Слезы лить будет только дождь

Мир за окном был размытым, лишенным красок и смысла. Город проплывал где-то позади — просто фон, бессмысленный и шумный. Олег сидел, скованный наручниками, и ощущал лишь глухую, ноющую боль во всем теле. Шрамы, синяки, прочие травмы — всё это было лишь физическим отголоском того, что творится у него внутри. Но он улыбался. Знал, что Серёжа спасен. Волков не чувствовал ни страха перед грядущим судом, ни злобы. Лишь опустошение. Он проиграл. Игра была окончена, фигуры, если такие и были, с доски убраны. Остался только он — ферзь в цепях. Полицейские, охранники на передних сиденьях болтали о чём-то своём. Их голоса были приглушенным гулом, белым шумом, который не проникал в сознание. Пока один из них, молодой по голосу, не произнёс: — Жалко парня-то, Разумовского. Гений был, молодой ещё. Но, вроде как, именно он в итоге город спас. Сердце Олега не заколотилось, не ушло в пятки. Оно просто замерло. Прекратило биться на одну, выпавшую из вечности секунду. — Да кому он сейчас нужен, гений этот? — флегматично ответил второй, более старший. — Питер и без него справлялся, так и сейчас справится. Да, помогал городу, людям. Филантропом этим был. И что потом? Сжёг к херам полгорода, про пострадавших вообще молчу. Но умер трагично, да. Последние слова так и повисли в воздухе, превратившись из случайного обрывка чужого разговора в приговор. В окончательный и бесповоротный вердикт всему, что было. Всё, что Олег чувствовал до этого, — было лишь предчувствием. Теперь пустота заполнилась. Наполнилась свинцом, холодным и невыносимо тяжелым. Всё разбилось, разлетелось мелкими осколками. Серёжа… умер. Серёжа умер. Серёжа. Умер. Умер. Одна лишь мысль была взрывом тишины, оглушительным рёвом небытия. Он не дышал. Он видел последнюю их встречу. Глаза Разумовского, полные безумия и боли. Чужие глаза, как он потом для себя выяснил. И теперь его не стало. Вообще. Что-то внутри Олега сломалось с тихим, неслышимым хрустом. Не стало злости, не стало радости, не осталось чувства победы и удовлетворённости. Осталась только свинцовая тяжесть и тихий, безумный вопрос, застрявший в горле. В одну секунду мужчина почувствовал, что он не один. Волков медленно, преодолевая оцепенение, повернул голову. На сиденье рядом, у самого окна, сидел Серёжа. Сергей, блять, Разумовский. — Какого тебе сейчас? А Серёжа сидит, слабо улыбаясь. Весь такой растрёпанный, что аж смотреть жалко. Волосы уже давно не собраны в подобие хвоста, а только беспорядочно рассыпались по лицу. На лице темнел синяк, раны так и портили его вид. Серёжа смотрел куда-то в пол, куда-то в сторону, но точно не на Волкова. Вообще. И они находятся по разным концам скамейки. Олег старается не смотреть на него. Просто вперед, в стену. Он спокойно улыбается, когда на глаза наворачиваются слезы. Это была улыбка полного и тотального краха, за которой скрывалась бездна. Хотелось кричать, честно. — Этого же всего нет, верно? Тебя нет. — Возможно. Скорее всего. Наемник уже и сомневался. Шрамы, синяки — всё болело, каждое заживающее воспоминание на теле кричало о реальности пережитого. Кажется, даже в районе сердца что-то ныло, вывернутое наизнанку осознанием потери. Он скован, возможно, не доживет до суда, но почему-то дела до этого совсем нет. Ему хочется подойти, потрогать, приобнять, ударить. Хотя это и бессмысленно — Волков один. — Ты как? — Знаешь, вполне нормально. Только тело чутка болит. Кстати, и не без твоей вины, — усмешка. Олег сам к нему обернулся. Его голос был тихим, он старался быть спокойным, будто они сидели не в автозаке, а в баре. — Почему ты здесь? Ты же мёртв. Мёртв же? И Серёжа поворачивается. Взгляд замирает. Это не те жёлтые хищные глаза, в которых плясало пламя разрушения. Он видел их только пару раз, но запомнил надолго. На него смотрели голубые родные океаны, но в них не осталось ничего живого. Они будто были покрыты серой пеленой, посыпаны пеплом. Эти усталость и безразличие уже готовы были прожечь дырку в груди. Разумовский улыбается. Так измучено, робко, но так по-настоящему, по-человечески. — Ты прав, Олег. Но ты же меня видишь. Я правда здесь или просто какая-то галлюцинация? Эти мёртвые печальные глаза так и смотрят на него. А Волкову просто весело. До истерики, до боли в лицевый мышцах. Весело от абсурда происходящего. Его лучший друг. Его любовь. Его наваждение. Сидит рядом и говорит с ним, а он, прикованный к стене, ведёт эту дурацкую беседу. Первая слеза позорно покатилась по щеке. — Надеюсь, первое. Сергей тихо выдохнул и снова отвёл взгляд. Его пальцы бесцельно барабанили по колену, повторяя какой-то придуманный ритм. — Скажи, ты доволен? После всего. Тебя же на пожизненное посадят, террорист ты мой. Думаешь, твоя верность привела к чему-то хорошему? Горькая правда. Боль, тупая и раскатистая, снова прошлась по груди Олега. Он не ответил. Просто смотрел на Разумовского. На того мальчика, с которым когда-то делил булочку в детдомовской столовой, с которым строил планы о светлом и справедливом будущем. На того гения, которого не поняли. На того, что теперь сидел с ним рядом. — Мне жаль, — вдруг выдохнул мужчина. Эти слова сорвались с его губ самопроизвольно, бездумно. Но он не стал их забирать назад. Сам себе же говорил. Разумовский снова улыбнулся. Олег почувствовал это. На этот раз его улыбка была похожа на последний луч солнца перед грозой — печальной и прощальной. — Мы оба сделали выбор. Я — свой. Ты — свой. И поздно уже о чём-то сожалеть. Машина резко затормозила перед каким-то препятствием, и их обоих слегка тряхнуло. Волков на мгновение отвлёкся, посмотрел в другую сторону. Когда он снова обернулся, место рядом было пустым. Не удивительно.  Олег медленно закрыл глаза. Осознание и горечь окончательно затмили всё остальное. Оставалось только плакать. Эти рыжие волосы будут вечно его преследовать, эта мелкая россыпь веснушек навсегда заменит ему звёзды. Интересно, сколько он будет оборачиваться, видя на улице людей с огнём на голове? Год? Пять лет? До самой смерти? Вряд ли доживёт до старости. Когда же пропадёт потребность услышать этот голос, добрый смех? С момента его приезда, Серёжа, именно его Серёжа, не смеялся искренне. Не говорил сладостных слов, не обнимал, не целовал, не дарил светлую улыбку. Мужчине хотелось реально видеть, слышать, обнимать, ощущать. Сможет ли отпустить и забыть? Умрёт ли Олег с мыслями, что он наконец Разумовского увидит? Что вечный траур наконец окончен? Ответ на всё — только гул мотора и безмолвие. Ибо в аду гореть будут оба. И оплакивать их будет лишь дождь.