется. Сергею жарко, а Жене наоборот зябко. Потому остаётся сидеть в запертой комнате, и выслушивать потом то как хозяин дома жалуется на то, что диван пропах сигаретами. Женя ёжится и кутается в зимнее пальто ещё плотнее. У него такой жалкий вид что хочется его пожалеть, обнять, и согреть. Жене присущ вот этот жалкий вид милоты, каким обладает мокрый уличный кот, прячущийся по углам. Такой, которого подобрали бы дети, и выгнали бы потом родители, потому что ни денег ни времени на содержание животного нет. Маленький Серёженька тоже иногда подбирал зверей с улицы домой. Обычно тех кто был обижен другими дворнягами или людьми. Никогда Сергей не понимал, почему кто то думает, что обижать маленьких и слабых весело. Его благо, то ли в силу роста, то ли отца милицейского не трогали. Одну такую кошечку ему даже разрешили оставить. Будто услышав его мысли, в комнату важно прошествовал кот. Уродливый, рыжий, толстый и крайне угрюмый комок меха, принесённый странного вида балериной, которая оказалась гостем. А кота Мишаня, как называл его Есенин, и на что хозяин дома вечно вздыхал, решил оставить. Кот запрыгнул на диван, устроившись на Женщинах коленях. Почему то эти двое нашли странный общий язык. То ли потому что сам Женя чем то похож на кота, то ли потому что кошки чувствуют эмоции...или по крайней мере кто то когда то сказал ему так. Парень в куртке улыбнулся, и провёл по мягкой шерсти холодной рукой. Кот громко замурчал, прильнув к руке. Есенин тоже улыбнулся и, почти неосознанно, тоже потянулся к коту. Вместо привычного шипения и удара лапой(ибо кот давался в руки только Жене, да маленькой соседской девчонке), кот только замурчал громче когда длинные пальцы почесали его за ухом. Сергей усмехнулся. — Знаешь, у меня тоже когда то была кошка. — сказал он. — Как её звали? — спросил мёрзнущий парень. — Маруся. — Есенин расплывался в доброй и тёплой улыбке. — Она тоже рыжая была. И в полоску. — Здо́рово... — Ага. Тишина снова повисла в комнате. Но не неловкая как обычно бывает. А даже приятная. Расслабленная что ли. Тишина когда чувствуешь себя настолько умиротворённо...что возможно хочется даже прижаться поближе, обняться и уснуть в тишине. Давно он такого не испытывал. И давно не обнимался ни с кем. Очень...давно. Ну вернее...как. На самом деле это не совсем так. Хотя назвать это объятиями тоже толком нельзя. Просто в силу того что Жене по ночам очень холодно, Сергей слишком добрый, а диван слишком маленький, спали они прижавшись друг к дружке. Сергея это не беспокоило. Время сейчас такое. Пускай хоть прогреется. Хрен с ним. Уж лучше чем всю ночь слушать стук зубов. Свет во всём доме выключался в районе 10 часов. Потому что публика была крайне разношёрстная и ложились спать все по разному. По этому приходилось подгадывать "среднее" время. Да и глаза честно говоря...начинали медленно слипаться. Женя привычно устроился на чужой широкой груди. Рыжий кот свернулся калачиком рядом, где то в ногах. Сергей старался не пнуть его случайно. Но к счастью до него не достал. Женя тоже свернулся калачиком, совсем как как котик, то снова вызвало непроизвольную улыбку на лице. Тёмные волосы чуть чуть падали мёрзнущему парню в глаза, потому Есенин протянул руку и смахнул пару прядей с его лица. В ответ на это действие парень чутка поморщился, но почти тут же его лицо приняло привычное нейтральное выражение. И он даже прижался чуть плотнее. Почему то это...действовало как то... Успокаивающе.