damnatus ad vitam

Феликс ест его сердце. Отрезает кусок за куском ножом, чудом не роняя вилку из по локоть окровавленных рук. Отправляет ломтики в рот. Не морщится. Больше нет. Привык. У Хёнджина в груди истекающая кровью, зияющая дыра из проломанных рёбер, чёрная рубашка безнадёжно порвана. Вообще-то он старался одеться красиво. Он в принципе старается. Очень. Жаль Феликс не ценит. — Вкусно, солнышко? — заботливо интересуется Хёнджин, поставив локти на стол и положив подбородок на сцепленные руки. Перед ним пустая тарелка, в полумраке свет от свечей, стоящих на длинном, застеленном бардовой скатертью столе, кажутся особенно ярким. До слепоты. За окном глубокая ночь, на улице, в заброшенном старом городе, ни души. Сегодня, к счастью, воскресенье. А каждое воскресенье Феликс его жрёт, измазывая губы кровью, сжирая кусок за куском. Хёнджину нравится на это смотреть. Пусть сам он и остаётся голодным, всё по честному: ест тот, кто победил. А победил Феликс. Обязательно побеждает. — Как всегда хуйня, — сухо отвечает тот, бросая в взгляд в покрытое ночной мглой окно. На небе ни облачка, можно сосчитать звёзды, ночь умиротворяюще спокойная. Зубы Феликса вгрызаются в особо жёсткий кусок, пытаясь откусить. Хёнджину невыносимо от всего, что между ними происходит, но даже зная, чем всё закончится, он бы всё равно сделал также, как сделал тогда, в день их встречи. В конце концов, это Феликс виноват, что оказался не в то время, не в том месте. — Стоило взять руку, — дружелюбно говорит Хёнджин. — В руке больше мяса, её удобнее есть. — Я просто надеялся, что хотя бы в этот раз сработает и ты сдохнешь, — полное ядовитой злобы. — Ты ведь знаешь, что не сдохну, солнышко. — Знаю. Но дай хоть помечтать, тварь. Они заперты. Не буквально здесь, в этом заброшенном доме, в этом разрушенном городе-призраке, нет. Они заперты друг с другом. Всю вечность, что у них есть. Без возможности спастись. Белые пряди спадают Феликсу на бледное лицо, когда он наклоняется к миске, помогая себе рукой запихнуть в рот остатки сердца. Острые клыки жуют мышцу так легко, будто рубя ножом. На его шее белый, кривой шрам, проходящий по всей оси. У Хёнджина тоже есть шрам, правда не на шее, а рассекающий живот. Метки смерти, единственные шрамы на их телах, что никогда не затянутся. Метки, напоминающие о том, что когда-то они были людьми. Хёнджин помнить это ненавидит, да и не помнит вовсе, так, обрывками. Давно это было. С Феликсом всё иначе, Феликс прошлой жизнью дорожит как горячо любимой драгоценностью, хранит по крупицам внутри своей памяти и оттуда же вылезти не может, пропадая в воспоминаниях. Хёнджин ревнует. Хёнджину не нравится, он предпочёл бы стереть Феликсу память, если бы мог. На деле лишь упрямо привлекает к себе внимание, стараясь урвать как можно больше взглядов, касаний разговоров. Хёнджин жадный. Жадный до Феликса. — Ты всё сильнее и сильнее с каждым годом, — льстит Хёнджин. Подняв голову, Феликс смотрит мрачно исподлобья, отвечает раздражённо: — Ты поддался. Да, — думает Хёнджин. — Конечно я поддался. Я могу продержаться без мяса, а ты не можешь. — Нет, — отвечает с мягкой улыбкой. Смотрит в светлые глаза напротив, пытаясь отыскать там хоть что-то кроме злобы. Находит. Конечно же находит. Всегда находит. В Феликсе ненависти так много, что можно утонуть, захлебнувшись желчью. В Феликсе привязанности так мало, но Хёнджину хватает и этого, лишь бы она вообще была. Лишь бы не делал вид, что его, Хёнджина, не существует. Как в первые дни после воскрешения. Было тяжело... — Не хочешь сесть поближе? — услужливо предлагает Хёнджин. — У окна дует, солнышко. — Я не могу заболеть, — обвиняюще выплёвывает Феликс. И конечно это его, Хёнджина, вина. Что заболеть больше не может, что семьи больше нет, что обречён на вечные скитания, проклятый богом и отвергнутый небесами. Пусть так. Хёнджин всё равно не жалеет. Феликс осушает весь бокал вина залпом. Опьянение им не светит, зато какой вкус!.. Всё лучше, чем железо во рту. — Не можешь заболеть, но всё равно ведь холодно, — отвечает Хёнджин. Просканировав его взглядом, Феликс вновь останавливается на таких же светлых как и его, глазах. На лице Феликса обречённость и усталость. Хёнджину хочется соврать ему, что всё будет хорошо. Не стоит. Феликс ложь ненавидит так же сильно как и самого Хёнджина. — Ты надел рубашку, — замечает Феликс хмурясь. — Да, надел. Ты говорил, что любишь рубашки. Феликс молчит, изучает своим внимательным взглядом. Тишина между ними плотная и тяжёлая. Губы Феликса медленно растягиваются в полном отвращении оскале, обнажая окровавленные зубы. Он ничего не говорит, оглядывает Хёнджина снова и снова, будто проверяя что-то, а затем встаёт из-за стола. Знак, что поздний ужин окончен. Подтверждая это, Феликс, не давая и секунды на раздумья, растворяется в темноте плотным чёрным дымом, затушив упинесённым с собой порывом ветра свечу. Ну вот, теперь снова ждать воскресенья. Встав, Хёнджин медленно идёт по скрипучему полу, опускаясь на хранящий ещё тепло стул. Гладит ладонями подлокотники, принюхивается, пытаясь условить запах кожи. У Феликса нет причины приходить, разве что тяга отомстить Хёнджину за то, что воскресил, за то, что обратил, и голод, что он не желает утолять человеческим мясом. Они не связаны какой-то особой связью, ничего не случится, если однажды Феликс перестанет появляться. Это разобьёт мне сердце, — думает Хёнджин, глядя на пустую керамическую тарелку, измазанную кровавыми разводами. Проводит большим пальцем, собирая красные остатки, и отправляет себе в рот. Рана в груди постепенно затягивается, там, за рёбрами, уже регенирируется новое сердце. Даже если Феликс сожрёт его целиком, Хёнджин всё равно воскреснет. Потому что тело — лишь оболочка. Настоящий Хёнджин, живущий в ней, состоит из плотного чёрного дыма, такого же, как и Феликс. Они демоны, в конце концов. Бессмертные существа. Разве что сам Бог решил бы разобраться с ними, но старый Бог мёртв, да здравствует новый. Оставшаяся свеча тушится взмахом руки, растворяясь лёгким дымом потухшего фитиля в воздухе. Хёнджин растворяется вместе с ним, уносясь прочь из заброшенного города.

____

В Сеуле воздух грязный, небо серое, а люди мрачные. Хёнджин быть в родной стране не любит, предпочитая проводить время в более безлюдных местах. В отличие от Феликса, который тянется к людям так отчаянно, будто верит, что всё ещё один из них. Феликс как ребёнок, иногда слишком наивный, Хёнджин просто не может оставить его одного без присмотра, хотя и сам, на самом деле, такой же ребёнок. Хёнджина убили, когда ему не было и двадцати, обворовали и бросили с обрыва в холодное-холодное море. Было больно, так сильно больно, как никогда после этого не было. Хёнджин тонул, уходя всё ниже под воду, пока не достиг дна. А потом очнулся. Один, весь мокрый, окровавленный, но самое невообразимое — живой. Раны не было, вспоротый живот и выдранные наружу кишки, восстановились, оставив после себя глубокий, белый шрам и ужасный, ужасный голод. Проходящие мимо подростки смеются, показывая что-то друг другу на экранах телефонов. Хёнджин невольно останавливается, с интересом глядя на мелькающую яркую картинку. Во времена, когда он был человеком, игры ограничивались приставками на пузатом экране телевизора. Феликсу такое нравится? — задумывается Хёнджин, бесцельно шагая дальше. — Если я принесу ему, он захочет остаться наподольше? Слишком долго быть рядом с людьми опасно, они вкусно пахнут, рот сразу наливается слюной. На открытой улице особо не поохотишься, нужно выбирать места менее людные. Хёнджин голоден, после регенерации раны, что оставил ему Феликс вчера, голоден вдвойне. Сворачивает в подворотню, исчезая там в дыме, и появляется в малолюдном парке на окраине Сиэтла. Тут от силы человек пять: три старика и двое взрослых, с воодушевлёнными лицами бродящих с фотоопаратами наготове. Старики на вкус отвратительные, мясо у них со странным затхлым привкусом, Хёнджину не нравится, поэтому он следит взглядом за взрослыми, оценивая к кому будет проще подобраться. Тонкие кости хрустят на зубах, Хёнджин откусывает палец за пальцем, сидя в глубине леса. Тут тихо и спокойно, все животные вокруг давно сбежали, птицы разлетелись, испугавшись истинного хищника. Хёнджин один, жрёт кусок за куском, откидывая лохмотья одежды, цепляющиеся за язык и зубы. Это повесят на медведя или злых волков. Всегда так. В новостях скажут: «Человек ушёл в лес и его разорвал медведь». Хёнджин видел пару раз, как диктор местного ТиВи со скорбным лицом вещал об пропаже человека. Хёнджин скорби никогда не испытывает, она отсутствует в нём, как и отпечатки пальцев. Кровь топит рот, стоит вгрызться клыками в мясистое бедро. Невообразимо вкусно. Феликсу бы понравилось, люди намного аппетитнее, чем демоны. Жаль, что Феликс такой упрямый. Феликс, Феликс, Феликс. Будучи в одиночестве несколько лет, Хёнджин счастлив до глупой улыбки, что теперь не один. Эгоистично рад, заполучив кого-то, хоть и не добровольно, но зато рядом. Жаль только, что Феликса не хватает так сильно, что хочется взвыть. Но это не страшно, он всё равно вернётся, потому что идти больше некуда. Даже спустя четыре года Феликс есть людей категорически отказывается. А без мяса, обречёт себя на либо на безумие, бросаясь на всех и вся без разбора, либо на мучения от истощения, лишающие всех сил и парализующие тело. Третьего не дано. Хёнджин готов кормить Феликса собой хоть вечность, лишь бы тот был рядом хотя бы один день в неделю.

____

Правило всегда одно: кто побеждает, тот и ест. — Солнышко, ты идёшь? — улыбается Хёнджин, тяжело дыша. Стол перевёрнут, расцарапан и сломан. Стулья раздроблены на куски, учитывая насколько зол Феликс, Хёнджин тоже может оказаться раздроблен. И всё же минусов в этом не видит, сплошные плюсы в виде возможности лишний раз прикоснуться. Смотрит Феликсу в глаза и манит ладонями, подзывая. Увидев этот тот звереет пуще прежнего, с рыком бросаясь вперёд. Накидывается на Хёнджина с разбега, обхватывая ногами за талию и сжимая плечи. Острые клыки входят в мягкую плоть на изгибе шеи, пробивая рубашку. От Феликса пахнет железом и свежестью мокрых от дождя улиц. Боль не имеет никакого значения, Хёнджин готов терпеть, готов отдать всего себя целиком лишь бы Феликс остался подольше, чем на несколько часов. — Дерись! — рычит Феликс с яростью, отрываясь от его шеи. Смотрит озлобленно, глубже впиваясь ногтями в кожу на плечах. Хёнджин думает, что он невероятно красивый, смотрит завороженно в перекошенное от ярости лицо. Если бы Феликс только позволил быть рядом всегда, если бы только... — Я хочу поцеловать тебя, — признаётся Хёнджин, опуская ладони на горячие даже через ткань толстовки бока. — Как тогда, когда ты был жи- Зря. Стоило молчать. Голова отрывается от шеи подобно сорванному сорняку, кость громко трещит, ломаясь, ошмётки мяса брызгают на пол вместе с кровью. Ах, это месть. Феликсу уже успел отплатить несчитанное количество раз тем же самым способом, что и был убит когда-то давно, четыре года назад. Это не больно. Феликсу, вот, больно было. Неописуемо сильно, когда голова с треском оторвалась от тела. Хёнджин смотрел в угасающие карие глаза с трепетным волнением. Было так захватывающе и радостно: принести смерть, чтобы даровать жизнь. Хёнджин был счастлив, отрывая Феликсу голову, и был счастлив, оживляя его своей кровью. Хёнджин Феликса убил. Жестоко, но сердечно. И сделал бы это ещё тысячу раз, если бы пришлось. Сжав волосы Хёнджина, Феликс смотрит не моргая в глаза его оторванной головы. Смотрит яростью, отчаяньем, ненавистью. Смотрит эмоциональной отдачей, а потому Хёнджин готов терпеть хоть всю вечность, что у них есть. Резким движением голова отшвыривается в ближайшую стену, бездыханное тело падает на пол как тучный мусорный мешок. Хёнджин умирает. Но лишь на миллисекунду, пока дьявольское нутро собирает его клетки по частям. Артерии пульсируют срастающимися венами. Изворотливый как змея поток крови и живых мышечных волокон притягивает голову обратно к телу будто большим магнитом. Открыв глаза, Хёнджин несколько раз моргает, возвращая себе зрение из расплывающейся картинки. В измазанной застывшей кровью комнате пусто. Поднявшись с пола Хёнджин оглядывается, игнорируя боль и сильную слабость во всём теле. — Фе... ликс? — зовёт хрипло, испуганно. Потому что Феликс не должен был уйти вот так. Кто побеждает, тот и ест. Но на Хёнджине нет ни одного оторванного курса, а вокруг тихо как в гробу. Страх сжимает горло, стягивает лёгкие и кусает в артерию на шее. Что, если надоело? — думает Хёнджин, нервно осматриваясь вокруг. — Решил перестать упрямиться и начать есть нормальную еду. А пришёл так, оставить после себя лужу крови на прощание. От мысли, что Хёнджин снова может оказаться один, страшно и обидно. Вообще-то Феликс не имеет никакого права уходить! Хёнджин был тем, кто даровал ему вечную жизнь, так какого хуя?

_____

Но Феликс пропадает. Не появляется несколько дней, недель, месяцев. Паника и злоба Хёнджина растёт. Каждое воскресенье сидя в одиночестве за столом заброшенного дома Хёнджин упрямо ждёт. Даёт время Феликсу передумать и вернуться самостоятельно. Даёт ему возможность сделать правильный выбор своим собственным умом. Феликс не возвращается. Не приходит в заброшенный дом ни спустя два месяца, ни спустя три. В Хёнджине гремит и клокочет надвигающимся штормом. Упустить Феликса равно вновь остаться одному, а Хёнджин одиночество терпеть не может. Он выходит на охоту. Пробирается по оставленным следам серы, идёт на её запах. И находит. Иссохшего от голода, дышащего хрипами и стонами. Феликс, забившись между сгнившей от сырости мебелью заброшенной больницы в чёртовом Китае, сжался на мокром, воняющим гнилью полу. Хёнджин идёт к нему по инерции, на поводу инстинктов своей мёртвой личности. Шагает по лужам медицинских отходов, не сводя жадного взгляда светлых глаз с еле дышащего тела. Мучения от истощение? Серьёзно? И это лучше, чем иметь дело со мной или жрать людей? Подойдя ближе падает на колени, обхватывает не способное сейчас сопротивляться тело со спины, крепко прижимая к себе. От Феликса пахнет потом и гнилью — верный признак, что всё плохо. — Что же ты, солнышко? — говорит Хёнджин ласково, целуя мокрый висок. — Мой самый красивый, самый тупой мальчик. Что же ты творишь, а? Феликс всхлипывает, пытаясь вяло высвободиться из хватки. Его руки дрожат так сильно, что он едва может ими управлять, и спустя ещё несколько секунду обессиленно роняет на землю. Так истощён и слаб, что едва ли может держать глаза открытыми, что говорить о сопротивлении. О нет, сейчас Феликс полностью в его, Хёнджина, власти, и тот собирается насладиться этим так долго, как только сможет. Заброшенный дом встречает темнотой и воем ветра за разбитыми окнами. Хёнджин тащит Феликса на руках по скрипучей лестнице на второй этаж, в спальню. Дверь открывается, стоит к ней подойти, являя мрачную, заваленную деревянными кусками ломанной мебели комнату. Старая, вычурная кровать с подвесные балдахином извергает из себя облако пыли, когда Хёнджин бросает на неё Феликса. — Солнышко, — мурчит Хёнджин, ложась рядом. Обхватывает в объятия, заставляя уткнуться лицом в свою шею. Феликсу нужно срочно поесть. Желательно как можно больше и сытнее. Иначе сердце замедлится окончательно, а чёрный туман раствориться в неизвестности, провалившись на какой-то из кругов ада, спасаясь от мук. Водя носам по белым от седины волосам, Хёнджин вдыхает их запах. — Я не могу дать тебе уйти, — говорит — Ты ведь понимаешь. — ...я хочу... — всхлипывает Феликс едва слышным шёпотом, — ...к... маме.... — Мамы больше нет, — ласково напоминает Хёнджин, проводя ладонью по его взмокшим волосам. — Ты её съел. Как съел отца и сестёр. Помнишь? Феликс отчаянно, безысходно дрожит, рыдания сковывают его тело, парализуя окончательно. Как бы он не тянулся к людям, возвращаться Феликсу некуда. А если бы и было куда, никто в здравом уме не потащиться к своей семье пробудившимся новой жизнью, оголодавшим монстром. — Мой красивый, но такой тупой, — шепчет Хёнджин с нежностью, скользя губами по липкому от пота и мокрому от слёз лицу. Целует лоб, щёки, скулы, скользит к губам, замирая напротив. Поцеловать Феликса хочется до трепета внизу желудка. Обласкать, облюбить, обнежить. Но Хёнджин позволяет себе только мягкий поцелуй, совсем целомудренный. — Солнышко, — выдыхает, прежде чем прикоснуться губами снова. Голова кружится от спирающего в волнении дыхания. Хёнджин сжимает Феликса сильнее в объятиях, прижимая до отсуствия и миллиметра между телами. И позволяет вцепиться в свою губу острыми зубами. Феликс яростно разрывает мясо, брызгая кровью и пачкая ей свой рот. Оголодало кусает дальше, срывая кожу со щеки, жрёт с влажным звуком, роняя куски и капли крови на постель. Торопливо обгладывает лицо Хёнджина, оставляя вместо щеки и губ дыры с просвечивающимися наружу зубами. Жадно, оголодало слизывает капли крови с подбородка, с шеи. Цепко впивается руками в плечи, сменяя язык у горла на зубы. Жрёт, жрёт, жрёт. Огладывает мясо на рёбрах, разрывает укусами живот. Весь покрытый чужой кровью с головы до ног, Хёнджин думает, что нет никого прекраснее на свете. Позволяя выжрать себе внутренности живота, хрипя предсмертным стоном, гладит измазанной в крови белые волосы на затылке, прижимая ближе к себе. — Молодец, — выдыхает сипло. — Умница. Феликс успокаивается, только когда от Хёнджина остаётся торчащий из рваного мяса костями наружу полусожранный скелет. Устало падает рядом на спину, прямо на пропитанные кровью простыни. Вытирает рот тыльной стороной ладони и замирает пустым взглядом на покрытым плесенью потолке. Тело Хёнджина регенерируется медленно, мясо срастается, внутренние органы восстанавливаются по клеткам. Проходит не меньше нескольких часов, прежде чем сухожилия стягиваются, а вены вновь начинают гонять кровью. Но это не важно. Важно, что Феликс всё ещё рядом, лежит не двигаясь, не издавая и звука. Перевернувшись на бок, Хёнджин поднимает руку, просит: — Иди ко мне, солнышко. Знает, что получит желаемое, потому что Феликс всё ещё тупой ребёнок, одинокий и потерянный. Такой же как сам Хёнджин. Засохшая кровь неприятно стягивает кожу, но Хёнджин игнорирует это, жадно следя за тем, как Феликс медленно переворачивается на бок, стыдливо пряча глаза, и придвигается ближе, утыкаясь лбом Хёнджину в грудь. Он больше не вялый и не истощённый, мясо сработало прекрасно, восстановив часть потерянных сил. Но этого мало, Феликсу обязательно нужно съесть ещё, желательно человеческого. Как можно больше человеческого. Опустив одну ладонь на растрёпанный затылок, другой Хёнджин обхватывает за талию, обнимая. В этот раз не крепко. Осторожно. — Не делай больше так, — выдыхает у уха. — Даже если ты каким-то чудом умрёшь, я всё равно тебя воскрешу. Феликс знает о своём новом мире так мало, совсем неопытный, потерянный, но всё равно продолжает пытаться убежать от Хёнджина, от самого себя. Это глупо. Однажды ему придётся смириться с новой реальностью. И Хёнджин с радостью покажет ему путь.