Время

У Ки Хуна нет времени, он живёт всегда на последних минутах. Иначе не умеет, а если бы и умел… наверное, это был бы уже не Ки Хун. На свои первые игры он попадает, когда ему остаётся чуть больше суток: в долг брать уже не у кого, заработать не получается. Можно, конечно, взять ещё немного у матери, но… В то время ему ещё хотелось верить в то, что он не настолько конченый, чтобы брать в не особо возвратный долг у больной женщины, которой нужно лечение. А таймер на запястье неумолимо отсчитывает оставшиеся минуты: уже не день, а несколько часов — и они стремительно утекают. Час он отдаёт за билет в метро, чтобы доехать до жены и попросить в долг. Покупает за двадцать минут пачку сигарет. И всё это при том, что время уходит ещё и само по себе, чёрт, а у Ки Хуна, кажется, уходит вдвое быстрее. Когда он встречает в метро человека с такджи, таймер выглядит совсем печально: если так пойдёт и дальше, он не успеет доехать до дома — так и останется в вагоне, пока социальные службы не вынесут его тело, которое даже похоронить никто не удосужится. 0000·00·0·00·40·05                                     04                                           03                                                 02 Так что да — он соглашается на игру и на пощёчины: провести последние минуты в азартном угаре, пытаясь отбить себе ещё один день? Ки Хун не был бы собой, если бы упустил такую возможность. У него практически не остаётся времени, а значит… Что ему терять, в самом деле? Он даже доехать ни до кого не успеет, ни с кем попрощаться не сможет, и явно не собирается просто сидеть и ждать конца. Так что из метро он уходит довольным собой и очень гордым. На руке красуются целые сутки, во внутреннем кармане куртки спрятана визитка. Ему снова повезло. В ближайшие двадцать четыре часа он не умрёт, а дальше… Дальше будет видно. Как и всегда. 0000·00·1·00·20·02 Неделей позже, когда он приходит в себя на играх, у него остаётся три часа, сорок минут — немного, но куда больше, чем у многих людей в этом месте. У кого-то есть целый год. У кого-то час. Кто-то даже умирает до начала первой игры, ещё до того, как все они осознают, во что ввязались. Это потом, уже намного позже, люди начинают осознавать происходящее, понимают, что ждёт их дальше, начинают собираться в группы и делиться, а ещё — забирать время у умирающих, тех, в кого стреляли и кто по какой-то причине оказывался не убит сразу. Ки Хун своими глазами наблюдает такую сцену на первой своей игре, смотрит, как на «тише едешь дальше будешь» один из тех, кто потом вступает в банду, забирает оставшиеся часы у человека, пока звучит детская песенка. И все разом понимают, куда они попали и что ждёт их теперь. Для Ки Хуна в тот период остается загадкой, каким образом он выживает. Частично из-за своей удачливости. Частично из-за помощи команды. В какой-то мере из-за О Иль Нама, который делится с ним ещё несколькими днями перед тем, как выбыть на игре в камешки. Всё это становится неважным, вовсе ничего не значит, когда он выходит из игр случайным победителем, вовсе своей победы не желающим. Таймер на его руке показывает 456 лет жизни. Но это больше не имеет значения. 0455·12·0·00·01·05 Спустя три года на руке у Ки Хуна всё ещё больше четырёхсот двадцати лет. Он не тратит больше положенного, живёт, кажется, ещё более скромно, чем до всего произошедшего. Ему всего пятьдесят, но он чувствует себя глубоким стариком, чувствует себя буквально на грёбаные четыреста. Конечно, он всё ещё выглядит на двадцать пять, как и все в этом грёбаном мире, он выглядит на свои двадцать пять, но даже на этот возраст отпечаток усталости и болезненности накидывает дополнительные пару лет. Весь свой выигрыш в виде четырёхсот пятидесяти шести лет Ки Хун искренне и честно собирается потратить на то, чтобы разобраться с играми. Не важно, сколько на это уйдёт, не важно, сколько лет у него останется. Ему, в конце концов, не нужна долгая жизнь. Ему нужно, чтобы всё это закончилось. А потом… На вторых играх появляется Ён Иль — и что-то сдвигается внутри Ки Хуна. Ему снова нужно время — и его снова не хватает.

***

Со дня смерти жены время тянулось для Ин Хо чертовски медленно. Порой он напивался до беспамятства, ему казалось, проходили недели и месяцы — но ничего не менялось, секунды уходили, но глобально… Его всё ещё было слишком много. В свой первый год после победы, после всего произошедшего… Он хотел умереть, а на запястье, словно в насмешку над ним, подсвечивался зелёным слишком длинный ряд проклятых цифр. 0456·9·8·00·01·00 Четыреста пятьдесят шесть грёбаных лет. Для человека, который не видел смысл доживать даже до вечера. Иногда Ин Хо развлекался с тем, чтобы перемещать своё время в капсулу — и наблюдать за тем, как утекают минуты на его запястье. Нет больше и часа, нет и десяти минут, если вдруг он не встанет и не вернётся к капсуле, если что-то случится — всё. Всё наконец-то закончится, долгожданная тьма, забвение. И никакого больше таймера, ничего больше не будет. Просто пустота. Лучше всего ощущалось, конечно, когда счёт шёл уже не на минуты — на секунды. Ин Хо отдавал в капсулу времени всё, до последних пары минут. Откатывал рукав. Опускался в кресло. Набирал стакан виски. И начинал отсчёт. 0000·0·0·00·00·56 Пятьдесят шесть секунд — всего ничего, и этот грёбаный кошмар закончится. В такие минуты — хах, секунды? — он наконец-то начинал что-то чувствовать. Реальность становилась словно осмысленнее, острее. Конечно, не его жизнь, но что-то в целом, что-то внутри него начинало ощущаться так, как нужно. 0000·0·0·00·00·48 Ин Хо делал глоток и размышлял над тем, как было бы славно, окажись он последним. Просто случайность. Отвлёкся, замешкался — бам! — ход сердца прекратил бы свой бег. Ин Хо видел это много раз: рваный вдох, словно всю жизнь вырывают из тела прямо с корнями. 0000·0·0·00·00·47 0000·0·0·00·00·46 0000·0·0·00·00·30 0000·0·0·00·00·25 Время тянулось мучительно вплоть до последней десятки. Ин Хо выпивал три глотка, успевал о многом поразмыслить, многое почувствовать. Конечно, всё ещё приглушённо, всё ещё словно через незримую границу, но что-то… Что-то в нём просыпалось от приближения собственной возможной кончины. И Ин Хо это нравилось. Он в принципе чувствовал не так уж и много всего, после её смерти, поэтому… Да. Ему нравилось. 0000·0·0·00·00·10 Наверное, ощущения на десятой секунде можно было сравнить с нехваткой воздуха. С медленным погружением под воду, когда кислород ещё оставался, но его становилось недостаточно. 0000·0·0·00·00·09 0000·0·0·00·00·08 Ещё глоток виски помогал отвлечься от таймера — лживо совершенно, потому что таймер внутри никогда не утихал. Он знал, что не сможет убить себя. Может быть, не так. Может быть, пока. Но он не мог. 0000·0·0·00·00·07 На седьмой секунде взгляд всё же невольно опускался на запястье, а сердце колотилось в скачущем, адреналиновом ритме: сейчас, сейчас, сейчас. 0000·0·0·00·00·06 Всё внутри рвалось к спасению, ко времени, которое стояло совсем рядом — бери и прекращай, хватит этой херни, хватит, хватит, хватит. Ин Хо до бессильной ярости, до пятен перед глазами раздражало, что он не мог просто отпустить ситуацию. Выждать свои пять секунд — и закончить всё. 0000·0·0·00·00·05 В последние секунды он думал о жене. 0000·0·0·00·00·04 И о будущем, которому не суждено было наступить. 0000·0·0·00·00·03 Ин Хо ненавидел себя за то, что не мог выдержать. Ненавидел за то, что, по-видимому, ненавидел себя недостаточно для того, чтобы сделать то, что должен после всей своей херни. 0000·0·0·00·00·02 Он никогда не доходил до одной секунды. Дурацкий инстинкт самосохранения не позволял просто сесть и спокойно дожидаться конца собственной жизни, он срывался буквально на последних секундах — и всегда выживал, и всегда успевал. Был один раз, правда, уже после своих первых игр в роли ведущего, когда он чуть не подох, выхлебав бутылку виски, отдав всё своё время в капсулу, оставив себе пять минут. В тот раз он защёлкнул на своём запястье браслет наручников, пристегнув себя к барной стойке — и бросил ключ в другой конец кабинета. В тот раз он выбил себе сустав большого пальца и остался без верхнего слоя кожи — прекрасно, что его пьяный мозг ограничился этим, а не отрезанием руки. Он добрался до капсулы. И снова выжил. Придя в себя утром и оценив плоды собственных действий, жутко разозлившись, Ин Хо пришёл к выводу, что с этой хернёй нужно заканчивать, и больше ничего подобного не проворачивал. Он отдал в капсулу всё до месяца, чтобы не раздражали так числа на руке — и стал просто работать. Ему не было дела до времени — и того, что с ним будет. Он просто работал. Месяц за месяцем, каждый раз беря из своего выигрыша ровно столько, сколько необходимо было для работы. Ему не было дела до того, сколько продлится этот кошмар, Ин Хо и без того знал: чудовищно долго. А потом появился Ки Хун.

***

Присоединяясь к тридцать седьмым играм, Ин Хо оставляет себе шесть дней — ровно столько, сколько нужно для того, чтобы играть и ни о чём не беспокоиться, но при этом не привлекать излишнего внимания других игроков: на играх и месяц казался роскошью. Шесть игр — шесть дней. Ни больше ни меньше. …В первый же день он отдаёт три дня Ки Хуну. Конечно, он догадывался, что игрок 456, затевая всю эту игру в героя, отправляясь бороться с системой, додумается загрузить своё время в безопасное место, но, чёрт, Ки Хун оказался ещё более продуманным, чем он полагал. Когда первой же ночью Ин Хо приходит поговорить после их стычки днём, таймер на запястье Ки Хуна идёт уже совсем не на сутки. Он замечает это не сразу — уже после их разговора о жене и деньгах, после душного, убивающего молчания, когда Ки Хун поднимает руку и устало касается век пальцами, он замечает таймер на его руке. И ему начинает казаться, что игрок 456 хочет жить ещё меньше, чем он сам. — Господин, — медленно произносит он. Ему не приходится отыгрывать удивление — он и так чертовски удивлён. — Ваше время… — А! Нет-нет, — Ки Хун поспешно тянет рукав вниз, до самой ладони. — Всё в порядке. У меня всегда так. 0000·0·0·00·36·03                                     02                                                 01                                                             00                                                       59                                                 58                                           57 — Если так пойдёт и дальше, вы не доживёте до утра, — озвучивает очевидное Ин Хо. У него ведь не могло не быть плана, так? Или… Могло? Он, в конце концов, не имел ни малейшего понятия о том, что творилось в голове у четыреста пятьдесят шестого. — Отчего не попросили у тех, кто говорил с вами? У вашего друга? — Не хочу отнимать у них, — мотает головой Ки Хун. — Я справлюсь. Сейчас у всех проблемы. Ин Хо сводит брови. Не желает отнимать — ага. Как же. Или это, или, что вероятнее, не хочет убеждаться в том, что никто в этом месте не дал бы ему и часа. — У меня неделя, — неожиданно говорит он, протягивая ладонь к мужчине. — Давайте разделим её, и попытаемся закончить игры до того, как время выйдет. — Но… — Ки Хун смотрит на него изумлённо, явно не уверенный в этом, но… Вариантов у него не так уж и много: умереть через полчаса, попытаться напасть на кого-то, отняв его часы. Или принять его помощь. — Всё в порядке, — глядя в чёрные глаза напротив, говорит Ин Хо, поворачивая руку ладонью вверх. Открыто и прямо смотрит в его глаза. Игрок 456 медленно кивает — и касается его руки своей. Пальцы смыкаются на запястье, ладонь сухая и тёплая — Ин Хо вдруг прошибает насквозь от этого ощущения, потому что он вдруг понимает… Он уже много лет никого не касался. И никогда, с самого дня её смерти, не передавал кому-то своего времени. Никто не смыкал пальцы вокруг его запястья. Никому из живых людей не передавались часы его жизни — и наверное, было что-то донельзя смешное в том, что первым человеком, к которому он прикоснулся, был Ки Хун, но… Смеяться Ин Хо не хочется. Ин Хо не уверен, это, или что-то ещё в нём заставляет игрока 456 подумать, что он — тот, кто достоин доверия. Передача времени Ки Хуну не была поддержкой манипуляции, к которой он собирался прибегнуть изначально, Ин Хо в самом деле просто не хотел, чтобы их история закончилась глупой ночной смертью от вышедшего времени у человека, который явно в нём не нуждался. Он сделал это больше ради себя, но… Но по каким-то причинам с той ночи между ними начинается что-то, что он уже гораздо позже понимает, как сближение. Это происходит не сразу, но очень быстро; за первым ночным прикосновением следует второе, и на следующий день, когда Ки Хун принимает его в свою команду… Он касается его снова и снова. Уже не для того, чтобы делиться, но для того, чтобы почувствовать нечто, чему в итоге так и не находит ни объяснений, ни названия. Ин Хо не хочет об этом думать, не хочет ощущать себя жалким, изголодавшимся по тактильному контакту, ничтожеством — он знает, что это вовсе не о нём, но вовсе не может найти других разумных объяснений тому, что рядом с Ки Хуном всё больше путается, теряет свои мысли, фразы; теряет самообладание. Но в конечном итоге, ничего удивительного в этом нет. Рядом с Ки Хуном даже время явно работает с перебоями — изламывается, когда Ин Хо встречается с ним взглядом, ускоряется вечерами, когда можно просто сидеть с ним рядом и наблюдать за его общением с командой. Наблюдать за ним. Ближе к концу третьего дня Ин Хо добывает ещё времени — не столько потому, что беспокоится об их жизнях, сколько из-за того, что хочет получить повод ещё раз его коснуться. К тому моменту у Ки Хуна остаётся пятьдесят минут. У него — полтора часа. И куда четыреста пятьдесят шестой девает время в месте, где даже купить ничего нельзя?.. Впрочем, Ин Хо не спрашивает. Ему не важно, даже если Ки Хун делится с кем-то из своих незадачливых друзей — плевать. Он приходит к нему вечером, когда большинство игроков уже разбрелись по своим командам и постелям. Ки Хун остаётся дежурить. Ин Хо подходит, и впервые за долгие, долгие годы, он чувствует, что ему не хватает. На разговоры. На ещё один взгляд, одно касание — ему нужно больше, но у него нет грёбаного времени. А потом Ки Хун затевает свой дурацкий бунт, и… Всё начинает стремительно ускоряться. Они разрабатывают план. Обсуждают — даже спорят немного, но Ин Хо очень быстро понимает, что никак не сможет донести до четыреста пятьдесят шестого свою позицию. На его руке — двое суток, которые он заимствует специально для них с Ки Хуном у одного из солдат. Фактически же… До отбоя остается сорок минут. На этом всё. Больше никакой близости, никаких взглядов. Ничего не будет, если он не сможет отговорить этого бешеного. Ин Хо наблюдает, как Ки Хун покидает зал, отправляясь в уборную — и незаметно для всех остальных выходит следом. Когда дверь закрывается за ними, Ки Хун разворачивается — и глядит на него так, словно именно этого и ждал. Ин Хо делает неторопливый шаг навстречу. — Я добыл ещё немного, — говорит он, показывая таймер на руке. Так глупо. Словно действительно покупает у Ки Хуна его касания. Словно покупает возможность вот так постоять с ним в одиночестве, в обволакивающей, приятной тишине… В какой-то мере, наверное, так и есть. Игрок 456 чуть тревожно сводит брови у переносицы, и Ин Хо поспешно качает головой: — Не волнуйся об этом, — говорит он. — Я ни у кого ничего не забирал силой. Кажется, эти слова Ки Хуна немного успокаивают — и он сам шагает ближе. — Спасибо, Ён Иль, — тихо произносит он. Шуршит край кофты — Ки Хун убирает рукав, сдвигая до локтя, и Ин Хо с готовностью протягивает руку навстречу. Сильные горячие пальцы смыкаются на его предплечье, когда время плавно перетекает с его таймера на таймер Ки Хуна. Снова по дню у каждого. Честно, так, как и должно быть. Ин Хо стоит совсем близко, глядя на лицо четыреста пятьдесят шестого, пока тот следит за таймером: красиво. Как и на всех них, время остановилось на Ки Хуне, когда ему было двадцать пять, и, чёрт, в то время он выглядел просто великолепно. Пользуясь последними секундами близости и разрешения касаться, Ин Хо смотрит на его лицо, чуть скрытое за копной тёмных неряшливых волос, проходится взглядом по аккуратным бровям, спускается к чёрным ресницам, приоткрытым губам… Ин Хо не сдерживается и проводит большим пальцем по горячей коже — неуместный, глупый жест, заставляющий Ки Хуна отвлечься от цифр на его руке и вскинуть на него растерянный взгляд. Передача времени заканчивается, и наверное нужно что-то сказать, наверное нужно отпустить наконец его руку, но он не отпускает — так и стоит напротив, не в силах пошевелиться и отстраниться от него. А потом Ки Хун, вовсе не торопясь отпускать его руку, дёргает его на себя, наклоняется, впечатываясь горячими губами в его губы. До предполагаемого бунта остается сорок минут. Для поцелуев — более, чем достаточно, но… Времени снова не хватает.

***

А потом события начинают развиваться совсем стремительно. У Ин Хо нет чёткого плана относительно мини-революции. Он, если на то пошло, собирался и дальше проходить с ним игры, но с первыми выстрелами, с нарастающим напряжением ему приходится начинать импровизировать, и — ну да. Выходить из игры. Ин Хо мало что чувствует, стреляя в Чон Бэ. Или, точнее, чувствует очень многое, но легко запирает это в себе, толкая куда-то на глубину, словно вся его человечность, все эмоции, которые он считал давно атрофированными, включались и работали только при Ки Хуне — и выключались назад, стоило четыреста пятьдесят шестому отвести от него взгляд. Он усмиряет непонятную бурю внутри на «прятках». Сохраняет отстранённое выражение лица даже наедине с самим собой, хотя ему не доставляет никакого удовольствия смотреть на то, как мужчина страдает. Он собирает по кускам остатки своего крошащегося сердца, глядя на то, как Ки Хун пытается отчаянно спасти девушку и ребёнка — и как преуспевает только в одном. Он наблюдает, как оставшиеся игроки как голодные звери кружат вокруг четыреста пятьдесят шестого — и запрещает им вредить друг другу, на какое-то время получая отсрочку для Ки Хуна, точно зная, что этого хватит совсем ненадолго. В тот же вечер он достаёт из сейфа собственную временную капсулу, выгружает весь свой выигрыш себе на запястье — и приглашает игрока 456 подняться в кабинет. То, что Ки Хун не возьмёт кинжал, Ин Хо понимает сразу — ещё до того, как предложить. Он и сам не понимает толком, зачем разыгрывает с Ки Хуном ту же сцену, что разыграл с ним когда-то О Иль Нам. Может, просто… Хочет в глубине души, чтобы хоть кто-то из них поступил иначе? Что-то исправил? Какие же глупости. Но он предлагает — а Ки Хун, ожидаемо, отказывается. Он просто стоит напротив, он дезориентирован и шокирован, а у Ин Хо не хватает слов, чтобы хоть что-то ему объяснить. Поступить правильно. Впрочем… Даже если слов нет, у него всё ещё есть план. Он делает осторожный шаг навстречу — мужчина отшатывается, но Ин Хо лишь протягивает вперёд руку, поднимая рукав костюма. На играх это было намного проще. — Возьми. Если не хочешь убивать их, просто отдай им это завтра утром. И заставь проголосовать за окончание, — произносит он, старательно избегая взгляда на собственную руку — вид длинного ряда цифр фрустрирует его, бесит до зубного скрежета. Ин Хо смотрит только на лицо игрока 456, делает ещё один просительный шаг навстречу, но Ки Хун шарахается назад, выставляя впереди себя кинжал. Внутри всё болезненно сжимается. — Тише, — говорит он, старательно смягчая собственный голос. Замирает на месте, показывая мужчине, что не собирается переходить черту. Не собирается повторять их прошлый раз, даже если очень хочется. Даже если это его последний шанс на то, чтобы что-то почувствовать. — Пожалуйста. Ки Хун хмурится, но больше не отступает. Ин Хо пользуется этим, забирает чужую ладонь в свою. Широкая и холодная — так контрастирующая с его собственной пылающей кожей. Ки Хун ранен, измотан и устал — у него даже на обогрев собственного тела сил не остаётся, но Ин Хо действительно надеется, что сможет что-то исправить. Он скользит пальцами выше — туда, где подсвечивается зеленоватым светом его таймер, сжимает в пальцах, прижимается кожей к коже. На этот раз они стоят куда дольше, чем прежде: передать кому-то четыре сотни лет — не быстрое дело. Ин Хо использует утекающие минуты, чтобы запомнить всё, запечатлеть в памяти его лицо напоследок — даже если такое, даже смертельно уставшее и отчаянное, пусть, но здесь и сейчас, Ки Хун в его руках, и он, чёрт возьми, жив, и… И, в дополнение к тем трём дням, что остались, жизнь Ки Хуна продлевается на 456 лет. К концу у Ин Хо голова идёт кругом, но он так и не уверен до конца, от чего: его близости, долгого касания или резкой передачи почти всего, что у него было. В конце концов, ничего из этого не имеет значения. Он отстраняется и опускает взгляд на руку победителя. Да. Всё, как нужно. 0456·0·0·03·01·56 — Подожди, но они ведь могут просто напасть и отнять, — опешивает, наконец отмирая, Ки Хун. — Больше нельзя вредить игрокам, помнишь? — чуть устало интересуется Ин Хо. — Ты сможешь договориться. Сейчас им будет выгоднее получить это время от тебя, и не рисковать своими жизнями в последней игре. Ты сможешь их убедить. Сделай это и закончи. И… Всё же держи нож наготове. — Подожди, — разворачивается к нему Ки Хун. — Сколько ты оставил себе? Ин Хо складывает руки за спиной. Улыбается. — Достаточно, чтобы успеть посмотреть, как ты выберешься. Ки Хун смотрит на него настороженно. Брови сводятся у переносицы, взгляд всё ещё дикий, но теперь в нём словно есть что-то… Надежда? Ин Хо не был уверен. Он давно забыл, как она выглядит. И не стоило ему вспоминать. Не сейчас. Сейчас нужно было закончить всё это поскорее. — Иди, — бросает взгляд на дверь Ин Хо. Игрок 456 покидает кабинет в полном и очевидном смятении. Ин Хо провожает его взглядом, ожидает, пока дверь лифта закроется… Опускается в кресло и наливает виски. Начинает отсчёт.