Кошечка

Чонгук, свернувшись калачиком, мирно сопел в своей кошачьей форме на столе, положив мордочку на запястье мужа. Это была не просто прихоть, не каприз избалованного омеги. Это была глубинная, инстинктивная потребность в присутствии самого близкого и важного. В дни предтечки мир для Чонгука сужался до размеров одного-единственного человека — его альфы. И крошечное тельце гибрида, чёрно-белый комочек, почти инь-ян, отчаянно искало тепло своего солнца. Вот почему Тэхен, чей статус и профессия требовали железной выдержки, в такие дни нарушал все писаные и неписаные правила офисного этикета. В его строгом, выдержанном в стиле хай-тек кабинете теперь существовал самый главный и самый секретный проект — благополучие его омеги. Чонгук, крошечный даже во взрослом возрасте, был воплощением нежности, а в состоянии течки — ещё и кротости. Его маленькие лапки бесшумно ступали по полированному столу из красного дерева, пока Тэхен, откинувшись в кожаном кресле, вел видеоконференцию. Его низкий, уверенный голос отдавал распоряжения, а пальцы в это время машинально, на автопилоте, перебирали шелковистую шерстку между ушками Чонгука, который устроился прямо на стопке важнейших контрактов, отойдя от мужа на некоторое расстояние, но все равно оставшись рядом. Чонгук в полудрёме чувствовал, как жар затапливает обессиленное тело. Чувствовал, как насыщается собственный феромон. Течка вот-вот придет окончательно, и им хорошо бы поехать уже домой. В гнездо. О, как же сильно Чонгук хочет в их теплое и мягкое гнездо. Даже в животной форме омега чувствовал мурашки по всему телу от одного голоса любимого альфы, что говорить о его сильном, давящем все интенсивнее, феромоне? Чонгук перебирал лапками, чувствуя жар и начинающие говорить в голове инстинкты. Они диктуют свои правила, не хотят слушать голос разума. Поэтому крошка была вынуждена искать укрытие, норку, самое безопасное место в кабинете, чтобы укрыться. От чужих голосов, немого присутствия, от яркого света из панорамных окон. И он находил его. Сначала это была кожаная обувь Тэхена. Сотрудники, заходя с бумагами и отчетами, замирали на пороге, замечая у ног грозного босса ушастый чёрно-белый комочек, сладко посапывающий на его ботинке. Альфа же, не прерывая разговора, лишь опускал руку и проводил большим пальцем по спинке Чонгука, вызывая тихое, довольное мурлыканье, которое наполняло кабинет уютом. Однако настоящим спасением для Чонгука была одежда альфы. Он забирался по брючной складке, как по горному склону, настойчиво тыкался мокрым носом в манжету дорогой рубашки, пытаясь проникнуть внутрь. И Тэхен, чувствуя эти крошечные тычки, сдавался. Он расстегивал две пуговицы на груди, и Чонгук, торжествуя, проскальзывал в образовавшееся пространство, устраивался на теплой коже над сердцем альфы, прямо под рубашкой. Его маленькая голова с розовым носиком выглядывала из-под ворота, а бока, прижатые к телу Тэхена, ритмично вздымались в такт его дыханию. И вот уже Тэхен вел следующие переговоры с японскими инвесторами: его лицо было каменной маской непоколебимости, а из-под строгого пиджака и рубашки на шее выглядывали два острых ушка и пара бездонных черных глаз, с любопытством наблюдающих за экраном. И его рука, лежащая на столе, время от времени скрывалась от взглядов камеры, чтобы погладить ту самую маленькую тайну, что грелась на его груди. Это мурлыканье, тихое, как шелест шелка, было его личным саундтреком. Оно успокаивало не только Чонгука, но и самого Тэхена, снимая с него напряжение дня. Оно топило лед в сердце самого строгого главного бухгалтера и вызывало теплые, сдержанные улыбки у секретарей. Они все знали: если у босса раз в месяц на ботинке, на столе или, что чаще всего, под рубашкой мурлычет тот самый инь-ян комочек, — всё в порядке. Альфа спокоен, а значит, и сотрудники тоже. А Чонгук, зарывшись носом в кожу Тэхена, вдыхая его терпкий, насыщенный запах дождя и сандала, знал лишь одно: его норка — самая надежная во вселенной. Потому что это было живое, любящее и дышащее сердце его альфы. Но продолжалась эта идиллия не вечно — до первых признаков наступления полноценной течки кошечки. Тэхен точно знал — если очередной зашедший сотрудник не умилялся, пока начальник проверяет отчёт, а начинал принюхиваться — пора уезжать домой. Альфа в нем особенно прекрасно это чувствовал, особенно если сотрудник тоже был альфой. Стоит собственнику внутри Тэхена шепнуть ему на ушко, что этот подчинённый засматривается на его хвостик, как перед глазами темнело. Инстинкты кричали отстаивать свой прекрасный пятнистый хвостик и держать его ещё ближе. Разодрать противника. Ревность, острая и не подчиняющаяся ему, кольнула его в грудь. Его. Это была его омега, его крошка, его беззащитное сокровище. Никто не смел смотреть на него с таким обожанием. Никто. Как только дверь захлопнулась за главой отдела IT, его объятия вокруг крошечного тельца стали жестче. Пришлось ослабить галстук, вдруг начавший его душить. Он наклонился, зарывшись носом в мягкую шерстку на макушке Чонгука, вдыхая его чистый, сладкий, как молоко и фиалки, запах, который в предтечке становился гуще, насыщенней. — Мой, — прошептал он губами в его ушко. — Только мой, Чонгук-а. Поехали домой, да? Омега жалобно пискнул, прячась в шее мужа от нахлынувшей волны ответного желания. Он терся щекой о твердый подбородок альфы, беззвучно умоляя о близости, о подтверждении их крепкой связи. Вечер застал их в спальне, погруженной в мягкий полумрак. Предтечка разгоралась в Чонгуке жарким пламенем, заставляя его метаться по простыням, его тихое мурлыканье сменилось прерывистыми, жалобными всхлипами. Омега хотел скорее прижаться к родному теплу, которое так долго возилось в ванной. Хотелось капризно топнуть ножкой, вытащить альфу оттуда, запрыгнуть на него и не отпускать. И хоть прошло от силы три минуты, для Чонгука прошла вечность, пока дверь ванной не хлопнула. Темные бездонные глаза горели в полумраке, в них смешались необузданная страсть и трепетная нежность. Омежье тело было напряжено от дикой потребности, а глаза, огромные и блестящие, не отрывались от Тэхена с немой мольбой. Альфа стоял перед кроватью, медленно развязывая пояс халата. Его взгляд был темным, обжигающим, полным непоколебимой власти. Он видел, как дрожит его омега, уже в человеческой форме, и это зрелище наполняло его животным торжеством. — Смотришь на меня так, будто умираешь без меня, малыш, — его голос был низким, лёгкая усмешка играла на пухлых губах. Халат распахнулся, заставляя Чонгука диковато облизнуться, он не отдавал себе отчета в происходящем, но точно знал, как сильно хочет своего мужчину. Ким подошел ближе, наслаждаясь видом жаждущей и текущей омеги. Он крепко взял Чонгука за подбородок, заставляя того запрокинуть голову. — Посмотри на меня, ангел. О, в глазах Чонгука отражалось такое желание и обожание, что Тэхен мог бы в нем захлебнуться. Чонгук ахнул, когда его с силой притянули к себе. Щеки ярко вспыхнули. Тэхен придавил его к матрасу всей тяжестью своего тела, его губы и зубы быстро нашли желанную нежную кожу шеи, ключиц, груди. Поцелуи перерастали в метки. Каждый след был его печатью. — Они все смотрели на тебя сегодня, — прошипел он, срывая единственное, что прикрывало кожу — лёгкие домашние шортики. — Смотрели на моего омегу. Такого нежного, сладкого, да? — он ведёт языком по впадине на ключицах, собирая сладость феромона. — Но никто из них не знает, какая ты развратная крошка наедине. Как ты молишься моим рукам, да, милый? Его ладонь грубо легла на внутреннюю поверхность бедра Чонгука, заставляя его резко раздвинуть ноги. Чонгук вскрикнул, его тело выгнулось, полностью отдаваясь во власть альфы. Он был подавлен, захвачен, и это было самым сладким ощущением в мире. Тэхен вошел в него без предупреждения, одним мощным, уверенным толчком, заполняя его до предела, заставляя его глаза закатиться от шквала острого удовольствия. Он не давал ему привыкнуть, сразу задавая жесткий, безжалостный ритм. — Скажи, кто твой альфа, — потребовал Тэхен, его дыхание было горячим и прерывистым у самого уха Чонгука. — Альфа... — выдохнул Чонгук, срываясь на высокий, плачущий вопль. — Ты... Альфа! Его слова, казалось, только разожгли Тэхена еще сильнее. Он вцепился руками в его бедра, его движения стали еще глубже, еще беспощаднее, выбивая из омеги рыдания и бессвязные мольбы. Это было не просто соитие: это было завоевание, повторное утверждение своих прав на самое сокровенное, что у него было. Когда Тэхен почувствовал, как тело под ним сжимается в преддверии оргазма, он с силой вонзил зубы в место соединения шеи и плеча, не пробивая кожу, но обещая, напоминая. Этого было достаточно. Чонгук с тихим, разбитым криком кончил, его сознание помутнело от перегрузки. Тэхен, сдавленно рыча, последовал за ним, изливаясь внутрь, горячо помечая его изнутри. Он не отпускал его еще долго, держа в своих объятиях, пока лёгкие, оргазменные судороги не прошли. Потом, тяжело дыша, он отстранился, чтобы посмотреть на свое творение: разметанный, покусанный, покрытый его семенем омега, дрожащий на мятых простынях. — Моя омега, только моя, — прошептал он ему в макушку, но в его голосе уже не было гнева, только усталое удовлетворение. И Чонгук, прижимаясь к его потной груди, знал, что другой участи он бы и не желал. Быть разрушенным и собранным заново руками своего альфы — это была его единственная правда. Течка длилась долго. Тишина в спальне была густой, сладкой, как мед, пропитанной запахом их соития — терпкой смесью дождя, сандала и теперь безраздельно доминирующей сладости спелой фиалки и молока. Воздух казался тяжелым, насыщенным до предела, и каждый вздох приносил с собой головокружение. Чонгук лежал разбитый, почти бесформенный, пригвожденный к матрасу тяжестью удовлетворения и весом альфы, покрывавшим его собой. Внутри все пылало и трепетало, каждый мускул отзывался приятной болью. Сознание медленно возвращалось, обволакивая его ватой, и первым, что он ощутил по-настоящему, была грубая ладонь Тэхена на его влажном животе. Дыхание альфы, ровное и глубокое, грело макушку Чонгука. Его пальцы гладили уязвимое место, водили по липкой коже, размазывая свидетельство его власти, снова и снова втирая в нее свой запах. Это был примитивный, животный ритуал, и Чонгук бездумно подставился под эти прикосновения, тихо, довольно мурлыча. — Всё ещё дрожишь, — констатировал Тэхен, и его низкий, севший голос прокатился по обнаженным нервам омеги, заставляя его снова содрогнуться. — Вся моя. Моя омега. Это не было вопросом. Это был факт, высеченный в камне. Звук собственного голоса, казалось, пробудил в Тэхене новую волну желания. Он медленно, почти лениво провел рукой вниз, по дрожащему бедру, заставив Чонгука вздохнуть прерывисто и влажно. Пальцы альфы скользнули по внутренней поверхности бедра, туда, где кожа была особенно нежной и чувствительной, где пульсировала память о недавнем соитии. — Тэ… — имя сорвалось с губ Чонгука жалобным, потерянным стоном. — Тихо, — мягко, но непререкаемо приказал Тэхен, его пальцы нашли свою цель, легко и влажно скользнув внутрь, туда, где он был горячим и невыносимо тесным. — Я ещё не закончил. Не насытился тобой. Он вошел в него снова, но на этот раз не с яростным натиском завоевателя, а с медленной, неумолимой уверенностью хозяина, входящего в свои владения. Это было пронзительнее, глубже. Каждый сантиметр был осознанным, выверенным, почти церемониальным. Чонгук вскрикнул, его пальцы впились в мощные плечи Тэхена, не отталкивая, а притягивая, пытаясь вобрать его в себя еще глубже, стать его частью. Тэхен двигался с томной, почти развратной неспешностью, заставляя омегу чувствовать каждую микроскопическую шероховатость члена, каждый изгиб. Его губы не метили, а исследовали: они обжигали мочку уха, скользили по влажной шее, время от времени находили чувствительный сосок на груди и заставляли его застыть в томительном ожидании. — Вот так, — его дыхание смешивалось с его собственным. — Вот так ты нужен мне. Совсем мой. Полностью. Без остатка. Ритм ускорился, но не стал грубее. Он стал глубже, точнее, будто Тэхен нащупал самую сокровенную точку его существа и теперь неумолимо бил в нее, вышивая на его душе вихрь из звезд. Чонгук плакал, но это были слезы катарсиса, полного удовлетворения. Он обвивал альфу ногами, прижимался всем телом, пытаясь стереть и без того невидимые границы. Мир сузился до размеров их кровати, до точки их соединения, до звуков их дыхания — низкого, с хрипотцой альфы и прерывистого, тонкого омеги. Тэхен смотрел на него в полумраке, и его взгляд, прежде горевший мрачным огнем ревности, теперь пылал ровным, всепоглощающим пламенем обожания. Он видел не просто омегу в течке, он видел свою вселенную, свое единственное пристанище. Когда волна накатила снова, она пришла не обжигающим вихрем, а бесконечной, теплой лавиной, медленно и навсегда заливая все внутри. Чонгук замер в немом крике, его тело выгнулось в немой мольбе, и он вымученно достиг оргазма, чувствуя, как Тэхен с тихим, сдавленным стоном наполняет его снова, до краев. На этот раз альфа опустился на него, не скрывая своей тяжести, и Чонгук с наслаждением принял ее всю. Они лежали, сплетенные, слипшиеся, их сердца отстукивали один безумный ритм. Тэхен медленно, с нежностью, которой не было в их соитии, выскользнул из него и перевернул Чонгука на бок, прижав спиной к своей груди. Его рука легла на низ живота омеги, ладонь прижалась к той точке, где внутри него все еще пульсировало, где теперь навсегда оставалась часть Тэхена. — Спи, — прошептал он, и в этом одном слове был и приказ, и просьба, и обет. — Ты дома. В своей норке. И Чонгук закрыл глаза. Его норка была не из одеял и подушек. Его норкой было это объятие, это сердце, что билось у него за спиной, этот запах, что будет преследовать его в самых сладких снах. Он был разобран по винтикам, собран заново, и теперь каждый его атом принадлежал Тэхену. И это была не участь. Это была благодать.