Сиреневые лепестки на кровавой глади

      Атмосфера царила гнетущая, в помещение без окон могло угнетать своих посетителей одним фактов вхождения в него. Сотрудники в военной форме сновали из стороны в сторону, перебирая множество документов, тоская их туда-сюда. Анна стояла в подобии очереди в магазин, она не знала, зачем её, безработную, молодую девушку привели в военкомат. Конечно, Анна припоминала, что в стране кризис из-за недавно начавшейся войны, но неужели всё дошло до того, чтобы просто забирать детей с улицы?       Очередь тем временем двигалась вперёд. Наконец-то Анна увидела, куда и зачем её привели. Из-за одной из девушек, стоявших у какого-то стола показалась тучная женщина, сидящая за этим столом. Анна особо не понимала, что она говорит, единственными понятными словами, которые она выдавливала из себя были слова: «Следующий!» и «Свободен!»       — Следующий! — зарычала женщина. Не успев и шаг сделать, Анна почувствовала удар прикладом по спине. Девушка, чуть не упав, успела зацепиться за край стола.       — Имя, возраст. Давай быстрее! — потребовала кабаниха.        — Анна Вернер… 16 лет. — лишь чувство знакомого приклада на спине не полволило Анне заикнуться.       — Сейчас-сейчас… — женщина накренилась, заглядывая в ящик с документами. Она быстро осмотрела Анну с ног до головы и фыркнула. — Нет… И это нет… Ну и ужас, это точно нет… Восстановив своё положение на стуле, она задумалась, осматривая стол на предмет подходящего направления.       — О! — взвизгнула кабаниха, читая только что найденный документ. — Вот.       Она протянула Анне измятый листок с направлением, разобрать которое уже было достижением. Даже не дав Анне время прочитать направление, женщина заорала: — Следующий! Два солдата, подтолкнув Анну прикладами, повели её по тёмным коридорам, к лестнице. Пнув здоровую, железную дверь они вышли на улицу, потащив Анну за собой. Яркий солнечный свет больно ударил в слабые глазки Анны. И снова удар в спину.       — «Понятно, лучше не останавливаться…» — подумала Анна, продолжая слепо идти за солдатом, схватившим её тонкую ручку.       Через несколько секунд солдаты оттолкнули Анну от себя и поспешно удалились. Протерев глазки, Анна наконец увидела, где находится теперь. Её подкинули к дряхлому, тёмному грузовику, рядом с которым стояли ещё три девушки. Оценивающе осмотрев Анну, они не спешили отводить взгляд. Кажется, Анна видела их перед собой в очереди. Смутившись, Анна решила попробовать завести разговор.       — Эм… Куда мы поедем…? — только проговорив первое слово, Анна уже пожалела сотню раз. Глаза этих девушек широко раскрылись, будто бы они удивились, что Анна умеет говорить. Девушки ничего не ответили, лишь продолжили говорить друг с другом спустя несколько секунд.       Лишь третья девушка протянула Анне документ с указанием направления.       — «Её вроде же Инга зовут…?» — подумала Анна, читая поданную Ингой бумагу. Надпись на бумажке гласила:

« Госпиталю №1 требуются врачи и медсёстры! Просим направить несколько квалифицированных специалистов! »

Эрнст бон Форсман, главврач отделения №1

      — Но… Тут же написано «квалифицированных специалистов»… — слабо возразила Анна. Строгое лицо подавшей документ девушки сменилось на понимающий, даже чуть-чуть одобрительный взгляд. Она устало пожала плечами и продолжила смотреть на выход из бункера.       Вскоре на парковку вбежал старенький водитель. Колыхаясь от ветра как лист бумаги, он неуклюже забрался в кабину грузовика, но, опомнившись, почти сразу выбежал из неё и начал спускать борт кузова.       — Залезайте-с скорее! — прикрикнул тот. Старичок помог девушкам подняться на борт и быстро вбежал обратно в кабину, дабы завести машину.       — Ну что? Долго ждали-то? — по-доброму спросил кучер. — Не озябли на ветру-то стоять?       — Озябли конечно! — фыркнула одна из незнакомых Анне девушек. — Мы тут полчаса стояли! Нельзя было по-быстрее как-нибудь?!       — Нет, не долго. Десять минут от силы. — поправила Инга, глядя на неё укоризненным взглядом, та ответила ещё более недовольным взором.       — Ну ничего, сейчас за пятнадцать минуточек доедем и будете отогреваться.. — ответил дедуля трогаясь с места.       Хоть старичок и выглядел добрым и беззаботным, но в его словах чувствовалась обеспокоенность. Он всё время старался поддерживать разговор, будто бы хотел получить что-то взамен. Ни одной тихой минутки в этой поездке не выдалось… И хотя Анну не сильно утруждали ответы на нечастые вопросы, но она определённо чувствовала, что дедуля не просто так затрагивает личные темы. Посмотрев на Ингу, Анна убедилась в своём предположении. По ощущениям, Инга тоже чувствовала себя как-то странно, как будто если она допустит один неверный шаг, то сразу свалится в пропасть… И всё же, Анна отчётливо понимала, что Инга не просто так настолько сильно волнуется, ей явно было, что скрывать… Впрочем, и бородач был достаточно аккуратен в выборе вопросов, хоть со стороны и смотрелось так, будто он выпаливает всё о чём думает.       Ощущение от разговора у обеих сторон были кардинально разными. Девушки чувствовали некую… Угрозу…? В то время как дедуля, на самом деле, просто беспокоился о них и ситуации в стране. Он понятия не имел, что заставило правительство массово отправлять молодое поколение на мясо.       — Честно говоря, меня сильно беспокоит нынешняя ситуация… — начал шофёр, пытаясь как бы прояснить и опрозрачнить свои намерения. — Раньше молодым людям хотя бы повестки присылали… А сейчас уж просто с улицы похищают…       — Знаете, я иногда думаю… — старичок вцепился в баранку, будто боясь потерять её. — …Думаю, что и меня бы на фронт отправили бы, если б я сделал что-то не так… Государство — оно ведь как машина… На любую деталь найдётся замена…       Просидев в тишине около десяти секунд, извозчик продолжил:       — Вы только это… Никому ни слова, хорошо? — он повернулся на девушек в ожидании утвердительного кивка, но… Посмотрел он так, будто хотел сказать: — «От этого зависит моя жизнь…»       Почувствовав это, Анна и Инга в унисон кивнули и кинули вопросительный взор на двух других девушек, которые всё это время болтали о чём-то своём, но недавно затихли. Похоже, они тоже слуш… Нет, конечно нет.       Сопя и похрапывая, они лежали друг на дружке. Видно, ритмичный шум трансмиссии и тихий шёпот извозчика заставил их погрузиться в сон…       — Хм… Так даже лучше… — заключил шофёр. — Чувствую, они едва ли смогли бы сдержать своё слово…       Только сейчас Анна заметила, на чём она вообще сидела. Пол кузова было заполнено разными мешками.       — А что за мешки… — робко спросила Анна.       — А, это? О, так мы ведь не можем с пустыми руками приехать, правильно? — вспомнил кучер. — Хе-хе, надо же их задобрить, чтобы они случ… Кхм… То есть, чтобы они спокойно, без всякой бумажной волокиты вас приняли, так?       Старичок, будто бы ничего и не говорил, продолжил вести грузовик в направлении госпиталя, снова вцепившись в руль, он подумал: — «Не расслабляться… Скажешь хоть что-то лишнее и тогда точно сразу в окоп отправят…»       — Вон уже и госпиталь виднеется.. — всматриваясь в горизонт донёс дедуля. — Готовьтесь выходить, милые дамы!       Кучер, понемногу сбавляя скорость, поправил кепку, причесал рукой бороду и, наконец, почти остановившись заехал на грунтовую парковку близ здания госпиталя. Двигатель издал последний дряхленький звук и затих, позволяя дедушке наконец отпустить руль и выйти из кабины, пропахшей соляркой за долгие годы верной службы стране. Дед, обойдя грузовичок по периметру, спустил деревянный трап, позволяя своим пассажирам сбежать с пристарелого кузова, лет которому наверняка больше, чем самому водителю.       Сделав некое подобие реверанса в стиле пустого пенсионного фонда Родины старичок удалился обратно в свою кабину и, откинувшись на спинку сиденья свистнул двумя пальцами.       — Не свисти — денег не будет! — пошутила одна из сонь. Видимо, она подумала, что старче свистит просто так, что он обозначает, что, мол, работа выполнена и пришло время заслуженного отдыха.       — Хе-хе, я не просто так свищу, дорогуша… — как бы похвастался дед. — У меня тут есть два моих верных и старательных раб… работничка! Вот сейчас они прибегут и как разгрузят мою малышку, вот увидите!       Вскоре молчание, повисшее между пассажирами и водителем, превратилось из ожидательного в напряжённое, выставляя дедулю просто хвастливым пустозвоном. Спустя пару минут, терпение всадника на колёсном коне лопнуло. Он, бормоча себе что-то под нос, вышел из машины и начал методично осматривать всё, что было вокруг него.       — «Куда ж запропастились эти два бездельника?! А может я их пере… Ну нет, не может такого быть, я ещё не настолько старый…» — рыцарь баранки и двух педалей сновал вокруг своего грузовичка, пока не увидел знакомый силуэт, который, как обычно был уткнут в свой блокнот. — «Странно… Обычно у него нет времени встречать меня лично… А… Ну да…»       — Эрнст, друг мой, как дела у тебя? Как в госпитале дела? Справляешься ещё? Нет? Так я тебе помощниц привёз! — яростно пожимая руку собеседнику, говорил извозчик. — Не знаешь куда делись Ганс и Кловис, не могу найти этих лоботрясов. Везде уже поискал!       Эрнст, наконец оторвав глаза от блокнота, поднял их на улыбающегося старичка, хотя сам был лишь на двадцать лет младше. Хотя… Что значит разница в возрасте, когда вам обоим уже за пятьдесят?       — Их забрали на фронт две недели назад. — констатировал Эрнст. Всем своим видом он показывал холодную безразличность… Всем своим видом, но не глазами. Глаза, смотрящие на ошарашенного дедушку были наполнены состраданием то ли к Гансу с Кловисом, то ли к старичку-кучеру…       — А… — пристарелый извозчик встряхнул голову, услышав знакомый звон в ушах. Он и сам не заметил, что снова породил это жуткое молчание, которое сам терпеть не мог и так ненавидел. Долгая жизнь научила его одной вещи, которую он никак не может забыть уже который десяток лет. Эта фраза, сложившаяся у него в голове, пока он сидел у своём окопе, отпечаталась у него во всех частях мозга… что уж там, она читалась на его лице, что тогда, что сейчас…

«Если все молчат — значит все умерли»

      — А… А кто тогда будет разгружать добро из моего драндулета?! — седовласый водитель попытался превратить своё молчание в подобие шутки, но вряд-ли это смогло бы убедить хотя бы белку…       Эрнст прочитал всё по его дрожащим губам. Он положил руку на плечо старичка и оставил его на едине со своими мыслями… Едва ли это отчуждение могло ему сейчас помешать…       — Так-с… Это, я так понимаю, и есть те самые «Квалифицированные специалисты», которых я просил прислать на помощь, правильно? — Эрнст подошёл к группе девушек, наблюдавших за этим… диалогом и, протерев свои очки краем халата, начал осматривать новоприбывших. — Да уж… Картина маслом…       — Кто вы такие-то хоть…? — спросил Эрнст, но, посчитав свой вопрос слишком общим, сразу добавил. — Кем будете? Как зовут?       Эрнст снова опустил глаза в блокнот и, с шелестом перевернув страницу, поднял голову на девушек, будто давая команду к старту.       — Мы первые! — в унисон защебетали две сони. — Мы — Роза и Розалина фон Блюм! Мы происходим из знатной семьи Блюм, которая, между прочим, владеет половиной столицы! Ха-ха, даже ходят слухи, что наша семья сродни императорскому роду!       Гордость быстро сменилась стыдом, ведь обе девушки уже чувствовали на себе взгляды полные упрёков, непонимания и… жалости?       Да, всё, что они сказали про свою семью — правда, однако если они считали эту семью — своей, то это была далеко не обоюдная привязанность. Роза и Розалина — внебрачные дочери дворянина Отто фон Блюм от обычной, безимянной служанки, которую тот принудил к соитию. Скандал, поднявшийся вокруг этого перформанса, заставил Отто взять в жёны мать Розы и Розалины, дабы хоть как-то обелить самого себя. Конечно, Отто даже не и думал быть верным своей жене. Он ходил по любовницам, был частым клиентом в барделях и завсегдатаем в тавернах и барах. Возвращаясь домой после бурных ночей Отто был совершенно не рад видеть свою законную жену, оно и ясно, зачем она ему, когда в барделе есть сотни девушек, готовых ему на шею вешаться? Начинались побои. Долго терпеть она не могла. Девушка умерла от горя, спустя несколько дней после рождения двух своих дочерей.       Сами дочки росли в непостоянных условиях. Их отец — Отто фон Блюм был тем ещё бабником и алкоголиком. У девочек то и дело появлялись новые мачехи, но ни одна не задерживалась надолго.       Вскоре и сам Отто спился и был убит на дуэли, на которую сам, по пьяни, вызвался. Девочки остались одни. Под своё крыло их взяла мать Отто — Госпожа Гретта фон Блюм. На самом деле это крыло было лишь брезентом от дождя. Воспитанием девочек занимались слуги, а от фамилии Блюм у них осталось только место жительства и обязанности.       Однако Роза и Розалина всё равно жили лучше, чем почти любой из их сверстников. Это вызывало у них гордость, которую не могла подкрепить даже обычная забота «родственников». Слуги не могли в полной мере дать девочкам представление об окружающем мире и его обитателях, в силу своей постоянной службы господам. Сёстры выросли двуликими. Они быстро поняли, с кем нужно быть вежливыми и учтивыми, а кому можно и нагрубить.       Вскоре девочки пошли в школу. Окружённые простолюдинами, они чувствовали себя выше своих одноклассников и даже учителей. Наделённые таким характером, Роза с Розолиной просто не могли найти тех, кто захотел бы с ними общаться. Вплоть до конца школы их единственными друзьями оставались они же. Парадоксально, но это нисколько не разочаровывало сестёр, ведь только друг в друге они могли найти достойного собеседника.       Со временем девочки смелели. Их представление о «достойных и недостойных» претерпело некоторые изменения. Они стали всё больше перечить своей кровной бабушке и более старшим слугам. Конечно, это не могло продолжаться долго. Однажды, в очередной раз выведя из себя Гретту и заперевшись в комнате, (которая им, кстати, не принадлежала) они услышали топот по лестницам, что приближался к комнате.       — Наверняка уже пришли отговаривать нас! — фыркнула Роза, облакачиваясь на стенку.       — Само собой! — поддакивала Розалина.       Но вдруг, в дверном проёме показались не чёрно-белые костюмы и платья, а зелёные, камуфляжные мундиры, грозно подходящие к ним. Девушек заломали и вывели из поместья под аплодисменты Госпожи Блюм. Всем было очевидно, как сильно две сестры достали Госпожу Гретту… Всем, но, конечно, не им. Уже через несколько часов, они оказались в очереди на фронт…       — Кхм… — Инга, заметив очередное неловкое молчание и то, как Эрнст отбивает ритм ручкой по блокноту, решила продолжить. — Меня зовут Инга Калтенблуммен.       Пара секунд тишины и все вдруг уставились на Ингу так, как будто бы им было мало услышанного. Девушка оглянула всех взирающий на неё, одарила их вопросительным взглядом и добавила: — Что? Это всё, что я хотела сказать.       Инга росла в семье отставного майора Фридриха Калтенблуммена, ветерана пятилетней войны. Фридрих был ровесником Эрнста, хоть и казался старше. По нему сразу было видно, что война отразилась на нём сильнее, чем на ком либо ещё. Это проявлялось и в отношениях с дочерью и её воспитании. Инга была взращена в строгости и железной дисциплине. Подъем в одно и то же время, завтрак, обед и ужин по расписанию. Всё как в армии. Такая жизнь не имела в себе ничего интересного, но и не давала ничего неожиданного. Фридрих считал святой обязанностью любого гражданина — Защиту Родины и усиленно готовил к этому свою дочь. Поэтому, когда началась война, Фридрих, направляемый Ингой, отправился в военкомат, где и получил справку о негодности по состоянию здоровья. Фридрих был слеп с конца войны. Осколок мины прошёлся прямо по его глазам, раздробил нос и пролетел дальше. На самом деле, Фридрих даже не знал как выглядит его дочь, но это не помешало ему обучать её во по всем воинским уставам.       — Если не берёте меня, то возьмите хотя бы мою дочь. — потребовал Фридрих в военкомате.       Инга лишь кивнула, когда у неё спросили, хочет ли она сама пойти на войну. Девушка, которую вырастили в абсолютизированных условиях «Старший всегда прав», не могла ослушаться своего отца… Инге немедленно всунули бумажки, которые она без раздумий подписала. Услышав последний росчерк, Фридрих озарился гордостью за свою дочь.       — Молодец, Инга. — выдавил он.       — Просто закрой рот.       Дома похвала для Инги была чем-то недосягаемым, чем-то недоступным, а когда она её получала, то радость наполняла Ингу с головы до пят. Однако сейчас Инга смотрела на пристарелого отца-ветерана с грустью и толикой ненависти, будто бы говоря…

Ты обрёк меня на смерть, Отец. Даже не надейся, что я когда-нибудь тебя прощу…

      Довольный офицер приказал проводить незрячего Фридриха до дома, а Инге приказал встать в очередь…       — Ага… — промычал Эрнст, выводя последний штрих имени Инги на блокноте.       — А ты что скажешь? — спросил он, обращаясь к Анне. Его ручка, крутя эффектные повороты, уже приглашала её начинать рассказ.       — Я?.. Да, сейчас… — постояв пару секунд в оцепенении, Анна всё-таки опомнилась. — Меня зовут Анна Вернер. Я — сирота из детского дома.       Всю свою жизнь Анна провела в затворках. Четыре стены, в которые поместили сразу несколько детей, очень давили на неё. Единственное в комнате окно маленькая Анна занимала прямо с утра. Через него она днями напролёт разглядывала ул… Свободу. Сначала дома, в которых жили свободные люди, потом самих людей, которые свободно гуляли по улицам. Детей, которые резвились и играли в своих дворах и окнах. То с мячом, то с самолётиками, иногда они просто бегали из стороны в сторону. Анна не понимала смысла этой беготни, хотя глупо было отрицать то, насколько весело этим детям даже просто бегать и насколько она им завидовала. Зимой эти же дети, укутанные каждый в свою курточку, падали в снег и смеялись, лепили снеговиков и играли в снежки. А детям из детского дома не разрешалось даже на улицу выходить зимой…       Чувство отчуждённости и обречённости просто сжирало девочку изнутри. Каждый раз у Анны наворачивались слёзы, глядя на то, как все, кроме неё наслаждаются жизнью… В маленькой головке изо дня в день появлялась одна и та же мысль…

Почему счастливыми имеют право быть все, кроме меня?.. Чем я отличаюсь от них?

      Анна взрослела, но так и не могла выбраться из тюрьмы. Уже восемь лет единственным утешением Анны оставалось одно лишь окошко. Время шло, и те, за кем она раньше наблюдала, кому так горько завидовала, стали расти вместе с ней. Они всё чаще начали замечать, что за ними следят. Детишки даже пытались выходить на контакт, но Анна старалась игнорировать эти попытки, ведь знала, что они ни к чему не приведут, нет… Анна просто не знала, как отвечать на них.       Со временем ребятня потеряла интерес к замкнутой Анне. Разве что один из них всё пытался и пытался поговорить с ней. Он кричал, махал руками, этот мальчишка старался всячески завладеть вниманием Анны. Одно лишь спасение было от него — его собственные друзья. Всей толпой они уверяли его, что бесполезно кричать и что, мол, не ответит она, хватит орать. Только после этого малец уходил, но всегда возвращался. В конце концов, перепробовав всё, что только мог придумать, он додумался до последнего средства… Запустить самолётик.       Освящённый такой мыслью, он, вернувшись из школы, засел над листочком бумаги. Дело, раньше казавшееся простым, теперь стало непомерно тяжёлым. Около часа мальчишка просто смотрел на пустой лист, и смотрел бы дальше, если бы не зашла его мать.       — Август, время ужина! — сказала мама, зайдя в комнату сына.       — Не сейчас, мам… — прошептал мальчик.       Но как только она собралась выйти из комнаты, Август вдруг спросил:       — Мам, а как писать письма? Я хочу… — опомнившись, мальчишка сразу исправился. — У нас такое домашнее задание…       Женщина остановилась и, поразмыслив с пару секунд, начала объяснять сыну, премудрости древнего дела.       — Так, ну, сначала нужно поприветствовать и представиться. Потом описать причину своего обращения. — промолвила она над ухом сына. — Пиши: Здравствуйте, уважаемый… Кому ты там пишешь?       — Эээ… Господину Штреффену… — наврал мальчик.       — Отлично. — продолжила мать. — Всё, пиши: «Здравствуйте, уважаемый Господин Штреффен, пишет вам Август Линнер, ваш ученик…» Так, дальше надо написать про имеющийся у тебя вопрос… Какая тема была для вашего письма, Август?       — Я… — это Август не продумал. В голове бегали самые разные бредовые и не очень мысли, но в итоге он пришёл к выводу, что проще будет сказать просто… — …Не помню…       Тяжело вздохнув, женщина присела на кровать и, протирая переносицу, начала тираду…       — И как ты с таким отношением собираешься дальше учиться? — всё трындела она. — Тебе ещё в училище поступать… Ох… Хотя, чего это я? С таким отношением тебе светит только работа дворником под окнами детского дома напротив! Нет, всё, впредь будешь всё записывать в тетрадки...       — Хорошо-хорошо, мам… — перебил её Август, напоминая про недописанное письмо на столе. — Что надо после темы писать?       — Да какая разница уже? Ты уже пропустил самую важную часть текста… — Женщина откинулась на подушки и вздохнула ещё раз. — О-о-ой… После основной части надо попрощаться и пожелать чего-нибудь… Хорошего. Пожелать чего-нибудь хорошего, понял?       — Да, спасибо, мам… — получив информацию, Август просто ждал, пока его мать выйдет из комнаты.       — Ужин стынет… Я пошла. — женщина резво вскочила с кровати и, прежде чем покинуть комнату, бросила сыну очередное предупреждение. — Ты давай тоже закругляйся, а то голодным ходить будешь!       Наконец дверь захлопнулась. Август остался наедине со своими мыслями и тусклым светом керосиновой лампы, освещающим один только его письменный столик. Мальчик с гордостью взглянул на недописанное письмо с общей структурой, которым планировал сейчас же воспользоваться.       — Хе-хе, и так… — по образцу, надо сначала поприветствовать и представиться, так?       Да, но в маленькой голове сразу промелькнула мысль, что излишняя официальность, напущенная одним только словом «Здравствуйте», могла бы спугнуть собеседницу. Путём недолгого размышления было решено, что первым словом на бумаге станет обычное «Привет»       Медленно, аккуратными движениями, Август выводил буковку за буковкой, добившись почти печатного вида.       Дальше шло дело за обращением… Тут-то и встала самая сложная дилемма. Август банально не знал, как обратиться к девочке, которая восемь лет смотрела на него сквозь амбразуру детской тюрьмы. В поисках ответов или хотя бы подсказок к разгадке мальчишка осмотрел всю комнату, но когда очередь дошла до старой керосиновой лампы, глаза Августа сами поднялись на окно детского дома. Маленький тёмный силуэт лежал на подоконнике. Как всегда… Август не видел, куда она смотрит, более того, он едва ли мог разглядеть этот силуэт… Но…

Что-то ему шептало, что она смотрит прямо на него… Ему в душу…

      Попытавшись сфокусировать завороженный взгляд на фантоме, Август вдруг почувствовал, как глаза будто раскалывались на две половинки каждое. Внезапная боль заставила моргнуть. Вновь открыв очи, Август уже не мог увидеть ни силуэта, ни услышать шёпота. Тяжело вздохнув и протерев глазёнки, Август снова уставился на лист бумаги, словно ожидая, что он сам подскажет, как обращаться к своему адресату.       — «На «вы» — слишком официально, а обращаться сразу на «ты» ещё рано…» — крутя в руках погрызанную ручку, думал Август.       Теперь уже Август думал о том, как будет вообще лучше: с неподходящим обращением или вовсе без него.       — Ну… Мне бы тоже вряд-ли понравилось бы, если бы ко мне обратились просто на «мальчик»… — бухтел он. — Всегда ведь приятнее, когда тебя называют по имени, а не словами из общей характеристики, так ведь?       Смахнув несуществующий пот со лба, мальчик стал думать над представлением себя любимого. Причина была всё та же, поэтому и решение нашлось ещё быстрее. Наученный «приветственным» опытом, Август моментально сориентировался, что лучше не писать свою фамилию, а вот краткое описание, которое она поймёт, лучше оставить. Воодушевлённый малец принялся скорее писать продолжение, сложившееся у него в голове и спешившее быстрее из неё вылететь. Друг за другом, по буковке, на страничке стали появляться слова: «…меня зовут Август! Я один из тех, за кем ты следила наблюдала последние восемь лет и тот, кто постоянно кричал тебе всю последнюю неделю.»       Далее, час за часом, Август выдумывал, что бы такого написать, о чём спросить и как правильно профильтровать написанное. К третьему часу ночи письмо наконец-то было готово. Довершением к нему стала марка, купленная на найденные когда-то на дороге деньги.       — «А я всё думал, когда же мне эта марка пригодится…» — Август с гордостью и аккуратностью поднял листок и перечитал всё, что смог накалякать. В свете лампы на странице стали проявляться строки…       « Привет, меня зовут Август! Я один из тех, за кем ты наблюдала последние восемь лет и тот, кто постоянно кричал тебе всю последнюю неделю. Надеюсь, ты меня помнишь, а то мне снова придётся орать, чтобы отпечататься в твоей памяти. Знаешь, когда я думаю, о том, что ты видела большую часть моей жизни, а я даже не знаю как тебя зовут, мне становится ужасно некомфортно. Всё это время я кричал лишь чтобы узнать твоё имя, но сейчас, наконец-то достучавшись до тебя хотя бы таким способом, я прошу у тебя разрешения не только на то, чтобы узнать твоё имя, но и на то, чтобы задать тебе несколько вопросов. Иногда мне удавалось разглядеть тебя, но каждый раз, когда я вглядывался, я видел на твоём лице скуку и уныние, поэтому, я надеюсь, тебя смогут развеселить мои письма!       Если тебе нравится моё предложение, то оставь листок себе. Если же нет, то выкинь его при мне.       С наилучшими пожеланиями, твой друг Август! »       Перечитывая своё письмо, Август заснул, лёжа прямо на столе. Сладкий сон поглотил мальчика с головой, хоть его положение и не располагало к этому. Прижимая к столу листок, Август любовался снами… Своими детскими, светлыми и радостными снами, которые были наполнены предвкушением следующего дня.       Анна же в это время, ворочаясь в маленькой кроватке, не могла заснуть. Для неё сие происшествие было обычным, она перестала нормально спать, наверное тогда, когда полностью осознала где находится…       Лунный свет пробивался через окошко, обливая пол комнаты своими лучами. Будто бы зазывая, одинокий светоч коснулся лица Анны. Полузакрытые зелёные глазки распахнулись, прогоняя с себя тяжесть век. Анна уселась на кровати и, повернувшись, уставилась в окно.       — Луна сегодня особенно яркая.. — прошептала она, вставая с кровати и подходя к окну. Для Анны это уже давно был не просто сырный кружочек, как у остальных детей. Для неё Луна была слушателем, собеседником, коем не могло стать Солнце. В понимании Анны, пока Солнце светило для всех, незримо переводя свой жаркий взгляд с одного человечка на другого, Луна светила только для неё, одаривая мягким, прохладным сиянием, которое успокаивало девочку ещё с раннего детства.       Ночной ветер же обдувал липкие от высохших слёз щёчки, будто пытаясь смыть всю ту желчь, которую на девочку вновь пролила воспитательница-инквизитор. И ведь это не пустословие, та женщина и впрямь подтверждала, данное ей только что, определение.       — Это нельзя, то нельзя, это запрещено, то наказуемо… — пробурчала Анна, облакачиваясь на подоконник. — Я что, правда должна томиться здесь до конца своей жизни?       В её голове, конечно же, моментально появился положительный ответ отрицательного характера, гласящий кричащий о вечностях, что она уже провела в затворках и о вечностях, которые ей ещё предстояло провести тут. Оптимизм, ещё недавно казавшийся единственной опорой и надеждой на выживание в столь угнетающей среде теперь виделся лишь то ли несбыточной мечтой, то ли невозможной роскошью. Теплая вера в светлое, свободное будующее уступила место сухому, солёному и железному унынию. Анна уже буквально чувствовала, как опустошается её мир, который она пыталась строить самостоятельно, используя эту чёртову дырку в стене…       Положив голову на руки, а руки сложив на подоконнике, Анна решила проанализировать последнюю неделю своей жизни, убеждая себя тем, что ей просто нечего делать.       — И так.. — начала она, вспоминая сегодняшнее число и день недели. — Четверг… Двадцать третьего марта, получается…       — Ну… В шесть часов был завтрак… — вспоминала Анна. — Потом, с семи до двенадцати я смотрела учёба… После этого я смотрела в окно… А, и этот несносный мальчишка, который пол дня орал мне что-то…       — Пятница началась… Ну да, с завтрака… Потом учёба, окно, потом тот мальчик… Далее я слушала оры этого бегемота… — что-то снова стало скучно, но Анна привыкла доделывать дела до конца.       В одинаковом темпе из ротика вылетели суббота и воскресенье, понедельник и вторник, среда и…       — …Четверг, тридцатое марта. В шесть завтрак, потом учёба, затем окно… Ну и, конечно… — рот приоткрылся в ожидании уже привычного словесного образа, но мозг не давал команду. В голове Анны просто не возникал свежий силуэт того паренька.

Куда он делся?

      Анна нахмурилась, пытаясь дополнить содержание дня, но всплыло только очередное наказание, полученное от надзирателя за… Плохой ответ на уроке, кажется? Анна уже точно не помнила, за что её наказали на этот раз. Честно говоря, уже каждому было ясно, что этому потомку мамонта и мясного пирожка был нужен только повод, и не важно, был ли он хоть сколько-нибудь значимым для кого-либо больше муравья.       Подробный анализ недавнего анализа расписания прошедшей недели вывело Анну на две мысли, над которыми реально стоило задуматься.       — Я не делаю совсем ничегошеньки, кроме наблюдения за свободными… — констатировала она, глядя на Луну, повисшую над ней. — Также, было замечено отсутствие оруна… Неужели ему наконец-то надоело? Хм, даже обидно чуток…       С лёгкой улыбкой человека, чья учесть давно уже была предопределена, Анна начала копаться в первом тезисе, выраженном в её выводах.       — Ну, а что ещё здесь можно делать? Может рисовать? Или писать стихи? Хорошие идеи для которых у меня нету средств. — оправдывалась она. — Вот где мне найти хотя бы бумагу?       — «Что мне остаётся делать, если не смотреть в это окошко…?» — Анна снова обратила взгляд вдаль, вглядываясь в окна домов, пытаясь найти что-то, достойное внимания.       Все окна были давно поглощены ночью, а их занавески уже были зашторены, видно, время уже позднее. Всё, кроме одного. Озадаченным взором, Анна пристально смотрела, вглядывалась в окно, тусклый свет из которого будто освещал и её комнату. Стал медленно появляться тот самый знакомый силуэт, держащий в руках что-то. Анна приблизилась, пытаясь разглядеть чётче, глазки напряглись и она увидела…

Он смотрит прямо на неё. Прямо в неё.

      Анна моментально отпрянула от окна, сползая вниз, под подоконник, облакачиваясь на холодную стенку. Холодный пот выступил на лбу, а рука уже держала рот. Дыхание спёрло, а горло, хоть и хотело кричать, было пустым, словно все голосовые связки просто отсутствовали. Взгляд то метался из стороны в сторону, скользя по спящим детям или мебели, то останавливался на согнутых коленях, что от страха были прижаты к груди. Первые пару секунд Анна боялась даже пошевелиться. Само открытое окно словно излучало эту тревожность, накопившуюся в самой Анне. Его глаза были чёрными... Текучими и такими глубокими, что в них можно было утонуть. И это, блять, не комплимент. Будто это было не глаза, а сгустки смолы, бензина или чернил... что угодно, но только не глаза!       Минута потребовалась ей, чтобы прийти в порядок. На шатающихся ножках, Анна доползла до кровати, убедив себя, что, мол, на сегодня хватит. Луна поддерживающе освящала её короткий путь, а ветер подгонял девочку в спину. Сглатывая ком, застрявший в горле, она легла спать, укутавшись так, будто это могло её защитить. Сон быстро поглотил напуганную девочку, маскируя её беззащитность под маску мнимой безопасности.       На привычном чёрном экране, которые долгие годы давал ей ощущение спокойствия и уединения, вдруг начало появляться что-то… Инородное… Чужое… Но почему-то такое родное?       Морской бриз одул щёчки, а дуновения ветра будто бы попали прямо в мозг, пробуждая что-то глубинное… То, что всегда было с Анной, то, что можно только почувствовать…       Медленно открыв глаза, Анна увидела побережье, омываемые тусклыми водами бескрайнего моря, серые тучи, парящие над толщями пенящейся жидкости. Однако стоило Анне обратить свой взор на них, облака сразу начали белеть. Вскоре над морем засияло солнце, освящая неспешные приливы и заставляя девочку невольно улыбаться открывшейся картине. Она… Она будто всегда была здесь, но не могла открыть глаза…       Наконец, небо и море разрешили ей сделать шаг. Приятные щекотливые ощущения от бледноватой травы сменились расслабляющей прохладой от рыхлого пескочка, будто не хотевшего опускать Анну, пытаясь затянуть в себя хоть чуточку поглубже. Анна улыбнулась, словно умиляясь намерениям обычного песка и подняла взгляд на общую картину побережья.       Весь берег наполняли воткнутые в песок мечи, чьи лезвия, отливающие серебром при ярком, но бледном свете солнца, за всё то прошедшее с тех пор время стали чисты как зеркала, отражающие истинную форму вещей.       Анна, заворожённая этим сиянием, потянулась к рукоятке клинка, украшенной замысловатым, резным узором. Меч казался таким лёгким, будто его лезвие было всего лишь иллюзией, но оказался намертво вкопанным в песок под ним. Меч задрожал под прикосновением Анны, создавая впечатление человека, повернувшегося на собеседника в ответ на обращение. Однако в сияющей красоте меча Анна нашла не умиротворение и благодать, а горькую правду, которую меч хотел донести до неё…       Взглянув в отражение своей руки в лезвии меча, Анна увидела не свою привычную, маленькую ручку, а кандалы, свисающие с тонких запястий. Ржавый металл, растирая кожу и прижимая лёгкую ручонку к песку, заставил Анну присесть на колени перед сияющим зеркалом. Только увидев себя в блике лезвия, Анна почувствовала тяжесть на шее. Окисленный, железный ошейник уже сдавливал её маленькую шею, удушая её. Анна смиренно смотрела на своё плачущее отражение, лишь задавая шёпотом вопрос мечу…

И что же мне с этим делать…?

      Меч, будто в ответ на обращение, вновь задрожал, растворяя Анну в своём лезвии. Маленькие ручки снова смогли подняться, а вслед за руками, девочка поднялась и сама. Таинственная тишина и туман, идущий с моря, сподвигли её осмотреться вновь. Всё тот же песок и те же мечи… Нет, не те же. Все они словно засверкали серебряным, чистым светом… Анна подошла к одному из них, пытаясь понять причину их свечения. Кристальный клинок не стал долго утаивать секрет от гостьи. В его остром зеркале Анна увидела размытую фигуру, что стояла позади неё на границе побережья. Настороженная девочка резко повернулась на таинственного наблюдателя, пытаясь разглядеть её своими слабыми глазками.       — Nostr Lusiurandum… Insula te exspectat… — прошептала девушка.       Изучая собеседницу, Анна невольно подходила всё ближе и ближе. То ли любопытство, то ли опасность позади, то ли и вовсе плохое зрение умоляли её приблизиться. Наконец, Анна разглядела эту девушку… Её бледные, блондинистые локоны бликами общались с мечами, а серебряного цвета глаза приглашающе смотрели на Анну, будто ждали этого больше чем сама их обладательница. Облачённая в сверкающие латные доспехи, она стояла подобно маяку, отражая волю, невидимо плывущую к её образу, духовная чистота и сила которого теперь чувствовалась, по ощущениям, с любого уголка острова. Меч на её поясе, ничем не отличающийся от воткнутых в песок зеркал, всё же сиял ещё сильнее, будто в нём ещё чисты и живы были те столпы праведности, вынужденные выразиться в холодной стойкости и целомудренности.       — Tempus adhuc habes ad veram dignitatem adipiscendam.. — она сняла со своего пальца кольцо с неведомой эмблемой и протянула его Анне. — Nebula appropinquat… Tempus est tibi abire, mea cara…       Девушка сжала ладошку Анны вокруг кольца и улыбнулась, начав шептать что-то непонятное… Через несколько секунд обоих окутал туман, скользящий по телу осязаемой дымкой. Вскоре Анне стало нечем дышать, туман был слишком тяжёл для дыхания. Однако удушье оказалось провалом в глубокий, сладкий сон, что поглотил напуганную Анну также как тёплая вода поглащяет мокрый лист бумаги. Девочка прижала сжатую ручку к груди, боясь выронить колечко. Чем меньше воздуха оставалось в лёгких, тем спокойнее становилась Анна, то ли принимая судьбу, то ли обдумывая произошедшее… Мысли путались и заплетались в клубок, что окутывал её словно одеяло. Медленно Анна погружалась в глубокую дрёму… Сначала она не хотела так просто отпускать эту девушку, ворочаясь, крича обращения и пытаясь вырваться из невидимой паутины она тянула руку к небу в надежде на то, что она схватит её. Но чем дольше Анна сопротивлялась, тем тяжелее становились руки. Уже через несколько секунд обессиленные, неожиданно тёплые ручки снова упали на грудь, прижимая к ней колечко. Вслед за руками, тяжелеть стали и веки с языком. Закрыв глазки, Анна наконец заснула по-настоящему. Тепло окружало и поглощало её так, словно она была не в приюте, а в руках родной матери.

Как хорошо…

      Анна спала долго, её организм решил пожалеть сам себя. Девочка открыла глазки, когда на часах уже куковала кукушка, оповещая о полудне. Медленно Анна открыла глазки. Слипающиеся веки просили закрыться вновь, но Анна, привыкшая к подьёму по режиму, вскочила, согнувшись на кровати. У перепуганной сони потемнело в глазах, после чего кареволосая макушка снова почувствовала подушку под собой. Наконец прийдя в норму, Анна вспомнила про кольцо. Она осторожно разжала свою маленькую ручку… И вот оно. Кольцо.       — Как такое вообще возможно…? — прошептала девушка, боясь нарушить абсолютную тишину, установившуюся в приюте.       Серебряное кольцо отсвечивало в лучах солнца, приветствуя новую владелицу. Его просвечивающая структура нарушалась лишь повторяющимися узорами и эмблемами, сквозь промежутки между которыми просвечивалась ладошка Анны. Острые, восьмиконечный эмблемы были очерчены серебряной окантовкой, а внутри были наполнены беспросветной чернотой, отражавшей облик хозяйки в своём миллиметровом зеркальце. Регулируемый размер кольца позволял делать с ним всё, что только могло прийти в голову. Перстень будто бы шептал, мол, как бы не изменился его облик, его суть не изменится.       Анна, после аккуратного, настороженного изучения позволила женскому любопытству взять верх и надела колечко.       — Самое обычное… — пробормотала она, осматривая свою ручку со всех сторон. Оглянувшись по сторонам, Анна даже позволила себе оценить эстетическую составляющую украшения с этим отвратительным, высокомерным прищуром и ухмылкой состоятельной дамы, которая могла себе позволить сразу несколько таких колец.       Одна лишь только взбучка, которую ей устроит надзирательница, печалила Анну. Вздохнув, она начала собираться на приютную учёбу, что длилась уже пятый час, пока Анна спала. Её не удивляло то, что никто до сих пор не заметил её отсутствия. Честно говоря, иногда это радовало…       — …Никто до сих пор не заметил… — шёпотом процетировала саму себя Анна. В русой головке всплыли собственные ночные рассуждения о её занятиях в приюте. — Если мне не нравится то как я провожу свой день, то надо что-то с этим делать, правильно?       Единственным способом раздобыть бумагу в этой тюрьме является кража её из кабинета надзирателя. Но большей проблемой было другое:       — Если украду бумагу, то чем буду на ней писать...? — со стороны могло показаться, что Анна шепчется с собственным кольцом, продумывая гениальный план кражи до мелочей. Не хватало только по-злодейски рассмеяться.       Сжав маленькие кулочки перед собой, чтобы собраться с мыслями, Анна решила немедленно выдвигаться, ведь, глядя на часы, было как день ясно, что и дети, и надзирательница освободятся примерно через час, что, конечно же, угробило бы весь, наспех придуманный, план.       Настороженная Анна тихонько отворила дверь в общую комнату и на ципочках вышла в коридор. Вымытый до блеска паркет — знак того, что кто-то уже провинился, отражал в себе белые, как в психбольнице, стены. Чтобы убедиться, Анна дотронулась до лакированного дерева пальцем.       — Ага... — как и ожидалось, подушечка пальца прилипла к мокрому полу и оторвалась с тихим хлюпом. На этот раз Анну неожиданно спасла неудобная униформа, которую, по правилам, обязаны были носить девочки в приюте. Её спасительной частью и были чулки белого цвета. Однако, пришлось снять туфельки, что так громко цокали своими маленькими каблучками.       Внимательно слушая звуки вокруг себя, Анна потихоньку приближалась к кабинету надзирателя. Глазами она то и дело искала часы, объясняя свой страх тем, что, мол, с таким темпом, она может не успеть даже дойти до будки этого питбуля. Наконец, Анна дошла до её кабинета, прямо напротив которого и была аудитория, в которой она орала на своих учеников, не замечая ничего вокруг, кроме мишеней, сидящих за картами. Анна дождалась очередного приступа её истерики и попыталась открыть массивную дверь из тёмного дуба. Не зря она сделала ставку на ор надзирательницы... Дверь нехотя открылась с таким скрипом, какой можно было услышать из любого уголка приюта... Если бы не свиные визги, заставляющие думать, что кабинет перед Анной — не обитель знаний, а то ли комната пыток, то ли рабочее место безжалостного мясника, любящего мучить своих жертв...       Боязливо хмыкнув, Анна зашла в кабинет, озираясь по сторонам. Дверь за ней закрылась с таким скрипом, будто друид решил проверить состояние своих колен. Благо, воплощение свиньи и кашалота не переставало орать, разрывая собственное горло, дабы обучить своих учеников, кому, как и после чего надо бы подчиняться. Краем уха и четвертью мозга Анну всё же заинтересовали вопли её рабовладелицы. Из, казалось бы, предельно громкой речи, произведенной кабаньим оратором, удалось выцепить лишь несколько слов, которые, по ощущениям, отскочили не от зубов, а сразу от всех створок черепной коробки. Итак, через две двери и диссонанс свинячьего визга с привычной, человеческой речью, Анна услышала лишь...

— ...ВАМ ВСЕМ ПРЕДСТОИТ...

      — «Неужели она снова визжит о том, какие мы бездари, да бездельники...?» — подумала Анна. — «Когда же ей уже надоест...»

— ...БЕСПРЕКОСЛОВНОЕ ПОДЧИНЕНИЕ И ПОВИНОВЕНИЕ!!!

      Неожиданно для самой себя, Анна заинтересованно обернулась на дверь, словно бы уже забыла о цели, промедление в выполнении которой коралось бы для неё альтернативой казни. Встав посреди комнаты как статуя, она мысленно уже села за парту, внимая урок и слюни, летящие в неё, всеми фибрами собственного тела, да с милой улыбочкой на личике. В абсолютной тишине (в пределах этой комнаты), Анна смогла расслышать целую фразу, не только заставившую впервые за долгое время задуматься о жизни после выпуска, но и вскипятившую кровь в венах...

— ...ВО ИМЯ РОДИНЫ... ВО СПАСЕНИЕ НАШЕГО С ВАМИ ОТЕЧЕСТВА, ВЫ, СВЕТ НАШЕГО БУДУЩЕГО, ОБЯЗАНЫ БУДЕТЕ ВСТАТЬ НА ЗАЩИТУ ДЕРЖАВЫ И, ЕСЛИ ПРИДЁТСЯ, УМЕРЕТЬ ЗА НЕЁ... ЗА ВЛАСТЬ БЕССМЕННОГО ИМПЕРАТОРА!!!

      — Ёбанная кабаниха... — прошипела Анна, стиснув зубы. Слушать не то что больше не хотелось, уши свернулись в трубочку и сложились в коробочку, а изо рта вылилась та желчь, которой их кормили все эти тринадцать лет... — ...И тут вдруг я оказываюсь «Светом будующего», обязываясь стать мясом, брошенным на поле боя под град снарядов за эту дешёвую, сраную бирку «героини»?!       — Д... Да как у тебя только язык поворачивается, мерзкая ты туша... — Анна, разгоряченная услышанным, начала беспардонно копаться в вещах этого противного существа, чтобы найти хоть пару листочков, не украшенных её кислотной, желчной слюной и жирными пятнами от её, таких же жирных, пальцев.       Ящик за ящиком, дверцу за дверцой, Анна просматривала каждый уголок, обыскивая каждую сумку и папку. Зелёные глазки то и дело переводили взгляд на настенные часы, проверяя время. Циферблат, настроенный на отсчёт до обеденного перерыва, теперь обязан был оповещать Анну о том, сколько времени у неё осталось, до момента обнаружения её в искорёженном ею же, свинарнике. Здорово справляясь со своей задачей, стрелки покорно сообщили воровке о всего десяти минутах, отмеренных ей.       Тем временем кудахтанье за двумя стенами начало слышаться всё тише и тише. Видимо, пламенная речь этой певчей птички о самопожертвовании и «священном долге» наконец подошла к концу, успутив место окончанию урока. Анна, судорожно осматривала стол, пол... Да вообще всё, что только могло попасться ей на глаза, лишь бы найти бесхозные листок и ручку. Конечно, желанные трофеи лежали прямо на столе, прямо перед глазами, прямо на самом видном месте, но в маленькой, зеленоглазой голове при одном только виде этого добра сразу пролетала мысль о том, что, какой бы тупоголовой не была её надзирательница, она гарантированно заметит, что ручка, которой она обычно пользуется и бумага, что вскоре должна была пойти в дело вдруг пропали буквально к неё из под носа.       Ещё несколько минут Анна пыталась что-то найти, но попытки были тщетны. Преисполненная упорством, она бы и дальше искала бы заветные предметы, если бы дверь в классный кабинет не отворилась так, будто её выбили ногой. Услышав это, Анна быстро зырканула на часы, предательски показывающие, что до конца урока осталось ещё четыре минуты сорок дев-.. восемь секунд. Однако более важным она посчитала то, что выходя из класса, дети дружным хором повторяли одно слово: — Здравствуйте!       — «Стоило один раз пропустить урок, так она и отпустит пораньше, и классный час проведёт...» — злобно подумала плутовка, озираясь в поисках укрытия. Долго выбирать времени не было и Анна решила спрятаться в один из ящиков ближайшего шкафа. — «...Ещё и притащит кого-то...» — мысленно добавила она, аккуратно закрывая дверцу неприметного ящичка за собой.       Темнота, теснота и пыль окутали Анну с головой, но жаловаться даже в мыслях не было, когда дверь в кабинет распахнулась, на удивление, без единого скрипа. Почти сразу же снаружи её пыльной обители донёсся голос надзирательницы, который был, на удивление... Приветливым, что-ли... Обычно он был таким исключительно, когда её свиное величество приветствовало нового ребёнка.       — Вот-с! Присаживайтесь, пожалуйста... — по стуку её низких каблуков было ясно, что она, чуть ли не бегом направлялась за собственный стол, попутно указывая посетителю, шагов которого Анна почти не могла различить, на стул, стоящий прямо перед письменным столом.       — Может хотите чаю или кофейку? — угодливо спросила надзирательница, подлизываясь к неизвестному гостю. — Только скажите и чай доставят в течении минуты!       — К делу. — лишь коротко ответил мужской голос. — Вы же знаете, зачем я пришёл, верно?        — О... Да-да, конечно, один момент... — её тучное тело накренилось к столовым ящикам и достало огромную стопку бумаг, звук приземления которых можно было бы услышать даже находясь в детских спальнях. — Ну-с, выбирайте... Тута на любой вкус и цвет.       Надзирательница развернула бумаги словно это были карты таро, демонстрируя обширный список своей собственности.       — А знаете, всё таки, я не откажусь от кофе. — проговорил мужчина, разглядывая один из документов. — Не соизволите ли вы...       Не успел он договорить, как некогда строгая и непреклонная туша живенько встрепенулась, и под слова: — Сию минуту! — понеслась прочь из кабинета, словно заколдованная.       Во всём приюте моментально воцарилась тишина, стоило этому мужчине остаться в мнимом одиночестве наедине с поданными документами, делами и списками. Вслух, он начал читать, складывать и откладывать бумаги с неизвестным содержанием.       — Не то... Не подойдёт... Слишком мал... Слишком глуп... Сли... — остановившись на полуслове, читатель расправил листок резким движением руки, видимо, увидев что-то достойное его внимания. Его удовлетворённый хмык разразился по кабинету словно чавканье надзирательницы за обедом. — Хм... Людвиг Майер, значит? Ну, в принципе... — мужчина достал из сумки ещё один документ и несколько секунд сверял данные, прежде чем высказать вердикт: — Подходит.       Пара небрежных росчерков, звук от которых находился так, будто неизвестный писал прямо на деревянном столе вскоре снова сменились на очень громкий и, неожиданно, неприятный шелест страниц и дел. Мужчина напевал какую-то мелодию, то и дело отбивая тяжёлой обувью ритм, что отзывался вибрацией по всей комнате, в том числе и затекая прямо в убежище Анны. Та же, внимательно слушая монолог, старалась не то что не двигаться, даже не дышать, ибо слишком сильно раздувать грудную клетку для неё казалось таким же опасным действием, как и просто выход из ящика.       Спустя несколько минут, он снова заинтересованно охнул, будто бы был не взрослым мужчиной отсеивающим детей, а маленьким мальчишкой, выбирающим красивые камушки.       — Ого! — тихонько вскрикнул он и также тихонько посмеялся, пристально разглядывая фотографию очередного ребёнка. — Такой мелкий, а уже такой умненький! Ну, конечно, дорости он не успеет, но на карандашик попадёт... Итак, Курт... Какой? А, Дибнер... Думаю, ты станешь великим учёным!       Мужчина снова рассмеялся и продолжил листать документы, то и дело записывая что-то у себя на листке. Его веселое настроение, как на зло, не выдавало ни воинской сдержанности, усталости или строгости, ни холодного, учёного анализа. Словом, Анна совершенно не могла понять, кто вообще сидит за дверцей её шкафчика.       Но смеяться ему оставалось не долго. Вскоре в кабинет обратно вбежала кабаниха, держа в руках поднос с чашкой и кружкой кофе. Надзирательница быстренько пробежала мимо гостя и с грохотом уселась обратно в своё кресло и, стараясь не мешать ему читать, пододвинула ближе к нему чашечку кофе. Сама же она, конечно, схватила огромную кружку, опустошив её почти залпом, после чего нервно заярзала на месте, не зная, куда саму себя деть. От нечего делать, она сначала застучала пальцами по столу, затем поглядела в окно, потом на часы...       — Ну так? Вы уже выбрали, господин Обер-лейтенант? — нетерпеливо спросила надзирательница, уже не зная, чем себя занять. — ...?       Она всё смотрела на офицера, сидящего перед ней, который так увлечённо разглядывал профили бездарных, бестолковых детишек, медленно потягивая кофе из маленькой чашечки. Чем дольше он молча сидел, тем сильнее у бегемотихи дёргался глаз, а ломка по хотя бы какому-нибудь действию всё тяжелее давила на неё.       — Нет, ещё нет. Я просмотрел только треть. — не без улыбки произнёс старший лейтенант, аккуратно перекладывая документ из одной стопки в другую. — Вижу, вы... Скучаете, так сказать? Тогда, может, выскажите свои соображения насчёт тех, на кого бы мне стоило обратить внимание? — он поднял взгляд своих глубоких, синих глаз на надзирательницу, расплываясь в ухмылке и зачаровывая её.       — Что? Правда хотите услышать мои соображения, господин Обер-лейтенант? — инквизитор медленно подняла глаза, наполненные безучастливым, пустым взглядом и чётко ответила. — Я считаю, что этот биомусор... — тыкнув жирным пальцем в обе стопки бумажек, она продолжила. — ...Годен только на убой, не более.       — ... — конечно, офицер ожидал такого ответа... Однако такое отношение к детям от их собственного воспитателя всё равно поразило его, заставив обратить на собеседницу удивлённый взгляд, требующий объяснений.       — Что-то не так? — она подняла бровь так, будто сказанное ею — что-то обыкновенное и обыденное. — Я думала, вы схожего мнения, господин Обер-лейтенант...       — Не совсем, мадам Клайден. — взгляд офицера будто бы заострился, а зрачки, уменьшившись, словно старались проделать дырку в жирной туше, сидящей перед ним. — Я придерживаюсь мнения о том, что те, кем ты командуешь — на подобии домашних животных... — изъяснился он, пытаясь поддерживать конструктивную беседу с живодёром. — Чем лучше руководишь — тем меньше у них причин тебя предать. — но даже со всей вежливостью его речей, любой мог отчётливо прочитать неподдельное отвращение к собеседнице в его сапфировых глазах.       Не заметно поморщившись от своей компании, Обер-лейтенант продолжил разбирать документы, стараясь не обращать внимания на скучающего монстра на фоне. Ещё около получаса офицер, внимательно вчитываясь в каждую буковку и циферьку, складывал и откладывал стопки бумаг, пока не дошёл до последнего, короткого дела, бумаг в котором было явно меньше, чем в остальных документах.       — Почему так мало информации? Одними характеристиками я сыт не буду. — вдруг спросил он, протягивая надзирательнице две бумажки, скреплённые одной лишь скрепкой, в то время как остальные дела были собраны в книги с мед.картами, семьями, общей характеристикой, обычным поведением, отличительными чертами личности, описанием внешнего вида, известным происхождением и балловой оценкой способностей. — Извольте объясниться.       — Ох, боже мой... — прошептала она в пустоту, после чего, громко цокнув, вырвала из рук офицера документ и, устало вздохнув, сама осмотрела бумажки. — Ну вот же. — своими жирными пальцами надзирательница яростно обвела колонки с характеристиками, раздражённо смотря на гостя. — Что вам ещё нужно?       — Где мед.карта? — прорычав, пояснил Обер-лейтенант, вырывая листки уже из рук хозяйки приюта. Ещё больше его взбесило то, как управляющая приютом пропустила мимо ушей то, что он сказал буквально пять секунд назад. — Где прошлая семья? Где поведение? Где происхождение? Где общая характеристика, наконец? Я вижу здесь одни баллы да и только.       — Давайте только без истерик мне тут, молодой... господин Обер-лейтенант. — на этот раз живодёрша просто вежливо протянула руку за документом и, получив его, начала быстро отвечать на каждый вопрос. — Вернер ни разу не болела. Семьи у неё нет. Про поведение мы ничего не знаем. Происхождение узнать негде и не у кого. А общую характеристику невозможно составить из-за, уже сказанных, фактов.       — Что значит «...ничего не знаем.»? — офицер раздражённо стукнул кулаком по столу, заставив письменные принадлежности подпрыгнуть. — Разве это не ваша прямая обязанность: следить за детьми?       Слушая весь диалог от начала до конца, Анна и так обливалась холодным потом с головы до пят, а услышав своё имя, её сердце заколотилось настолько быстро, что казалось, скоро его услышат и офицер с надзирательницой. Благо, страсти, разгорающиеся между спорщиками были гораздо громче...       — «Не знаем» — значит «Не знаем». — буркнула в ответ инквизиторша. — Как и написано, я лично обнаружила её у порога только что достроенного приюта с одним только кольцом, повешенном на шее. Ни родителей, ни записки, только корзинка с младенцем и кольцом. Лет до пяти-шести, она была нормальным ребёнком, но после начала отдаляться. Сейчас она выходит из комнаты только по надобности, а сегодня и вовсе не пришла на занятия.       — «Кольцом..?» — ощупав слово, выловленное из речи жирового карателя, на собственном пальце, подумала Анна. — «Этим, что-ли..?»       — Вполне возможно, что вы уже можете забыть про эти две несчастные бумажки. — фыркнув, добавила она, глазами выводя на листке печать о, так сказать, «не валидности».       — С чего бы это? Хотите сказать, что она могла сбежать? — спросив так, будто ему самому сейчас придётся заполнять пробелы в деле, офицер, приподняв бровь, пристально смотрел на руководительницу приюта в ожидании очевиднейшего ответа.       — Естественно. — ответила госпожа Клайден, закатывая глаза от настырности Обер-лейтенанта. — Клянусь, она то-о-олько об этом и думает...       — ... — он, помолчав несколько десятков секунд, уже было решил, что разговор зашёл в тупик, как вдруг вспомнил о примечательной детали недавнего объяснения. — ...Вы говорили о кольце на шее младенца, верно? Не изволите ли продемонстрировать?       Скривившись в лице от очередного возгласа собеседника, мадам Клайден всё же встала, подойдя к одному из стеклянных шкафов, доверху набитых бумагами и памятными вещами детей. Она долго копалась в груде шуршащего и брянцуещего мусора в поиске того самого кольца. В конце концов, раздвинув волны безделушек словно старец из древних монускриптов, Клайден заметила лишь выцветшую тонкую верёвочку. Она достала её, после чего незаинтересованно кинула на стол поближе к офицеру.       — ...Кольцо...? — ожидающе протянул Обер-лейтенант, постукивая пальцами по столу.       — Исчезло. — коротко ответила руководительница, усаживаясь обратно и прерывая молчание, образовавшееся на мгновение между ними. — В общем... Вы же уже всех выбрали, так ведь?       — ... — задумавшись, мужчина чуть не прослушал обращение, но, вовремя опомнившись, поднял взгляд на надзирательницу и ответил, записывая имя Анны на листок и складывая в стопку её «документ». — ...Да. Думаю на этом всё. Увидимся через три года, мадам Клайден.              Господин Обер-лейтенант вышел из кабинета, тихонько закрыв за собой дверь. Ещё долго слышны были его гулкие шаги до деревянному паркету, пока, совсем не отдалившись, они стали совсем уж иллюзорными, отзываясь лишь в виде внутреннего кровотока Анны. Она сидела в шкафчике вплоть до того момента, пока надзирательница и сама не покинула свою обитель. Слушая тяжёлые шаги, вплоть до момента, когда они, как и шаги офицера, не отдалились на столько, чтобы Анна почувствовала себя в безопасности. Девочка тихонько отворила дверцу и, неспешно крадясь по лакированным доскам, схватила первые попавшиеся на глаза бумажные листы и ручку, уже не заботясь о том, что надзирательница может что-то заметить. Не желая оставаться в этом кабинете ни минутой более, Анна, аккуратно открыв массивную дверь, выбежала из помещения, направляясь обратно в, почти свою, комнату. Сердце в грудной клетке металось из стороны в сторону, будто забыв, как надо биться, а мысли путались в теориях и догадках об услышанном разговоре. Идя по коридору, она прижимала к груди эти листочки, пряча их в своих пышных рукавах с оборками. Не поднимая голову, Анна не обращала внимания ни на что и ни на кого, кто с удивлёнными глазами смотрел на неё, видя её будто бы подавленное состояние. Лишь по старой привычке, девочка всякий раз устремляла взгляд в окна, проходя мимо них. Ей было жарко, хотелось пить, хотелось снять эту мешковатую, платьевую белую рубашку с огромными рукавами и наконец-то встать под сквозняк, дабы хоть как-то охладить и тело, и разум. Не в силах больше терпеть этот зноб, Анна, закрыв глаза, встала прямо посреди коридора перед окном, вдыхая ртом холодным воздух из открытой створки. Медленно, неспешно Анна всё же открыла глазки... взгляд очей почти сразу привлекла беловолосая фигура на тропинке к входу, разговаривающая с её учительницей, не обращая на ту никакого внимания.       Офицер, разговаривающий с провожающей его учительницой, уже смотрел на Анну полузакрытыми синими глазами, мгновенно сверив внешность на документе в руке и внешность на личике в окошке. Усмехнувшись, он тихонько проговорил педагогу:       — Пожалуйста, потрудитесь донести до Мисс Вернер, что прогуливание уроков — это не наблюдение красивого пейзажа в окно, а прыжок в него...       Господин Обер-лейтенант посмотрел как Анна, успугавшись его взгляда, проворно скрылась из поля зрения и, попрощавшись с учительницей приподнимание фуражки, ушёл прочь от детской тюрьмы номер одиннадцать.       — Вот и нашлась пропажа... — усмехнулся офицер, теребя дряхлую верёвочку в кармане.       Сжимая награбленное, сама Анна уже чуть ли не бежала обратно в почти свою комнату. Однако не из-за того, что боялась, что её обнаружат или снова за что-то накажут, а потому что за ней по пятам уже бежало нечто по-страшнее и по-противнее даже чем мадам Клайден. Взглянув на часы, тикающие так, будто бы это вовсе не часы, а метрономы, можно было бы увидеть, что намечается время обеда, который прислужники Нургла уже с силой мешали громадными половниками, чтобы адская смесь в котлах, которые были и по виду оттуда же, не успела окончательно застыть, образуя болотный осадок, каждый раз застилающий всю столовую своей тёмно-зелёной дымкой с запахом разложения существа, которое при жизни успокаивало свой желудок лишь тем, что выходило из тех, кто успокаивал свой желудок чем-то съедобным. В голове Анны изначально просто не могло уложиться положение вещей, при которых все те, кто обитал рядом с ней могли с радостью принимать в себя неясную субстанцию, из которой на тебя смотрел либо чей-то глаз, зачастую — рыбий, либо там кто-то «купается». И это не шутки — это исключительные умозаключения Анны, которые появились тогда, когда даже окошко не смогло порадовать девочку своими привычными красками, тогда, когда единственные люди на улице прятались от неё за огромными зонтами, тогда, когда Анна ещё хоть как-то могла сдерживать рвотный рефлекс перед тем, что видела в собственной тарелке.       — «Как вы можете есть это месиво из жареных подошв под соусом из отборной кошачьей шерсти и мочи, приправленной гарниром из протухших рыбьих голов и сгнивших овощей, оплёванных прямо лично самой Госпожой Поварихой..?» — такую оценку дала Анна около трёх с половиной лет назад, попутно задавая вопрос своим товарищам по комнате, уплетающим сие творение кулинарии с таким удовольствием, будто те не ели столько же, сколько живут на свете тёмном. — «Единственное, что можно было есть в этой тарелке — это вода, которой разбавляли эту спартанскую похлёбку... и то не факт.»       — «А что поделать? Жри, что дают и не жалуйся, а то и этого не будет...» — ответил ей маленький, лысый мальчёнка, чьи кроличьи зубы будто были заточены именно под подобную еду. — «И не оскорбляй больше спартанцев такими сравнениями...»       Анна тогда удивлённо посмотрела на него, словно бы сама не знала ответа на свой вопрос, и, схватив кусок чёрного хлеба принялась жевать единственый съестной провиант, который всё ещё лежал на столе, параллельно внимательно наблюдая за мальчиком в немом изумлении. Честно говоря, Анна только и ждала чтобы он «внезапно» поперхнулся, «совершенно не ясно» от чего. И хоть кролик даже не думал останавливаться, более того, он частенько поглядывал и на тарелку соседки, за всё время обеда даже не притронувшейся к своей порции, у Анны всё равно появилась устойчивая установка, гласящая о идеальной синергии месива в их тарелках с месивом на осенних дорогах. Ну, и, конечно, догадки о том, что она... ну, скажем так, не первая до этого додумалась.       В общем, Анна ещё очень давно поняла, что спасать её намерены исключительно завтрак, да полдник. В то время, как обед только разочаровывал девушку, выдавая исключительно кусок хлеба, полдник с завтраком же... делали абсолютно то же самое. Однако же, Анна не смела сравнивать хлеб, получаемый в обед с хлебом, что ожидал её в полдник. Для неё это были две кардинально отличающиеся еды. Обеденный хлеб ощущался ею как самая мягкая часть кнута: больно, но по сравнению с тем, от чего она сумела отказаться — это было лишь тенью боли. А от чего больно? Правильно: от того, что он провонял как ссаная тряпка, превратив кисленький, ядрёный вкус в кислый вкус плесени из банки.       Утренний же хлеб... его кисловатый, зернистый мякиш и чуть-чуть горькая корочка будто бы оживляли её, являясь пряником. Словно похвала, отдушина от всех страданий или награда за них, он представлялся Анне одним из того, за что она мучается день ото дня в этой темнице.       Но если скептически... просто включить голову, то можно было бы сразу понять, что Анна питалась только хлебом, да компотами или водой... Конечно же, это сказывалось на здоровье девушки. Очи всё чаще молили о отдыхе, хотя ничем и не были заняты, а маленькое тельце имело в себе всё меньше энергии на день. Конечно же, Анна и сама это понимала, сама замечала и сама проверяла. Именно поэтому, как бы ей не хотелось, она не пропускала ни единого приёма пищи и, как бы не хотелось нацепить респиратор, она пробивалась сквозь этот смрад каждый день по два раза, лишь бы заграбастать эти два несчастных куска хлеба.       Последний раз кинув взгляд, полный отвращения, на часы, Анна наконец захлопнула за собой дверь. В комнате всё было как обычно: пустовато — никого нет; свежо и прохладно — окошко было открыто уже несколько недель подряд; лишь ветер гулял по комнате, словно вечный слуга, ожидающий хозяйку комнаты.       Анна облегчённо вздохнула, вернувшись в привычную, безопасную обстановку. Вновь усевшись за стул у окна, она разложила листки перед собой, решая, что с ними делать. Пересчитав их, Анна ожидаемо, от того нисколько не обидно, расстроилась, когда увидела на подоконнике лишь три с половиной листа. Один из листочков загнулся прямо у неё в руках, пока она бежала в комнату. Маленькая перьевидная ручка всё капала и капала на обелённый, деревянный письменный столик с дверцей на свободу.       Анна много раз думала, шептала в ночи, обращаясь и к Луне, и к себе: — «Почему бы просто не сбежать?...»

Свобода так близко, просто захоти...

      Раздавался то ли внутри, то ли из ночи ответ. И вторил ей одно и то же, будто ожидая того, что она сделает. Поначалу Анна оправдывалась: — «Я слишком мала... Они просто заберут меня в другой приют, если не вернут обратно...»       Потом вспомнила про высоту: — «Ха-ха... ну не кидаться же мне со второго этажа...»       Затем и вовсе пошли аргументы про еду и жильё: — «Даже если сбегу... Где буду жить, что буду есть...»       Аргумент за аргументом, Анна всё больше убеждалась, что она не сможет выжить, если просто так убежит. Ей так отчаянно хотелось мнимой свободы, но получила бы она лишь голодную и холодную смерть. Это угнетало, ведь если изначально Анна хотела сбежать хоть прямо сейчас, то в данный момент она лишь уповала на конец срока. Уже через три года её должны были выпустить на волю, туда, где ни лапа надзирателя, ни железная хватка государства её бы не достала... Но теперь Анна понимала, что то, что с ней произойдёт через несколько лет — есть не освобождение, а убийство. Как отпустить домашнего котёнка жить на улицу, так и выпустить сироток на просторы огромного города без единого гроша в кармане — всё одно, всё с одним исходом.       Но волновало ли это, голос, который так жаждал свободы любой ценой? Ответ, очевидно, очевиден. Годами Анна кормила собственное эго одними только видами из окна, пока оно тихо, редко напоминало о цели, до которой девушка, казалось бы могла дотянуться рукой. Сейчас же все внутренности трубят и кричат лишь об одном.

Они устали. С них хватит.

      Сначала затряслась рука, потом закололо в сердце. Глаза закрыли плотно сжатые веки, а голова уже летела в подоконник. Глухой удар об древесину и вот, Анна уже скатывается вниз, держась одной рукой за голову, разрывающуюся и взвывшую от пульсирующей боли, словно иглы пронзали её насквозь, в то время как вторая рука уже нашла сердце, тонкими пальцами прорываясь через щели между рёбрами, будто пытаясь схватить, заставив его биться собственными силами. Ноги подкосились, а дыхание спёрло, как будто воздуха и вовсе не осталось. Попытка открыть очи хоть и увенчалась успехом, но теперь их закрыли уже не веки, а плотная тёмная пелена. Анна уже не видела ничего, когда и мозг начал давать сбой за сбоем. Теперь уже она, как сторонний наблюдатель, смотрит на всё своими глазами, не в силах сделать ничегошеньки против... Чего ты ждёшь¿

Зачем ты мучаешь себя¿

            Ты сама виновата¡

Ты никогда не задумывалась...

                              ...зачем ты вообще нужна...

      ...Если даже родные родители тебя бросили¿                   Тебя никто не будет искать.      

      

            Прыгай.                                    Прыгай. Прыгай.                                                            Прыгай.       Прыгай.                                                Прыгай.             Прыгай.                                    Прыгай.                   Прыгай.                        Прыгай.                         Прыгай.            Прыгай.                               Прыгай. Прыгай.       Темнота. Одно только окно видно во всей черноте пространства... и что-то жёлтое, светящееся вдали... в окне.       — Солнце... — ручки, опираясь на деревянный подоконник, помогли забраться на него всему телу. Завороженные глаза смотрели на точку, лучи которой слабо освящали девочку с ног до головы. Они грели, звали, а Анна отзывалась на приглашение, медленно переставляя уставшие ножки всё ближе к ним. — ...Свобода...

Да, свобода.

      Холод ударил по ноге. Анна даже не успела понять, что случилось, но только она подумала, что сейчас уже дотянется, как сразу из под ног выбили опору.       Секунда...                   Две...

                        Нет...                   

...Ни одной...

      Анна падала медленно, не понимая, что вообще падает. Глаз устремился на источник. Мягкий, тёплый свет всё также ласкал её личико, словно она всё ещё идёт по подоконнику. Она моргнула, обессиленные очи не смогли сдержать столь яркого света. Казалось, прошла вечность, прежде чем Анна снова открыла глаза. Но вместо «Солнца» она увидела лишь чистое небо... ни единого облачка, лишь чистое, голубое небо.

Ха-ха... «свобода»...

Секунда...

      Хруст. Боль. Из полуоткрытых уст донёсся лишь сдавленный хрип. Затем сильный кашель. Кровавый кашель прямо на рубашку. А глаза всё в небо мечут...       Анна лежала на траве в садике, ограждённом высоким забором с пиками. Раскинув руки, она безотрывно глядела в небо пустым взглядом, словно преданная сама собою. Только когда Анна начала задыхаться от собственной крови, хлынувшей изо рта, она нашла силы согнуться, да выкашлять добрую часть своих внутренностей, схватившись сначала за горло, а затем и за сам рот. Очи, словно не заметив изменения пейзажа перед собой, всё таким же пристальным взглядом взирали уже на траву, с раскиданными по ней сиреневыми лепестками. Хруст был, слава богу, не от её костей, а от веток сирени, которые, зацепившись за рюши на её одежде, обломались. Нащупав землю руками, Анна, опираясь на них, встала и, попытавшись отряхнуться, захромала ко входу в сад. Трава щекотила ножки через чулки, от чего походка была ещё страннее. Наверное, именно потому что она ходила по всему зданию босиком, ей и смотрели вслед так удивлённо все жрать-идущие. Хотя, вроде как сейчас не об этом хотелось бы подумать.       Пробивающийся сквозь промежутки между ветвями деревьев, свет освещал ели заметную тропинку из притоптанной травы, которая вела к подобию веранды, украшаемой по бокам двумя цветными окнами с причудливой решёткой в виде незамысловатых узоров, отдалённо похожих на лозы, спускающиеся вниз по стене, с несколькими железными, цветочными резями. Дверь, чья красота обуславливалась белым цветом древесины, имела в своём центре вырез, заполненный иллюзорными, непрозрачным стеклом, отличающимся удивительной прочностью по сравнению с обычным стеклом. Вырез был оформлен в полукруглом виде, обведённый тонкими, светло-коричневыми дощечками, он будто бы молил о том, чтобы в него впервые за долгое время, наконец-то посмотрели в надежде увидеть внутренности веранды. А сам вырез бы, разливаясь в немом смехе над попробовавшим заглянуть внутрь через бесполезную щель, снова бы почувствовал те времена, когда лишь цветы на пару с хозяйкой владели этой обителью.              Наконец приволочив своё израненное тело, заполненное израненной душой, к двери, Анна медленно повернула ручку, то ли боясь сломать её, то ли от неспособности сделать это быстрее. Дверь нехотя открылась, издав тихий, недовольный скрип. Позволив Анне войти, дверь оповестила о прибывшем госте кого-то, кого здесь никогда больше не будет, задев своей, так сказать, «макушкой» пыльный колокольчик, подвешенный над входом. В помещении, благодаря свету с улицы, можно было увидеть каждую пылинку, летающую в воздухе.       Невольно Анна отмахнула рукой от себя всю пыль, но та, обтекая окровавленные пальцы заново возвращалась на место, словно вязкая смола. Вздохнув, Анна осмотрела помещение, пахнущее старой бумагой и выцветшими красками.       Голые стены были прикрыты рядами полок и шкафов, на которых располагались горшочки с приклеенными на них бирками. На пожелтевших бумажках оказались написаны лишь названия растений, что некогда росли в этих горшках. Однако почерк, которым были испещрены бирочки, показался Анне таким красивым, что на ум сразу пришли мысли, сопровождаемые лёгкой улыбкой.       — «Если бы я была покупательницей, меня бы заинтересовали горшочки с цветами, названия которых я могу понять лишь на половину...» — взяв одну из бирок, Анна, внимательно её осмотривая, с минуту просто стояла над ней, то щуря глазки, то моргая ими в недоумении. Протяжно выпустив воздух из лёгких, Анна тихо представила полугробовой тишине результаты своего перевода, который всё равно пришлось дополнять. — Ромашка... обыкновенная?.. Ого, не зря переводила.       Слегка разочарованно отпустив бирку, Анна, оторвав взгляд от шкафа, устремила его на повторный осмотр помещения. Первым на глаза Анны попалось что-то похожее на кассу. Деревянный, массивный стол с боковыми полочками, уставленный всё теми же горшочками с иссохшими цветами, и, даже по виду, тяжеленный кассовый аппарат, украшенный тонкой резьбой на металлической обводке. За кассой стоял непримечательный стульчик со спинкой, развёрнутый так, будто сидящий на нём человек только что вспомнил, что куда-то опаздывает.       — Ну-ка, ну-ка... — любопытство взяло вверх и Анна, увлечённо разглядывая кассовый аппарат, потянулась через весь стол, лишь бы открыть его, не замечая дверцу с левой стороны от цели. Перебравшись через тёмно-дубовую преграду, Анна отряхнулась, да уселась горделиво на стул, подперев подбородок тонкой ручкой, изображая тем самым владелицу несчастного магазинчика. Недолго посмотрев на невидимого посетителя деловитым, еврейским взглядом, Анна, издав такой же деловитый смешок, пододвинулась поближе к ветерану дел денежных на скрипящем деревянном стуле. Скользя взглядом по клавишам с почти выцветшими цифорками, которые прошлому хозяину магазина пришлось докрашивать самостоятельно, рычажку, стеклянному терминалу и, в общем, по этой пузатой форме, Анна наконец заметила и ящичек, что обязан был хранить в себе несметные богатства, которых должно было хватить хотя бы на день-два проживания в бегах. Попытавшись открыть железную створку, девушка, очевидно, потерпела неудачу. Затем ещё раз и ещё... посмотрев на свои ручонки, пальцы которых уже укутались в плотный слой пыли, Анна вздохнула, откинулись обратно на жёсткую спинку стула. — Да я скорей опрокину всю кассу, чем открою этот злополучный гроб с цифрами...       Сжав маленькие кулачки перед собой, Анна выдохнула и ещё раз осмотрела аппарат, надеясь обнаружить... — Ну не знаю... дай хоть замочную скважину что-ли?.. — обойдя пузатого банкира со всех сторон, по пути снова забравшись на стол, Анна, к своему удивлению, нашла целое ничего. — Ни единого отверстия; ни единой ручки; ни единой кнопки...       Из всего его вида выделялся один лишь рычажок, покрытый чёрным лаком. Однако, дёрнув за него, конечно же, ничего не произошло, что наводило Анну на две мысли: — «Либо эта бандурина уже сломалась, либо же с ней надо сделать что-то... м-м... для чего она и была создана, наверное...»       — Ну, а что собственно обычно делают с использованием этой штуковины? — если бы на дряхлом стуле были бы колёсики, Анна бы гарантированно прокрутилась один-два круга, вслух размышляя о грабеже, да закинув руки за голову. Хотя, если нет колёс, то что мешает просто покачаться на нём, уперевшись ногами в край стола? Естественно, ничего. — Правильно! Покупают всякую всячину и расстаются с кровными шекелями!       Гулко приземлив передние ножки стула на каменный пол, Анна с усиленным рвением начала разбираться в устройстве-хранителе круглых железячек и прямоугольных бумажек.       — Так-с... Циферки, рычажок, да стёклышко... — кратко постучав по маленькому, стеклянному таблу костяшкой пальца, Анна начала прокручивать варианты того, как могло бы работать сие устройство. — Ну-с... Если сначала дёрнуть за рычаг, а потом уже набрать энное количество шекелей, то...       Ничего, очевидно, не случилось.       — Хм... А что если наоборот сделать?.. — быстрыми движениями пальчики набрали на механической клавиатуре астрономическую сумму, за которую можно было бы скупить всё в этом магазине, включая сам дом, в котором он стоит. — «Кстати... а где я вообще?»       За стёклышком появилось огромное число, ели помещавшееся в узкую, короткую, чёрную «строчку»: 287 . 45       На мгновение Анна переменилась в лице, словно бы вспоминая, что вообще произошло десять минут назад. Лишь на долю секунды в голове возникла мысль, что вход в сад выглядел совершенно иначе: не было на нём никаких цветочных узоров, да и колокольчик там никогда не висел.

Да. Лишь на долю секунды.

      — Уты, господи... — Анна, будто бы сама ужаснулась от количества денег, введённых в табло по дурости. — Ах... Боже! Как же мне оплатить этот огромный счёт?..       — Ох... Плакала моя беззаботная жизнь... — пустив театральную слезу из левого глаза, выведенную лёгким движением пальчика, Анна уткнулась лицом в деревянный стол, притворно выплакиваясь на свою бедность. — А... А всё из-за тебя, бездушная ты железяка!.. Хнык-Хнык...       — Кхм... — резко выпрямившись на стуле, Анна горделиво посмотрела на аппарат с толикой презрения в взгляде, изображая «настоящего принца» пришедшего на помощь прекрасной девушке в трудную минуту. Ну а слёзы, конечно, как ветром сдуло. — Не волнуйтесь, миледи, я всё оплачу за вас.       — Ох, что, правда?! — вскрикнула Анна, снова принимая роль бедняжки. — Вы мой герой!       — Ладно... Довольно уже... — заметно пристыдившись собственной игры, Анна, смотря в каменный пол, дёрнула за его рычаг и, к неожиданности, услышала звон колокольчика.       Знатно испугавшись, Анна упала со стула, прячась под стол, вспоминая про единственный в комнате колокольчик, висящий над дверью. Однако никаких шагов слышно не было, да и колокольчик больше не звенел, из-за чего Анна всё же решила вылезти из-под стола.       Подняв одну макушку над уровнем столе, Анна осмотрела всё помещение, но, никого не обнаружив, всё же обратила внимание и на объект своего исследования. Глаза расширились, то ли не веря картине перед собой, то ли радуясь личной победе.

Ящичек открылся...

      Распрямившись в полный рост, Анна моментально попала в облако пыли, которая вырвалась из заточения, которое длится уже тринадцатый год. Прокашлившись и поразмахивая вокруг себя руками, Анна наконец оперлась руками о стол и взглянула в сокровищницу...       Все отделы под купюры и монеты были пусты. Все, кроме одного. В одном из самых маленьких отделов покоилась одна-одинёшенька, серебряная монета номиналом в пять марок. Подняв её на уровень глаз, Анна, после короткого осмотра, выпустила монету из пальцев, позволив ей звонко приземлиться на деревянный стол. Освобождённые руки сразу начали ощупывать каждый сантиметр одежды в поисках хоть какого-то карманчика. Но нет, абсолютно гладкая ткань без намёка на выпуклости и впуклости. Устало вздохнув, Анна снова упала на стул, растекаясь на нём, словно она как огурец — на девяносто девять процентов состоит из воды.       — Что я ношу вообще? — глухо прорычала Анна. — Бесполезный кусок ткани... даже монетку положить некуда... Ещё и одну. Всего одну, блять...       От нечего делать, Анна вновь осмотрела магазинчик томным взглядом, стараясь найти хотя бы что-то, что могло бы заинтересовать её. Но, на удивление, комната формы не поменяла, а интерьер не изменился. Раздражённо фыркнув, Анна резко поднялась со стула, схватила монету и поплелась к выходу. Сжимая в ручке железяку, она повернула дверную ручку, открывая дверь. Свет с улицы оказался настолько ярким, что разглядеть что-то дальше своей руки Анна не могла.       — Тьфу ты... — проворчала Анна, делая шаг на встречу свету. Но босая ножка ни на что не наступила, лишь потеряла хозяйку за собой в очередное падение...       Хруст. Боль. Снова она. Анна снова лежала, но уже не на траве, а в луже грязи. Никаких сиреневых лепестков. На этот раз это кости. И сдавленный хрип сменился на болезненный, острый крик, способный бить стёкла. Анна повернула голову, волосы на которой, как половая тряпка, впитывали в себя всю грязь, на которой она лежала. Левая рука неестественно выгнулась, два пальца на ней были перекошены. Противно стало. И сразу рвотный рефлекс. Организм не привередлив, если нечем блевать, то можно и кровь выплеснуть. В трясущейся, сломанной руке уже не сверкала, лишь коротко отблёскивала монета, запорошённая ошмётками этой слякоти и рвотно-кровавого месива.       Анна не могла встать, да что уж там, даже на крик не осталось сил. Болел низ спины. Где-то в районе копчика отдавало слишком тупой болью, но Анну радовало, что это просто боль от ушиба, а не перелом. Хотя, как радовало? Едва ли она могла сейчас думать о чём либо, что могло произойти с ней, если бы не повезло. Где-то глубоко внутри всё же нашлись силы прошипеть мольбу о помощи.       — П... Помогите... — шевелила губами Анна, закрывая глаза...

Никто не услышит.

      И никто не услышал. Несколько часов Анна лежала, пытаясь не захлебнуться собственной кровью. И только тогда её наконец заметила какая-то малютка, играющая в садике. Ребёнок сразу побежал докладывать о происшествии надзирательнице, после чего правительница места «не столь отдалённого» прибежала вместе со своей свитой из случайных учителей, которые случайно услышали крики девочки, несущейся прямо в направлении кабинета директрисы.       — Господи, блять... — громко вздохнула мадам Клайден, глядя на лежащую Анну.       — У нас в приюте присутствует вра... чёрт, забудьте. — то ли от лицезрения ранений ребёнка перед собой, то ли от внезапного осознания, что, вообще-то, она тут всем заведует, но надзирательница замолкла на пару секунд, после чего, тихо, спокойным тоном произнесла, потирая переносицу: — Несём это в госпиталь.