Его идеальный мир...

***

Воздух в школьном коридоре пах мелом, старыми книгами и тревогой. Лололошка прижался спиной к холодным стенам шкафчиков, стараясь быть как можно незаметнее. Его темно-синие глаза за голубыми очками широко раскрыты, пальцы сжимают ремень рюкзака так, что костяшки побелели. Вокруг шепотом передают новость, от которой стынет кровь. – Слышал? Катю нашли... на асфальте под крышей старого корпуса. – Говорят, спрыгнула. Самоубийство... – Не может быть! Она же вчера смеялась над моей шуткой... Лололошка закрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивую картинку: Катя, всего пару дней назад. Она действительно была странной. Ее обычно жизнерадостное лицо было серым, уставшим, под глазами – фиолетовые тени. Она похудела, форма висела на ней мешком. «Ты в порядке?» – спросил он тогда, придержав ее за локоть у автомата с водой. Она вздрогнула, как от удара, и натянула на лицо кривую, ничего не выражающую улыбку. «Да чего я, не выспалась просто. И забыла... подвести глаза. Всё нормально!» Она никогда не красилась. И ее рука, когда он к ней прикоснулся, была холодной и липкой от пота. Он хотел настоять, но она вырвалась и почти побежала прочь, бросив недопитую бутылку. А теперь её больше нет. И полиция говорит о «тяжелой обстановке в семье», о «буллинге со стороны родителей». Логично. Удобно всё спихнуть на семью. Но Лололошка помнил, как она за год до этого с гордостью рассказывала, как записала маму в группу анонимных алкоголиков и та бросила пить. Катя была уверенной в себе. Она не сдалась бы. Он почувствовал чей-то взгляд на себе и обернулся. В конце коридора, прислонившись к косяку двери, стоял Джон. Высокий, удивительно собранный для всеобщей паники. Его каштановые волосы были идеально уложены, темная водолазка и брюки сидели безупречно. Его оранжевые глаза, обычно такие насмешливые, сейчас были полны тихого, почти невыносимого сочувствия. Он смотрел прямо на Лололошку. И почему-то по спине Лололошки пробежал ледяной мурашек. Не страх. Что-то хуже – смутное, инстинктивное понимание чего-то неправильного.

***

(Неделей ранее) Тени во дворе школы были длинными и густыми. Джон стоял в них, недвижимый, как часть пейзажа. Его оранжевые глаза, приспособленные к полумраку, безошибочно выхватывали фигуру Лололошки, который болтал с той... Катей. Она смеялась, касалась его руки. Слишком часто. Слишком близко. Ревность, острая и едкая, как кислота, разъедала его изнутри. Она не имела права. Никто не имел права отнимать у него его солнце, его Ло. Его Лололошка, с его растрепанными каштановыми волосами, смешными голубыми очками в клетку и тем взглядом из-под очков, который заставлял мир казаться менее серым. Он наблюдал за ними несколько дней. Вычислил её маршрут. Узнал, что она остается после уроков на дополнительные занятия по химии. Идеально. Он поджидал её в пустом классе на третьем этаже, том самом, куда она зашла за забытым учебником. Когда она вышла, он был прямо перед ней. – Катя, – его голос прозвучал мягко, почти ласково. Она вздрогнула, увидев его. – Джон? Ты чего тут? – Надо поговорить. Насчёт Лололошки. Он завел её в дальний кабинет, заброшенный, с пыльными глобусами и порванными картами. Его план был прост – напугать. Объяснить, что подходить к Лололошке, говорить с ним, смеяться с ним – плохая идея. Очень плохая. Но что-то пошло не так. Она, глупая девчонка, вместо того чтобы испугаться его тихого, ледяного тона, начала возмущаться. – Ты что, псих? Что тебе от меня надо? Отстань! Она попыталась пройти к двери. Но он схватил её за руку. Сильнее, чём планировал. Она вскрикнула, попыталась вырваться. Его пальцы в тонких кожаных перчатках впились в её запястье. Адреналин ударил в голову. Туман ярости застила глаза. Она продолжала кричать, вырываться. Он, чтобы заставить ее замолчать, прижал ее к стене, его рука в перчатке легла ей на горло. Не чтобы убить. Просто... заткнуть. Но она дергалась, её глаза вылезали из орбит, полные ужаса. Он давил сильнее, не осознавая, не контролируя силу своих рук, закаленных годами тренировок. Он шептал ей что-то – угрозы, предупреждения, но уже не помнил что. Он видел только её широко раскрытые, полные слёз глаза и чувствовал, как её тело постепенно обмякает. Когда туман в голове рассеялся, он понял, что она не дышит. Его перчатки все еще сжимали её шею. Секунду паники сменила ледяная, кристальная ясность. Он быстро осмотрел шею. Следы... есть, но неявные. Кожа сливалась с цветом начинающегося синяка. Хорошо. Очень хорошо. Он подхватил её безжизненное тело и быстрыми, уверенными движениями, пользуясь знанием «слепых зон» школьных камер, поднялся на крышу. Один быстрый, сильный толчок – и её тело полетело вниз, на асфальт возле запасного выхода. Неудачное падение. Самоубийство. Спустившись, он зашел в туалет на первом этаже. Достал зажигалку. Пламя лизало кожу перчаток, пожирая улики, распространяя едкий запах. Он потушил огонь, смыл пепел, открыл окно и выбросил обугленные остатки в густые кусты самшита. Пшикнул на себя дорогими духами, чтобы перебить запах гари. Поправил волосы перед зеркалом. Глубокий вдох. Выдох. Никакого волнения. Только пустота и удовлетворение. Одна проблема решена. Через пятнадцать минут он уже был рядом с Лололошкой, предлагая тому прогуляться, пока все в панике. Его Лололошка выглядел таким растерянным, таким хрупким. Ему нужна была защита. И Джон был готов обеспечить её. Любой ценой.

***

Страх стал его тенью. Сначала Катя. Потом исчез парень из параллельного класса, который как-то слишком настойчиво приглашал Ло на вечеринку. Его нашли в лесу через неделю – официально: несчастный случай, упал, ударился головой. Потом пропала девушка-бариста из его любимой кофейни, которая всегда рисовала сердечки на его стаканчике с латте. Её так и не нашли. Совпадение? Лололошка не верил в совпадения. Он видел закономерность. Все они были как-то связаны с ним. Все, кто проявлял к нему хоть малейший интерес, кто подходил слишком близко, исчезали или умирали. Он перестал выходить из дома. Отключил телефон. Сидел в своей комнате, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Родители думали, что он в депрессии из-за смерти одноклассницы. Они не понимали. Он был не в депрессии. Он был в ужасе и в огромном страхе, в понимании того что происходит что-то ужасное. Единственным связующим звеном с внешним миром стал Джон. Только он один не боялся приходить. Он приносил еду, домашние задания, новости. Он был якорем в этом безумном мире. Его оранжевые глаза смотрели на Лололошку с такой преданностью, такой заботой, что это почти... почти заглушало тот леденящий душу инстинкт, который кричал «опасность» каждый раз, когда Джон был рядом. – Ты не должен так запираться, Ло, – говорил Джон, убирая принесенную им же еду в холодильник. Его голос был бархатным, успокаивающим. – Мир не так страшен. Просто... тебе нужен кто-то, кто будет присматривать за тобой. Лололошка молча кивал, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Он чувствовал себя мышью в лапах у кошки, которая пока только играет с ней.

***

– Выходи, Лололошка. Ненадолго. Просто пройдемся до парка. Свежий воздух тебе нужен, – голос Джона в телефонной трубке звучал как сама забота. Лололошка колебался. Недели затворничества свели его с ума. Он тосковал по солнцу, по улице. И Джон... Джон был единственным, кто остался. Кто не бросил его. Может, он и правда параноик? Может, все это – череда жутких случайностей? – Ладно, – сдавленно сказал он. – Только ненадолго. Джон ждал его у подъезда. Он улыбался, и в лучах заходящего солнца его оранжевые глаза казались жидким золотом. Они пошли не в парк. Они свернули в старый, нежилой район, к дому Джона – большому, немного мрачному особняку, доставшемуся ему от бабушки. – Зайдем на секунду, я возьму куртку, а то похолодало, – сказал Джон, открывая тяжелую дубовую дверь. Лололошка кивнул и переступил порог. Дверь с громким щелчком захлопнулась за его спиной. Он обернулся. Джон уже не улыбался. Его лицо было серьезным, почти торжественным. – Джон? – голос Лололошки дрогнул. – Что... что происходит? – Происходит то, что должно было случиться давно, – тихо сказал Джон. Он шагнул вперед, заставляя Лололошку отступать вглубь прихожей. – Мы наконец одни. Навсегда. Он повел его не наверх, предварительно крепко схватив запястье, чтобы тот не убежал, не в гостиную, а вниз, по узкой крутой лестнице, в подвал. Воздух там был холодным, пахлым землей и чем-то еще... металлическим. Джон щелкнул выключателем. Лололошка замер. Это была не кладовка. Это была комната. Чистая, с белыми стенами, с кроватью, письменным столом, полками с книгами. Но на окнах были решетки. А на столе, рядом с его любимыми конфетами с карамелью, лежала стопка распечатанных фотографий. Фотографий него. Идущего в школу, пьющего кофе, смеющегося с теми, кого больше нет... Ледяной ужас, сковывающий все тело, сменился странным, почти болезненным облегчением. Он был прав. Он не сошел с ума. – Ты... – прошептал Лололошка, отступая к запертой двери. – Это всё... ты? – Это всё – любовь, Лололошка, – Джон стоял посреди комнаты, его оранжевые глаза горели фанатичным светом. – Я люблю тебя. Больше всего на свете. Больше жизни. И я очистил для тебя мир. Убрал всех, кто мог причинить тебе боль, отвлечь тебя, забрать у меня. Теперь ты в безопасности. Только я и ты. Он подошел ближе, его рука потянулась, чтобы коснуться лица Лололошки. Тот отшатнулся, прижимаясь спиной к холодной двери. – Ты убил их... – это был не вопрос, а констатация. Голос Лоло был беззвучным шепотом. – Я защитил тебя, – поправил Джон, и в его голосе впервые прозвучала сталь. – Они были угрозой. Шумом. Помехой. А ты... ты идеален. Ты – мой идеальный мир. И я не позволю никому его разрушить. Его пальцы всё же коснулись щеки Лололошки. Прикосновение было нежным, почти благоговейным. Лололошка смотрел в эти безумные, преданные оранжевые глаза и понимал – отсюда нет выхода. Джон никогда его не отпустит. Он построил для них обоих клетку из своей любви, и теперь Лололошка был её пленником. Навсегда. Он медленно сполз по двери на холодный каменный пол, не в силах выдержать тяжести этого взгляда. Мир сузился до размеров этой комнаты, до звуков собственного прерывистого дыхания и до тихого, уверенного голоса Джона, который начал напевать какую-то мелодию, наводя порядок в своем «идеальном мире».