Пока контрольная подождёт.

Комната Чонгука была его святилищем, знакомым до последней пылинки, но в тот вечер в ней повис незнакомый, тревожащий воздух. Едва дверь закрылась, отсекая запах готовящегося ужина и голос мамы, Чимин, словно тронутый магнитом, прилип к его спине. — Чонгук-а... — его голос был тонким, почти сиплым от накопившейся усталости. Чонгук обернулся и замер. Чимин не смотрел ему в глаза. Его взгляд блуждал где-то в районе плеча, а пальцы теребили край школьной рубашки Чонгука. Он прижался лбом к его груди, издавая тихие, несвязные звуки: то ли вздохи, то ли жалобы. — Что с тобой? — осторожно спросил Чонгук, отстраняясь ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Щеки Чимина горели румянцем, но это был не жар болезни, а нервный, лихорадочный жар. — Ты заболел? — Нет, — прошептал Чимин, снова пытаясь притулиться. — Просто... просто посиди со мной? Можно? Он не просил объятий, не искал поцелуев или романтики. Он искал точку опоры. Тихую гавань. И Чонгук, хоть и был сбит с толку, инстинктивно это понял. Его альфийская натура, обычно спокойная и глубоко запрятанная, отозвалась на беззащитность омеги тихим, внутренним эхом. — Ладно, — он тяжело вздохнул, больше для вида, и потянул Чимина за руку к кровати. — Садись. Чимин послушно уселся, а когда Чонгук пристроился рядом, прислонившись спиной к стене, тут же прилип к нему всем телом, зарывшись носом в его шею. Чонгук напрягся. Запах Чимина, обычно сладкий, как спелая дыня, сейчас был горьковатым, пронзительным — запах стресса и истощения. — На этой неделе был просто ад, — выдавил Чимин, его слова потонули в ткани футболки Чонгука. — С родителями ссора, этот дурацкий проект по физике, экзамены на носу... Я не спал нормально три ночи. Чонгук молча слушал. Его рука, сначала нерешительно висевшая в воздухе, наконец опустилась на спину Чимина и начала медленно водить вверх-вниз. Жест был неумелым, но Чимин отозвался на него тихим, счастливым стоном и обвил его талию руками, прижимаясь еще крепче. — Дурак, — беззлобно проворчал Чонгук. — Почему сразу не сказал, что тебе плохо? — Стыдно, — прошептал Чимин. — Все как-то справляются, а я... я вот такой. Омега в нем, чувствительный и ранимый, сейчас был оголенным нервом. Ему не нужны были слова, решения или советы. Ему нужен был покой. И Чонгук, его альфа, пусть и не признанный официально, инстинктивно давал ему это. Они сидели так несколько минут, в тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием Чонгука и тихими всхлипываниями Чимина. Напряжение медленно, по капле, покидало тело омеги, его плечи распрямились, а хватка ослабла. — Твоя мама... она так вкусно пахнет, — вдруг пробормотал Чимин, и Чонгук почувствовал, как его губы растянулись в улыбке у него на шее. — Идиот, — он фыркнул, но продолжил гладить его по спине. — Это жаркое. — Нет... — Чимин сладко потянулся, как котенок. — Это... домом пахнет. Теплом. Чонгук ничего не ответил. Он просто сидел, слушал его дыхание, становившееся все ровнее и глубже, и чувствовал, как странное, теплое чувство разливается у него в груди. Это не было влечением. Это была... ответственность. И тихая, глубокая нежность к этому эмоциональному, уставшему другу, который доверил ему свое хрупкое спокойствие. Вдруг Чимин зашевелился. — Чонгук-а? — Что? — Можно я тут немного подремлю? Пока ты будешь учебники доставать? — его голос был уже сонным, бархатным. Чонгук посмотрел на него сверху вниз. Чимин приоткрыл глаза, и в них не было ни каприза, ни игры — только чистая, детская надежда. — Ладно, — снова согласился Чонгук. — Только не храпи. Чимин слабо ткнул его кулаком в бок, но улыбнулся — впервые за этот вечер по-настоящему, лучисто и беззаботно. Он устроился поудобнее, положив голову ему на колени, и через пару минут его дыхание стало глубоким и ровным. Чонгук сидел неподвижно, одна рука все так же лежала на его спине, а другой он листал учебник, даже не вникая в слова. Он смотрел на спящее лицо Чимина, на разгладившийся лоб и расслабленные губы, и думал, что, возможно, это — тишина, доверие и тепло чужого дома — и есть самое лучшее лекарство. А за дверью пахло жарким, и мама скоро позовет их ужинать, и мир снова встанет на свои места. Но вот этот миг, тихий и совершенный, принадлежал только им. Тишину в комнате нарушил мягкий щелчок открывающейся двери. Чонгук, погруженный в конспекты, поднял голову. На пороге стоял его отец. Взгляд отца скользнул по комнате, на мгновение задержался на фигуре Чимина, спящего на коленях у сына, и снова вернулся к Чонгуку. Ни удивления, ни неодобрения в его глазах не было. Только спокойная, вопрошающая ясность. Он не вошел, не нарушил пространство их комнаты-убежища, лишь молча поднял бровь, передавая целый вопрос одним лишь взглядом: «Всё в порядке?». Чонгук встретил взгляд отца и коротко кивнул в ответ. — Всё в порядке, — беззвучно шевельнул губами, стараясь не потревожить сон Чимина. Отец понимающе улыбнулся, его взгляд еще скользнул по расслабленной фигуре омеги на коленях сына, и что-то теплое мелькнуло в его глазах. Он сделал едва заметный жест рукой — "продолжайте" — и так же тихо, как вошел, закрыл дверь. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящего Чимина. Чонгук почувствовал, как странное напряжение, возникшее при появлении отца, сменилось глубоким облегчением. Эта молчаливая поддержка значила для него больше, чем любые слова. Он осторожно провел пальцами по виску Чимина, сметая выбившуюся прядь волос. Чимин что-то беззвучно прошептал во сне и еще глубже уткнулся в его колени, словно чувствуя эту невысказанную защиту, исходящую не только от Чонгука, но и от всего этого дома. Чонгук снова взялся за учебник, но уже не читал, а просто сидел, глядя в окно на темнеющее небо. Он чувствовал тяжесть доверенного ему тела, слышал ровное дыхание и понимал, что в этой тихой, ни к чему не обязывающей близости было что-то большее, чем просто дружба. Что-то глубокое и безмолвное, что не требовало объяснений. Спустя двадцать минут Чонгук услышал голос матери из-за двери, громкий и радостный. Он почувствовал, как Чимин на его коленях вздрогнул, но не проснулся, лишь глубже уткнулся в ткань его штанов, словно пытаясь спрятаться от назойливого звука. — Чимин, — тихо позвал Чонгук, слегка потряхивая его за плечо. — Ужин готов. Но Чимин лишь недовольно хмыкнул во сне, его веки даже не дрогнули. Усталость взяла свое, погрузив его в глубокий, безмятежный сон, сквозь который не проникали внешние раздражители. Чонгук на мгновение задумался. Он мог бы разбудить его более настойчиво, но вид беззащитного, спящего Чимина вызывал у него странное чувство жалости. Вместо этого он осторожно, двигаясь почти как в замедленной съемке, приподнял Чимина, переложив его вес с колен на подушку, которую быстро подсунул под его голову. Чимин пробормотал что-то невнятное и повернулся на бок, прижимая подушку к груди, но не проснулся. Чонгук накрыл его своим одеялом, которое пахло им самим — чистым бельем и легким, едва уловимым альфа-ароматом. Чимин, даже во сне, казалось, уловил этот знакомый запах, потому что его лицо снова расслабилось, а губы растянулись в едва заметной, сонной улыбке. Чонгук на секунду задержался, глядя на него, прежде чем тихо вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. На кухне он сел за стол, где его отец уже разливал суп. — А где Чимин? — спросила мама, ставя на стол тарелку с жарким. — Спит, — коротко ответил Чонгук, накладывая себе еду. — Очень устал. Оставим ему порцию, разогреем, когда проснется. Мама кивнула, ее взгляд стал мягким и понимающим. — Бедный мальчик. Пусть поспит. — Она положила в тарелку Чонгука дополнительную порцию мяса. Они ужинали в тишине, и Чонгук ловил себя на мысли, что прислушивается к малейшему шуму из-за двери своей комнаты. В его сознании четко запечатлелся образ Чимина, спящего в его кровати, укрытого его одеялом, в полной безопасности. И это чувство — чувство защиты, тихого покоя, который он мог дать, — было для него гораздо ценнее, чем любой ужин. Дверь в комнату скрипнула, и в проеме показался Чимин. Он выглядел помятым и немного потерянным, его волосы встали забавной горкой с одной стороны. Медленно, словно лунатик, он побрел к столу, его глаза были затуманены сном. — Приятного аппетита, — пробормотал он на автомате, глядя в пустоту где-то между тарелками. Его голос был хриплым от сна, а движения замедленными. Он казался совершенно отрешенным от реальности, все еще находящимся во власти глубокого сна, из которого его только что выдернули. Мама Чонгука первая отреагировала, ее лицо расплылось в теплой улыбке. — О, Чимин-а, проснулся? Садись с нами, я тебе тарелку принесу. Голодный? Чимин медленно моргнул, его взгляд постепенно фокусируясь на ней. Он кивнул, скорее инстинктивно, чем осознанно. Чонгук молча наблюдал за ним, пряча улыбку. Вид сонного и дезориентированного Чимина был одновременно забавным и трогательным. Он отодвинул стул рядом с собой. — Садись, соня, — сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — Пока ты храпел, мы тут почти все съели. Но мама оставила тебе. Чимин послушно подошел и плюхнулся на стул, сонно потирая глаза. Только сейчас до него, кажется, начал доходить смысл происходящего. Он посмотрел на Чонгука, потом на его родителей, и легкая краска смущения проступила на его щеках. — Извините, что уснул, — прошептал он, наконец полностью придя в себя. — Пустяки, — махнул рукой отец Чонгука. — Главное, что выспался. Выглядишь куда бодрее. Мама поставила перед ним тарелку с двойной порцией жаркого. — Ешь, сынок, — сказала она ласково, и Чимину стало еще теплее на душе от этого случайного «сынок». Он взял палочки и принялся за еду, и по тому, как он ел — с настоящим, просыпающимся аппетитом, — было видно, что силы и душевное равновесие понемногу возвращаются к нему. А Чонгук, сидя рядом, украдкой наблюдал за ним и думал, что, возможно, это самый правильный способ помогать — просто быть рядом и дать возможность выспаться в безопасности. Спустя минут пять своего ужина Чимин поморщился и посмотрел в сторону кухни. — Как будто газом пахнет.. Фраза Чимина повисла в воздухе, на мгновение нарушив уютную атмосферу ужина. Все замолчали, прислушиваясь к своим ощущениям. Мама Чонгука нахмурилась, принюхалась и покачала головой: — Нет, сынок, я плиту сразу после готовки выключила, проверила. Но Чонгук, сидевший ближе всех к коридору, ведущему в прихожую, вдруг замер. Его обоняние, всегда более острое, уловило то, что остальные пока не заметили. Не резкий запах газа из кухни, а едва уловимую, сладковатую и оттого тревожную ноту, плывущую из-за входной двери. Он медленно поднялся, его лицо стало сосредоточенным и серьезным. — Мама, папа, — его голос был тихим, но твердым. — Вы ничего не чувствуете? От подъезда. Отец, уловив тон сына, отложил палочки и тоже встал, направляясь к входной двери. Он приоткрыл ее, и через секунду его спина напряглась. — Чонгук, — коротко бросил он через плечо, и в его голосе прозвучала сталь. — Собирай самое необходимое. Быстро. И открой окно в своей комнате. Лицо матери побледнело. Она вскочила и схватила свои документы, лежавшие на тумбочке. Чимин сидел, застыв с палочками в руках, его глаза были широко раскрыты от непонимания и нарастающей паники. Он смотрел на Чонгука, ища в его взгляде объяснения, успокоения. Чонгук встретил его взгляд. В его глазах не было паники, только ясность и решимость. — Чимин, — его голос прозвучал властно, как альфа, не терпящим возражений. — Встань. Одевайся. Мы выходим. Сейчас. — Что?.. Почему выходим? — спросил Чимин, но уже встал. У него в доме не было газовой плиты, и он не знал всего этого. Но зато у бабушки на даче была когда-то газовая плита, и он запах запомнил, но не больше. — Газ, — коротко и четко бросил Чонгук, уже натягивая на себя куртку и протягивая вторую Чимину. — Из подъезда. Ты прав. Отец Чонгука, вернувшись от входной двери, подтвердил кивком, его лицо было напряженным. — Слабый, но тянет по стояку. Возможно, у кого-то из соседей. Лучше перестраховаться. Чимин, все еще не до конца понимая масштаб потенциальной опасности, но доверяя инстинктивной реакции семьи Чонгука, послушно засунул руки в рукава куртки. Его пальцы дрожали, застегивая молнию. — Документы, телефон, — скомандовал Чонгук, одним движением сгребя со стола свои вещи и сунув в карман зарядное устройство. Он окинул взглядом Чимина, который стоял в растерянности. — Твои вещи в моей комнате? Чимин кивнул, и Чонгук рывком распахнул дверь в свою комнату, схватил рюкзак Чимина и вернулся, протянув его ему. — Все остальное не важно, — сказал он, видя, как Чимин смотрит на оставленные на столе учебники. Мама уже была готова, в руках — сумка с документами и аптечкой. Отец держал в руках ключи от машины. — Выходим. Без лифта. Они высыпались в подъезд. Запах здесь был уже явственнее — тот самый сладковатый, неприятный запах бытового газа, который Чимин смутно помнил из детства. По лестнице уже спускались другие соседи, встревоженные, но пока не паникующие. Чонгук шел рядом с Чимином, его плечо постоянно касалось плеча омеги, как бы направляя и поддерживая. Он не выпускал его из поля зрения. — Это... это опасно? — тихо спросил Чимин, когда они вышли на прохладный ночной воздух и отошли от подъезда на безопасное расстояние. — Может быть, — так же тихо ответил Чонгук, не сводя глаз с входной двери, откуда продолжали выходить люди. — Лучше так, чем потом жалеть. Чимин молча кивнул, кутаясь в его куртку, которая пахла Чонгуком и теперь — едва уловимым, но зловещим запахом газа. Он смотрел на освещенные окна своего друга, на его семью, которая стояла рядом, собранная и сплоченная, и чувствовал острую, щемящую благодарность. Они не оставили его. Чонгук не оставил его. Даже в такой момент. Прошло около десяти минут с тех пор, как они стояли на холодном ночном воздухе. Адреналин, вызвавший первоначальную суету, постепенно угас, и Чимин начал чувствовать холод. Он стоял, скрестив руки на груди, и легкая куртка, наброшенная на футболку, почти не спасала от пронизывающего ветерка. Он переминался с ноги на ногу, пытаясь согреться движением, но дрожь все равно пробиралась до костей. — Чонгук-а, — тихо позвал он, обращаясь к другу, который стоял рядом, внимательно наблюдая за подъездом. — Может, я на площадку пойду? — Чимин кивнул в сторону темного силуэта детской площадки, видневшейся в паре десятков метров. — Там хоть побегать можно, согреться... Его голос звучал немного виновато, словно он просил о какой-то непозволительной роскоши в такой ситуации. Чонгук резко повернул голову, его взгляд стал жестким. — Нет. — Его голос прозвучал резче, чем он планировал. Вид Чимина, ёжащегося от холода в его же куртке, вызывал у него странное чувство беспокойства. — Останешься здесь. Чимин поморщился, потирая замерзшие руки. — Но тут дует, а там хоть за домом... — Я сказал, нет, — Чонгук перебил его, шагнув ближе. Его инстинкты альфы, и без того взбудораженные потенциальной опасностью, сейчас кричали, что выпускать омегу из поля зрения — плохая идея. Плохая на всех уровнях. — Потерпи. Он снял с себя свою собственную, более теплую куртку-бомбер и набросил ее на плечи Чимина поверх той, легкой. — Чонгук, ты же... — Мне не холодно, — отрезал Чонгук, хотя по его рукам было видно, что это не совсем правда. Он скрестил руки на груди, стараясь сохранить тепло. — И не спорь. Чимин, закутанный в два слоя ткани, пахнущие Чонгуком, умолк. Он понял, что спорить бесполезно. В позе Чонгука, в его взгляде, была не просто забота, а что-то более глубокое, первобытное — потребность держать своего, свою... свою ответственность, в безопасности прямо здесь, рядом. Мама Чонгука, наблюдая за этой сценой, тихо улыбнулась и что-то шепнула мужу. Отец хмыкнул в ответ. — Ладно, — сдался Чимин, кутая нос в воротник бомбера. Запах Чонгука был густым и успокаивающим, смешиваясь с холодным ночным воздухом. — Тогда... может, просто походим тут немного? Вокруг этой клумбы? Чонгук на секунду задумался, оценивая расстояние до подъезда и обзорность. Клумба была в паре метров, в пределах прямой видимости. — Ладно, — он наконец кивнул. — Но далеко не отходи. И они зашагали по кругу вокруг спящей цветочной клумбы — альфа и омега, один — без куртки, но с горящим от внутреннего напряжения взглядом, второй — закутанный, как в кокон, в его запах и его заботу, понемногу согреваясь в ритме их неторопливых шагов. Сначала Чимин просто ускорил шаг, но потом, видимо, почувствовав, как кровь разгоняется и тело согревается, его охватил внезапный порыв дурашливости. Он резко присел на корточки, развел руки для равновесия и, издав нелепый крякающий звук, пустился «гусиным» шагом вокруг засыпанной опавшими листьями клумбы. Его движения были крайне неуклюжими — он подпрыгивал, покачивался из стороны в сторону и отчаянно махал руками, пытаясь не завалиться на бок. От этого зрелища — взрослого парня, укутанного в две куртки и передвигающегося таким абсурдным способом — было одновременно и смешно, и трогательно. Сначала Чонгук только покосился на него, когда Чимин внезапно присел на корточки. Но когда тот, с совершенно серьезным видом, начал переваливаться с ноги на ногу, имитируя гусиный шаг вокруг клумбы, Чонгук не выдержал. — Ты серьезно, Чимин? — он произнес это с неподдельным недоверием, но уголки его губ предательски задрожали. Чимин, не останавливаясь, посмотрел на него снизу вверх, его глаза блестели от проказливого веселья. — Теплее! — объявил он, и его дыхание вырывалось белыми облачками в холодный воздух. — Проверенный способ. Попробуй! Какой-то сосед средних лет с недоумением наблюдал за этой сценой, но мама Чонгука вдруг рассмеялась — тихим, счастливым смехом. Чонгук закрыл лицо ладонью, делая вид, что ему стыдно, но его плечи слегка тряслись. Эта дурацкая, совершенно нелепая выходка Чимина была тем самым глотком нормальности, который разрядил напряженную атмосферу ожидания. — Ты выглядишь идиотом, — пробурчал он сквозь пальцы, но в его голосе уже не было прежней суровости. — Зато функциональным идиотом! — парировал Чимин, сделав еще один круг. — Мне уже жарко! И самое нелепое было в том, что это, похоже, правда работало. На его щеках снова играл здоровый румянец, а в движениях не осталось и следи от прежней зябкой скованности. Чонгук сдался. Он опустил руку, и на его лице наконец расцвела широкая, беззаботная улыбка, которую он тщетно пытался сдержать. Он покачал головой, наблюдая, как его лучший друг, омега, которого он минуту назад готов был буквально привязать к себе из-за чувства ответственности, теперь гарцевал на корточках вокруг кустов спящих роз, как нелепый, но совершенно счастливый гусенок. Чимин как раз заканчивал свой четвертый «гусиный» круг, довольно пыхтя и с дурацкой, самодовольной ухмылкой. Он уже собирался начать пятый, как вдруг почувствовал решительный рывок за капюшон. Картина была настолько абсурдной, что даже собравшиеся соседи на мгновение забыли о тревоге. Чонгук, с невозмутимым видом, просто развернулся и пошел назад к родителям, держа в руке капюшон куртки, которую он сам же и накинул на Чимина. А Чимин, застигнутый врасплох и не успев выпрямиться, был вынужден семенить за ним тем самым нелепым гусиным шагом, чтобы не быть задушенным собственным капюшоном. — Чон-Чонгук-а! — выдавил он, спотыкаясь. — Ду-душишь! Чонгук не оборачивался, но слегка ослабил хватку, позволяя Чимину дышать, хотя и не отпуская его. Его уши были ярко-красными — то ли от холода, то ли от смущения, но его плечи вновь предательски подрагивали. — Хватит уже клоунады, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал строго, но это плохо получалось. — Уже и пожарные здесь. Когда они наконец добрались до родителей, Чонгук отпустил капюшон. Чимин, наконец выпрямившись, тяжело дышал, но на его лице сияла довольная ухмылка. — Я же говорил, что согреюсь, — провозгласил он, победно ткнув себя в грудь. Мама Чонгука прикрыла рот рукой, но по ее глазам было видно, что она смеется. Отец кашлянул в кулак, пряча улыбку. — Молодцы, размялись, — с невозмутимым видом прокомментировал он. В этот момент к ним подошел пожарный. Чонгук, мгновенно переключившись, выпрямился и отвел Чимина за спину, принимая на себя роль главы их маленькой группы. Но прежде чем начать разговор со спасателем, он украдкой толкнул Чимина локтем в бок, шепнув так, чтобы слышал только он: — Идиот. Чимин, все еще запыхавшийся, толкнул его в ответ и прошептал с той же ухмылкой: — Зато функциональный. Разговор с пожарным занял еще минут десять. Угроза, к счастью, оказалась несерьезной — небольшое повреждение вентиля на газовой трубе у соседей сверху, все уже перекрыли и проветрили. Можно было возвращаться в квартиры. Когда Чонгук наконец обернулся, чтобы сообщить Чимину хорошие новости, он замер. Вместо ожидаемой фигуры он увидел ту же самую картину: Чимин, сгорбившись, сидел на корточках, закутанный в две куртки так, что виднелся только его взлохмаченный затылок и кончик носа. Он напоминал заблудившегося и очень уставшего пингвина, решившего присесть на отдых. Чонгук медленно подошел и встал перед ним, скрестив руки на груди. Он возвышался над этим комочком, как суровый надзиратель над провинившимся заключенным. Чимин почувствовал тень и медленно поднял голову. Его лицо было бледным от холода, кончик носа покраснел, и он жалобно шмыгнул, глядя на Чонгука снизу вверх. В его взгляде читалась усталость, легкая отрешенность и вопрос: «Ну что, можно уже домой?» Они молча смотрели друг на друга несколько секунд — альфа в позе властной неприступности и омега, съежившийся в комок у его ног. Первым не выдержал Чонгук. Вздох, который он испустил, был настолько глубоким, что, казалось, исходил из самых пяток. Вся его напускная суровость растворилась в этом одном звуке. — Ладно, — сдался он, и его голос снова стал мягким, каким был в комнате, когда он укладывал его спать. — Вставай, гусь замороженный. Идем домой, греться. Чонгук потянул его за руку, подняв с холодного асфальта, и они всей семьей молча поднялись обратно в квартиру. Воздух в помещении еще хранил легкий, едва уловимый запах газа, но он уже выветривался через открытые настежь окна. После уличной суеты и холода в квартире показалось особенно тихо и уютно. Они снова оказались в комнате Чонгука, за столом, заваленном учебниками. Казалось, вернулась та самая атмосфера, что была до тревоги, но теперь между ними витала невидимая связь, сплетенная пережитым вместе испугом и нелепым «гусиным» эпизодом. Но даже это не обошлось без приключений. Чимин, чей мозг, казалось, все еще отогревался после уличного холода, вечно что-то не понимал или тупил на элементарных вещах. — Ну как ты не видишь? — Чонгук терпеливо водил карандашом по листку с алгеброй. — Смотри, мы выносим икс за скобки, получаем... — Не-ет! Подожди! — Чимин вдруг резко отодвинул его руку, впиваясь взглядом в пример. Его брови были сведены в глубокой концентрации. — Так... а почему здесь именно в этой степени? Может, тут можно проще? — Нельзя проще, — Чонгук попытался вернуть руку, но Чимин уперся. — Чимин, я же показываю. — Но это нелогично! — заявил Чимин, с вызовом глядя на него. — Вот смотри, если мы сделаем вот так... — он схватил свой карандаш и начал выводить на полях какие-то собственные, совершенно фантастические вычисления. Чонгук наблюдал за этим, скрестив руки. Он молчал, позволяя ему дойти до логического тупика. Через пару минут Чимин остановился, уставился на свою каракулю и медленно покраснел. — Ну? — спросил Чонгук, и в его голосе прозвучала легкая, снисходительная нота. — Ладно... — Чимин с неохотой признал поражение. — Твой способ... работает. И тогда он отложил карандаш, сложил руки на груди и надулся, как ребенок. Его нижняя губа была комично выпячена, а взгляд уперся в угол стола, отказываясь встречаться с торжествующим (как ему казалось) взглядом Чонгука. Чонгук смотрел на него — на этого взрослого парня, дувшегося из-за алгебры, — и не мог сдержать улыбки. После всей сегодняшней суматохи эти смешные, наигранные обиды были тем самым знаком, что все вернулось на круги своя. Его уставший, эмоциональный друг снова был рядом, и это было главнее всех решенных уравнений в мире.

***

Следующие две недели после того вечера с газом и гусиным шагом что-то незримо сдвинули между ними. Границы «просто дружбы» стали прозрачными, как стёкла после дождя. Они не обсуждали это вслух, но теперь их плечи касались чаще, взгляды задерживались дольше, а молчаливое понимание стало глубже. И вот, посреди скучного урока истории, под приглушённый голос учителя, Чимин наклонился к Чонгуку, его губы почти коснулись уха альфы. — Давай встречаться? — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в шелесте страниц. У Чонгука от неожиданности вырвался громкий, сдавленный звук, нечто среднее между вздохом и возгласом. Весь класс, включая строгого учителя, обернулся на него. — Чонгук, у вас есть что добавить к периоду правления династии Чосон? — сухо спросил учитель. — Н-нет, простите, — пробормотал Чонгук, чувствуя, как горит всё его лицо. Как только учитель продолжил, они оба, словно по команде, нагнулись за высокую стопку учебников на парте Чонгука, создав себе укрытие. — Ты серьёзно? — выдохнул Чонгук, его шёпот был едва слышен, но в нём дрожала вся вселенная надежды. Чимин, пряча улыбку, только кивнул, его глаза сияли, словно две звезды, пойманные в ловушку школьного кабинета. И тогда Чонгук, не в силах сдержать переполнявшую его грудь глупую, счастливую эйфорию, поднес руку к губам и послал ему через щель между учебниками тихий, невесомый воздушный поцелуй.

***

Вечер того же дня в доме Чонгука был другим с самой секунды переступания порога. Воздух трещал от невысказанного напряжения. — У нас завтра контрольная! — выпалил Чонгук, сбрасывая с себя обувь и даже не глядя на родителей. — Нас не отвлекать! Он схватил Чимина за руку и почти втянул его в свою комнату, захлопнув дверь с таким видом, будто за ними гналась погоня. Дверь щёлкнула, и мир сузился до размеров комнаты. До знакомых стен, заваленного учебниками стола и кровати, на которой Чимин так безмятежно спал две недели назад. Но сейчас ни о каком сне речи не шло. Учебники так и остались лежать в рюкзаках. Чонгук обернулся к Чимину, прижавшемуся спиной к двери. Его взгляд был тёмным, горячим, полным немого вопроса. Сладкий, насыщенный аромат дыни, исходящий от омеги, пьянил и сводил с ума. — Контрольная... — начал было Чимин, но слова застряли у него в горле. — Контрольная может подождать, — голос Чонгука был низким, властным, не оставляющим пространства для споров. Он шагнул вперёд, и Чимин встретил его взгляд без тени сопротивления, лишь с тихим, доверчивым ожиданием. Чонгук мягко, но уверенно взял его за талию и усадил к себе на колени на край кровати. Чимин позволил этому случиться, его руки сами собой обвили шею Чонгука. — А это... — Чонгук прошептал, уже касаясь его губ, обжигая их своим дыхание, — нет. Первый поцелуй был не пробным, не нерешительным. Он был жаждой, долгой отложенной необходимостью. В нём было всё: и накопившееся за годы дружбы напряжение, и свежее, трепетное чувство, и первобытное влечение альфы к омеге, чей запах теперь настойчиво требовал оставить на нём свою метку. Чонгук целовал его так, как тому хотелось — глубоко, беззастенчиво, с голодом, который уже нельзя было игнорировать. Учебники, контрольные, весь остальной мир перестал существовать. Была только эта комната, эта кровать и сладкий вкус дыни на его губах, который он наконец-то мог попробовать.