Еще глоток, и мы горим

Макс не находит Шарля после гонки. Ни в боксах Феррари, ни где-либо еще. В целом, не то чтобы это было очень удивительно, удивительнее было бы, если бы он его сходу в паддоке нашел. Макс не рассчитывал ни на что сам, накануне быстрее шутил про третий подиум Шарля подряд, тот улыбался — широко, солнечно, так, как только он, кажется, умеет — и обещал, что и за себя, и за него. А потом случилось то, что случилось. Макс какой-то здравой рациональной частью себя понимает, что такое правда случается, особенно, когда вы ведете борьбу за чемпионство, но его нерациональная часть, часть, до безумия влюбленная в солнечную улыбку Шарля, честно говоря, в бешенстве. Да, случается — но ебучий Пиастри, ебучий Антонелли, и Норрис тоже ебучий — просто, блять, за компанию. Максу потом бы трезво на это посмотреть, понять, кто виноват, кто не виноват, но сейчас они просто все бесят, если честно. Потому что он знает — Шарль где-то там, один, выстроивший вокруг себя привычные стены, закрывшийся ото всех и без привычной, столь любимой солнечной улыбки. — Макс, нам надо… — Джи-Пи его пытается тормозить, но Макс только отмахивается. — Завтра. Все разборы полетов завтра, я не в состоянии. Оставьте меня одного, — говорит он, и инженер лишь понимающе кивает. По его виду Макс бы сказал, что тот даже не рассчитывал на какой-то конструктивный диалог. Они понимали друг друга слишком хорошо, иначе бы не выигрывали столько гонок, не выигрывали бы чемпионаты. — Он уехал почти сразу. Ну, после всех обязательных процедур, — тихо говорит Джи-Пи, и, честно говоря, ему все-таки удается удивить Макса. Тот смотрит на своего инженера молча, но подняв брови. — Прекрати так на меня смотреть, я что, идиот по-твоему? Езжай уже отсюда. — Джи-Пи? Спасибо, — растерянно бормочет он, и Ламбьязе кивает ему, после чего утыкается в своей планшет, уходя куда-то в сторону боксов. Макс что-то кратко отвечает журналистам, не особо концентрируясь на том, что он говорит. Что-то явно нейтрально, общее, без каких-то разборов и болтовни, какой бы там ни было. Хуевый какой-то уикенд выходит. Тупой и хуевый. Благо уже были закончены все приколы, которые вышли совсем в этот раз неприкольные — он бы предпочел болтать на пресс-конференции с Шарлем, а не вот это вот все. — Макс, — его ловят недалеко от боксов, когда он уже собирается съебаться, и Ферстаппен только усилием воли заставляет себя не закатить глаза. Ради, блять, всего святого. — Оскар, — он поворачивается к нему с самом нейтральным на свете лицом. По крайней мере, ему хочется верить, что никакая особая агрессия не появляется в складке его бровей. — Ты что-то хотел? — Передай Шарлю, что мне жаль. Жаль, что так вышло, — Оскар выглядит как максимально нашкодивший школьник. Он мнется перед ним, ковыряет собственные пальцы. — Я ему написал, но он не ответил. — Конечно, — опять же, ему хочется верить, что в этом одном слове не слишком уж много сарказма. — Конечно, тебе жаль. — Макс, — Оскар изгибает брови домиком и поджимает губы. — Мне не оставили места, и я был вынужден, это… — Блять, ни слова про гоночный инцидент, — бросает Ферстаппен. — Клянусь, я не в силе сейчас разбирать это все. Я передам. Так уж и быть, блять. Он правда совершенно не уверен, что стоит сейчас при Шарле упоминать имя хоть кого-то из Макларен, да и вообще, он сейчас надеется, что Шарль его просто не выставит нахуй из номера, от которого ему несколько дней торжественно была вручена карточка с лукавым подмигиванием. Из своего номера Макс цепляет бутылку виски — того самого, их не-любимого. Тот самый виски, который у них в шутку называется «спасай ситуацию». Они пьют его только в каких-то хуевых ситуациях после гонки, и Макс думает, что сейчас тот самый случай, когда «спасай ситуацию». Потому что он все еще уверен — у Шарля был прекрасный шанс на подиум. У Шарля был шанс забрать подиум третий раз подряд, и это разбивает ему сердце, потому что это явно не то, чего Шарль заслужил после дерьмового сезона с не-едущей машиной и тупыми стратегиями. Перед дверью номера Шарля он замирает, прислушиваясь. Непонятно что он, конечно, хочет услышать — во-первых, здесь весьма хорошая звукоизоляция, во-вторых, Леклер вообще не из тех, кто после чего-то подобного крушит все вокруг. Макс не стучится, знает, что ему не откроют, поэтому просто достает свою карточку. В номере темно, ни единого источника света, кроме света из общего коридора, которого Макс лишается, когда плотно закрывает дверь. Приходится пару секунд проморгаться — глаза привыкают к темноте к тяжело, но это нужно, чтобы не во что не врезаться по ходу поисков. Впрочем, Шарль находится быстро — света из окна достаточно, чтобы разглядеть фигуру, сидящую на полу рядом с кроватью. Шарль даже не дергается, только покачивая бутылкой, которую держит в руках. — Пьешь в одиночестве? Ну как так, — Макс криво улыбается и делает нужные шаги вперед, чтобы сесть рядом. А потом не может сдержать смешка — в руках Леклера точно такая же бутылка, что он принес сам. — И без меня. Ай-ай. — А что остается? Надо было прям на трассе открыть. Шезлонг поставить и наблюдать в первом ряду, как… Как, блять. Сука. Макс привычным жестом закидывает руку ему на плечо, притягивает к себе и губами прижимается к макушке. И к его счастью — Шарль не пытается сопротивляться. Он роняет голову ему на плечо, трется щекой о футболку, а после — делает большой глоток и протягивает бутылку Максу. Алкоголь обжигает горло, и Макс довольно жмурится. То, что нужно. — Абсолютно несправедливая хуйня. Оскар просил передать, что ему жаль. — В жопу пусть засунет свои извинения. Макс смеется Шарлю в волосы — это еще лестный ответ, на самом деле. Тот лишь фыркает в ответ. — Хуевый уикенд. В Вегасе будет лучше. — В Вегасе будет Вегас. Но конкретно сейчас — это такой пиздец, я, значит, думаю, сейчас пойду в атаку на Кими, машина еще нормально поехала, так, думаю, классно, попал в настройки, блять, разобрался после всего этого дерьма, и тут, блять, это! Пиастри в жопу себе эти извинения может засунуть, умник херов. Десять секунд ему дали, спасибо, просто охуительно, а у меня шанс на подиум оказался там же, где шина моего болида. Знаешь где? В жопе! Макс снова смеется и делает глоток из бутылки. Весь этот спич — это, на самом деле, несмешно, потому что Шарль позволяет себе такую матерную экспрессию настолько в редких случаях, что по пальцам можно пересчитать, но сейчас он не просто разочарован — он крайне разочарован абсолютно всем. Он дает ему возможность выплеснуть эти эмоции, потому что знает — завтра Шарль встанет, соберет себя из разобранного состояния и сцепит зубы, чтобы идти дальше. Он знает его слишком хорошо, он знает его слишком много лет. И это то, что всегда делал Леклер. — Хуевый уикед, — снова повторяет Макс. — Все по пизде. — Слушай, — внезапно Шарль поднимает голову и смотрит на него. Света недостаточно, но Макс может вообразить в своей голове, как пьяно блестят его глаза. — Я ведь даже не включал окончание этой хуеты, что там? Макс хмыкает. — Третий. — Третий с пит-лейна? Ты гонишь. — Отвечаю, третий с пит-лейна. — И ты молчишь?! — Шарль резко отставляет бутылку в сторону и садится на колени, выходит уже по-пьяному неуклюже, пил-то, видать, на голодный желудок, вот и развело так, что Максу приходится его ловить, чтобы тот не завалился ему на колени. Впрочем, он не против. — Ферстаппен, ты третий с пит-лейна! Ебаный гений. Шарль подается вперед, промахивается сходу, попадая губами сначала в щеку, но потом все же находит его губы, они стукаются зубами, смеются и целуются. Это больше похоже на какую-то истерику, потому что собственное третье место неприятно царапает в горле — вроде, и молодец, реально же обошел всех, кого мог, кого не мог, и взял баллы, но все равно. Поцелуй из нервного и кусачего переходит в неторопливый, и Макс отставляет собственную неоткрытую бутылку, забирает открытую из рук Шарля, убирая тоже, и тянет того себе на колени. Дерьмо случается. А в их жизни дерьмо случается достаточно часто. Особенно такое. — Трахнем их в Вегасее? — Чтобы снова болтать на пресс-конференции и всех бесить? — Исключительно ради этого. — Я в деле.