Думы на полу ванной

Плитка на полу ванной холодная и мерзкая какой-то своей липкостью, которая раньше никогда не замечалась. Ну, потому что не было повода поваляться на ней в позе морской звезды. А теперь каждая мелочь - почти открытие. И не такая уж она и белая. Раньше может была, а потом кто-то вдруг забыл о педантичной привычке убираться каждый божий день и вот они вам - разводы и пятна собственной персоной. Сверху не замечаешь, да и на полу может не каждый увидит. Проведёшь так пальцем по пятну - оно останется где было, а значит как-нибудь потом забудется. Значит не так оно тебе и надо. А ещё мокрый пол этот ваш. Потому что с трясучкой в руках и максимальным напором воды в сумме другого и не бывает. Вот так подставишь ладони под кран, а оттуда мало, что фонтан во все стороны, так ещё и ненормальной какой-то температуры, что тут же их отдёргиваешь, проклиная всё на свете. Стоишь потом по полчаса настраиваешь, плещешься, а самого трясёт непонятно от чего, и тело начинает болезненно выть местами. Закрываешь ты, наконец, злаполучный кран, отряхиваешь руки, смотришь в зеркало, а там лицо жизнью измученное, которое вот ещё минут двадцать назад каждому встречному во все акульи зубы лыбилось. Своё, то есть. Отходишь от него на пару шагов, взгляда не отрывая, и вот он - позалитый водой пол. Скользь ногами и поехал: головой об плитку, спиной туда же, копчиком. Был ведь тут коврик вроде, ну вот куда его кто дел? В ушах звенит, позвоночник переламывает, а в душе такое неистовое желание матом заорать на весь дом. Не потому что больно, а потому что заебало уже всё и все, как бы это к ситуации ни относилось. Но Беннетт молчит. Лицо пару минут морщит, шипит, скрипя зубами, глазами живо моргает от слёз, хоть их и не было. И вот он размышляет. О холодной, мерзкой плитке, о слепящей в глаза лампе, о рыжеватом пятне не потолке, о перчатках, свисающих с раковины. Вообщем-то, о чём угодно, но не о идее встать, потому что тело вдруг становится непосильно тяжёлым. Тяжёлым и мерзким. Мерзким как позалитый водой пол. Трясёт его уже поменьше, зато ноющая боль превращается не иначе как в истерику. Такое отвратительно чувство. Чувства сами по себе отвратительны, но это хуже некуда. А ведь не так давно он выпил мыла в немалой дозировке. И что вот? Не опять, а снова: фальшивая яркость трещит по швам. В каких бы фантастически огромных количествах Беннетт ни вливал в себя всё, что пенится и пьянит, трезвость теперь накатывала слишком быстро. Улыбка медленно сползала с лица, возвращая избитый болезненный вид. Руки одолевала мелкая дрожь, растущая с сумасшедшей скоростью. Взгляд устремлялся в стену, хотя по ощущениям, смотрел он не иначе как внутрь себя - прямо на стекающие по стенкам черепа остатки мыла. Феликса Хонникера нет пару дней или пару лет? Беннетт признаёт, что окончательно забыл, что такое время. Одному богу известно как давно пустой взгляд прожигал чужое мёртвое тело. Голова после удара неприятно пульсирует. Он знал что на Феликсе стоит таймер, ускоряющийся до безумных оборотов. Знал, что ему осталось немного. И всё равно в груди трещало и болело как никогда. Времени больше не было. Оно стало непонятным. Оно умерло вместе с Феликсом. Жаль лишь, что только для Беннетта. Остальной дом продолжал жить как ни в чём не бывало. У остального дома появилось новое время. Появился новый Феликс Хонникер. Впервые об этом болтнула Флоренс. Беннетт на миг замер, похлопал глазами, и в голос расхохотался, до хрипа и кашля. Язык на скорости у него заплетался, мысли тоже, но выглядел он всё мрачнее. А потом он вдруг слышит о Феликсе снова, и снова, и вот опять. И вот уже знакомое имя как ни в чём не бывало вернулось в обиход дома. А для Беннетта оно ощущалось не иначе как выстрел по ушам. И, собственно, больше ничего. Беннет не видел того, кто скрывался за будничным "Феликс". Первое время он даже и не вслушивался дальше первых букв, каждый раз думая а "Феликс" ли там вообще? Слышал ведь как-то и про возможную "Фелицию", чёрт знает, что Хаксли в голову взбредёт. Не то чтобы это было прям нарочно. Беннетт просто вычеркнул из своего ежедневного маршрута лабораторию. И этого оказалось достаточно: Феликс вообще был не особо общителен и пределы своей обители покидал нечасто. И каждое это нечасто Беннетт, или может его ноги, интуитивно катили подальше. Не хотелось ему ни видеть, ни слышать никакого нового Феликса. По кругу шла голова. Мысли и трезвость в ней хорошо так встряхнулись, и стало сложнее сдерживать рвотные позывы. Всё вокруг теперь такое как этот пол: мокрое, мерзкое, липкое - всё сдавливает и ломает. В голову бьются воспоминания, чувства, ещё какая-то хрень. Тело снова дрожит. Беннетт смотрит в потолок и хуже ведь быть не может. Он закрывает глаза: больше ни лампочки, ни пятна, ни перчаток (по звуку они всё же свалились). Но каждым миллиметром тела ощущается мокрая плитка. И кто-то свыше, кажется, наконец слышит его и вырубает к чертям. Вот бы и не врубал снова. *** Беннетт падает на матрас, снова раскинув руки и ноги. В глаза больше не слепит лампа, нет рыжего пятна на потолке и перчатки надеты на руки. Но спиной он всё ещё чувствует мокрый и мерзкий пол.