«Пока я дышу»

Лаборатория Дотторе, расположенная в самой глубине цитадели Снежной, больше не напоминала храм науки. Она превратилась в склеп. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим озоном от разряжающихся механизмов, лекарственными травами и чем-то неуловимо тленным — словно пылью с крыльев умирающей бабочки. Тарталья, привыкший к грохоту битв и свисту ветра в ушах, замирал на пороге, каждый раз слыша это молчание. Оно было громче любого крика. Он входил без стука, отодвигая тяжелую стальную дверь. Дотторе сидел за своим столом, заваленным чертежами, которые уже покрывались тонким слоем пыли. Его стройная, всегда такая прямая спина, сгорбилась. Плащ висел на нем, как на вешалке. Когда-то живые, острые как бритва красные глаза теперь смотрели сквозь мир, словно затянутые пеленой. Кожа, обычно фарфорово-белая, приобрела сероватый, восковой оттенок. — Опять не спал? — голос Тартальи прозвучал грубовато, пытаясь скрыть тревогу под маской привычной резкости. Дотторе медленно повернул голову. Движение было неестественно плавным, будто его шея была не из плоти, а из хрупкого стекла. —Сон — это роскошь, от которой организм отказывается, когда понимает ее бесполезность, — его голос, прежде такой звучный и властный, стал тихим, шелестящим. — Как и все остальное. Тарталья сглотнул ком в горле. Он подошел ближе, и его взгляд упал на длинный скальпель, лежащий на краю стола. Он был безупречно чист, но стоял слишком близко к краю, будто его только что отодвинули. Сердце Аякса сжалось от леденящего ужаса. — Ты ел? — спросил он, наливая в стоявшую рядом кружку воды. Рука его не дрожала. Воин, Одиннадцатый из Предвестников Фатуи, не мог позволить себе дрожь. Дотторе с легким отвращением отвел взгляд от кружки. —Не надо, Аякс. Это бессмысленно. — Пить — не бессмысленно, — отрезал Тарталья, настойчиво протягивая сосуд. — Пей. Ученый с нескрываемой усталостью взял кружку, его длинные, тонкие пальцы едва сжимали ручку. Он сделал маленький глоток, будто вода была ему противна. Тарталья видел, как тень боли мелькнула в его глазах. Это было не физическое страдание — это было что-то глубже. Угасание воли. Угасание интереса. За последние недели Тарталья стал свидетелем того, как великий ум, способный перевернуть небеса и землю, медленно отрекался от самого себя. Дотторе больше не проводил опытов. Не записывал безумные идеи, которые прежде рождались со скоростью света. Он просто сидел и смотрел в стену, словно читал на ней невидимый остальному миру трактат о тщетности всего сущего. Однажды ночью Тарталья застал его стоящим на краю балкона лаборатории, высоко над заснеженными пропастями Снежной. Ветер трепал его беловато-бирюзовые волосы, а он смотрел вниз с таким спокойным, почти жаждущим выражением лица, что у Аякса перехватило дыхание. Он не крикнул, не бросился к нему. Он просто подошел и встал рядом, плечом к плечу. — Вид так себе, — произнес Тартлья, глядя в ту же бездну. — Лучшие виды открываются в бою, когда противник вот-вот падет от твоего копья. Дотторе медленно перевел на него взгляд. —Ты видишь бой и победу. Я вижу… освобождение от несовершенной биологической конструкции. От усталости, что проела кости. От скуки, что разъедает разум. — Ты называешь это скукой? — голос Тартальи дрогнул от некой злости. — А как же твои исследования? Твои сегменты? Весь этот чертов цирк, который ты построил?! — Цирк, — тихо повторил Дотторе, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. — Да. И клоуну пора сойти со сцены. С той ночи Тарталья не отходил от него ни на шаг. Он отменил все миссии, сославшись на срочное задание от Пьеро. Он спал у дверей его лаборатории, чутким, тревожным сном воина, просыпаясь от любого шороха. Он приносил ему еду, заставлял есть, говорил с ним о чем угодно — о новых приемах боя, о глупости других Предвестниках, о своих младших братьях и сестрах... Он сражался. Не с монстрами Бездны, а с невидимым врагом — с бездной внутри самого человека, который когда-то зажег в нем самом пламя жажды силы. Сегодня он вошел и увидел то, что боялся увидеть больше всего. Дотторе стоял посреди комнаты, держа в руках маленький, изящный сосуд с прозрачной жидкостью. Его выражение лица было окончательным. Решенным. — Довольно, Аякс, — сказал Дотторе, и его голос впервые за долгое время прозвучал четко и ясно. — Эта партия окончена. Отойди. — Нет, — просто сказал Тарталья. Он не стал бросаться, не обнажил своего водяных клинков. Он просто шагнул вперед, преграждая ему путь к отступлению. Его синие глаза горели отчаянным, яростным огнем. — Ты не понимаешь. Я изучил все, что хотел. Включая процесс угасания. Мне неинтересно продолжать, — Дотторе поднял сосуд. — Это безболезненно и эффективно. Последний элегантный эксперимент. — Ты называешь это экспериментом? — Тарталья рассмеялся, и смех его был резким, как удар кинжала. — Сбежать? Сдаться? Это не элегантно, доктор. Это трусливо. Я думал, ты выше этого. На лице Дотторе впервые зажегся огонек — не интереса, а раздражения. —Не читай мне мораль, мальчик. Ты живешь инстинктами, жаждой битвы. Мой разум исчерпал себя. Он требует покоя. — Твой разум? — Тарталья сделал шаг вперед к Дотторе и пытался разглядеть глаза за чертовой маской, что скрывала его раньше яркие красные глаза. — Твой разум — это величайшее оружие, которое я когда-либо видел! И ты хочешь его выбросить, как мусор? Пока я жив, я этого не допущу. — И что ты предложишь взамен? — язвительно спросил Дотторе. — Еще несколько жалких лет медленного распада? Ты не можешь предложить мне ничего, что вернуло бы мне вкус к существованию. — Дотторе снял свою маску, которую он никогда не снимал прежде. Особенно перед кем-то. Его уставшие глаза посмотрели на прозрачную жидкость, словно повторно обдумывая свой выбор. Стоит ли? Не слишком просто? — Я могу предложить тебе бой! — выкрикнул Тарталья. Его руки сжались в кулаки. — Не с тобой, а за тебя! Я буду сражаться с этой хандрой, с этой усталостью, с этой черной пустотой в тебе! Каждый день. Каждую ночь. Я буду твоим противником, твоим лекарством, твоим якорем! Ты хочешь угаснуть? Прекрасно. Но тебе придется пройти через меня. А я, — его губы растянулись в дикой, знакомой Дотторе ухмылке, — я не из тех, кто сдается легко. Он посмотрел прямо в потухшие глаза ученого, которые он никогда до этого момента не видел. Зная Дотторе, он снимет своб маску только когда он один..либо перед кем-то, кто ему дорог. Аякс вкладывал в свой взгляд всю свою ярость, всю свою тревожность, всю свою странную, исковерканную верность, которую не мог назвать по имени. — Ты сделал из меня оружие, Дотторе. Так будь же добр, не ломай свое творение своим бесславным концом. — Голос Чайльда был искренним и таким мягким, каким не был никогда. Ярость потихоньку ушла после его сказанных слов. Что-то дрогнуло в глубине красных зрачков. Рука Дотторе, державшая сосуд, слегка опустилась. Он смотрел на этого юношу, на его лицо, искаженное отчаянием и волнением, на его глаза, полные слепой, безрассудной решимости спасти того, кто уже давно перестал бороться. Он видел в нем не подчиненного. Не объект исследования. Он видел единственную силу, способную противостоять энтропии его собственной души. Дотторе медленно, очень медленно поставил сосуд на стол. Звук, который он издал, был глухим и окончательным. — Ты невыносимо наивен и глуп, — произнес он тихо, беззлобно. Тарталья выдохнул. Воздух, который он, казалось, не выпускал несколько минут. Его колени чуть подкосились. — Зато ты живой, — прошептал он. — И пока я дышу, ты будешь жить тоже. Обещаю. Он не обнял его. Не дотронулся. Он просто стоял, дыша тяжело, как после долгой битвы, и смотрел, как тень жизни, пусть горькой и измученной, возвращается в глаза его спасателя. Или того, кого он решил спасти. Это была его самая важная