Точка невозврата

Несчастная судьба многих людей — следствие не сделанного ими выбора. Они ни живые, ни мертвые. Жизнь оказывается бременем, бесцельным занятием, а дела — лишь средством защиты от мук бытия в царстве теней.

Эрих Фромм

      Хотите узнать, как Драко Люциус Малфой самолично разрушил свою жизнь? Почему он сейчас сидит в гостиной Малфой-мэнора и допивает уже вторую бутылку огневиски? Почему боль в груди такая, что хочется выть и лезть на стену? А все началось с восьмого курса Хогвартса. А может и раньше. Да. Именно на четвертом курсе, когда он впервые осознал, что влюбился в ту, кого должен был презирать, в грязнокровку, которая ледяной рукой сжала его сердце и больше не отпускала.       Но, пожалуй, стоит начать с восьмого курса, когда война уже закончилась, и Драко, вернувшись в Хогвартс, чтобы повторить седьмой курс, вновь увидел ее – Гермиону, которая выглядела потерянной, уставшей и измотанной, но все еще прекрасной. Она стала для него путеводной звездой, свет которой был слишком ярким, разрезающим небосвод.       С замиранием сердца Драко наблюдал за Гермионой в тот момент, когда профессор МакГонагалл объявила их префектами, и с этого дня у них появилось множество совместных занятий, которые он ждал с нетерпением и страхом, ведь каждое мгновение, проведенное рядом с ней, приносило ему не только радость, но и осознания того, что эта любовь – его самое большое проклятие.       С самого начала их отношения были натянутыми, и Драко, несмотря на всю свою внешнюю уверенность, боялся вымолвить хоть слово. Каждый раз, когда он все же решался заговорить, встречал ее злобный, насмешливый или снисходительный взгляд, заставляя чувствовать себя неуместным. Все было невероятно сложно, но он не собирался сдаваться, и, делая маленькие шаги, он медленно, но упорно пробивался сквозь ее высокую, тщательно выстроенную стену.       Прошел месяц, и между ними уже могли проскальзывать шутки и легкие подколы, в которых, к удивлению, Драко, не было ни злобы, ни прежней враждебности. Еще через месяц их встречи в библиотеке стали регулярными, и совместное выполнение домашнего задания превратилось в нечто большее. Это стало их маленьким ритуалом. Когда он услышал ее искренний, заливистый смех не где-то в коридоре или классе, а здесь, в библиотеке, в этом храме тишины, где каждый шорох обычно встречался недовольным шипением мадам Пинс, Драко вдруг понял, что влюбился в Гермиону второй раз, если такое вообще возможно.       Когда их общение стало более открытым и доверительным, Драко узнал, как тяжело ей пришлось во время войны, как они голодали, были готовы грызть кору деревьев или охотиться на любую живность, словно дикари, лишь бы выжить, и это знание буквально разрывало его изнутри. Именно он, был одной из причин того ада, в который она попала. А теперь, словно ничего не случилось, он сидел с ней на берегу Черного озера, наслаждался сэндвичами, которые она сама приготовила. Кусок в горло не лез, совесть не давала покоя, и, кажется, Гермиона это заметила, потому что вдруг накрыла его ладонь своей.       – Я простила тебя, – произнесла она с такой искренней и чистой улыбкой, с блеском в глазах, что казалось, даже ее веснушки плясали от радости. Этот прекрасный лик словно выжгли на его веках, потому что каждый раз, когда он закрывает глаза, он видит именно это выражение лица.       Зимой, когда Хогвартс окутал мягкий снежный покров, Драко наконец решился и пригласил Гермиону на свидание, и, к его удивлению, она согласилась. Весь день перед их походом в Хогсмид он нервничал, как четырнадцатилетний мальчишка, впервые в жизни приглашающий девушку на прогулку. Хотя это свидание не было идеальным в привычном понимании, для него оно стало воплощением мечты: приглушенный свет, уединенное место, и напротив великолепная девушка, сидящая с румянцем на щеках, застенчиво улыбающаяся и смеющаяся так искренне.       Завершением этого вечера стал их первый поцелуй – неловкий, неуверенный. Именно такой запоминается на всю жизнь. Они стояли под раскидистым деревом, снег большими хлопьями падал на землю, а мир вокруг уже погружался во мрак, и в этот момент Гермиона, укутанная в шарф, с блестящими глазами и красным от холода или смущения носом, казалась ему самой прекрасной девушкой на свете.       – Можно я тебя поцелую? – спросил Драко, выдавая волнение, которое он тщетно пытался скрыть.       Гермиона кивнула, и он, не зная, куда деть руки, положил их ей на плечи, мысленно ругая себя за неуклюжесть. Наверное, правильнее было бы обнять ее за талию, но тогда он был слишком взволнован, казалось, что его сейчас вывернет наизнанку от переполняющих чувств. И когда их губы наконец соприкоснулись, это был настоящий фейерверк – адреналин зашкаливал, сердце готово было вырваться из груди, а в ушах гудела кровь.       После этого жизнь Драко словно превратилась в настоящую сказку, и иногда ему казалось, что все происходящее лишь сон или, быть может, чья-то искусная магия, но даже если бы это оказалось иллюзией, он не хотел бы возвращаться реальность. Гермиона, как всегда, поступила честно и прямо: она расставила все точки над i со своими друзьями, и им пришлось либо принять ее выбор, либо отойти в сторону, и, как ни странно, они оказались хорошими друзьями. Немного повозмущались, но все же приняли ее решение, потому что любили ее и хотели для нее счастья.       Друзья Драко, Тео и Блейз, поддерживали его, не задавали лишних вопросов, просто были рядом, мать, слишком опечаленная заключением отца, лишь изредка интересовалась его жизнью, а отец… Отец сидел в Азкабане, и ему, конечно, было не до сына.       После Рождества они вернулись в Хогвартс на два дня раньше остальных, чтобы побыть вдвоем, без лишних глаз. Они сходили на свидание, обменялись подарками. Он вручил Гермионе магический кулон – одну из семейных реликвий, наполненную родовой магией, чтобы он защищал и оберегал ее. А она, в ответ, подарила ему шарф, который связала сама, без всякой магии, с маленькой монограммой в виде созвездия дракона и согревающими чарами. В тот момент он не сдержался и поцеловал ее со всей страстью, со всей любовью, на которую только был способен.       Их первый раз случился в тот же день, когда они обменялись подарками: они сидели на кровати Драко, в полумраке подземелий, где за стенами слышался только глухой шум воды. Гермиона нервно кусала губу, а он смотрел на нее, не зная, с чего начать. Наконец, он протянул руку, осторожно убрал прядь волос с ее лица и, встретившись с ее взглядом, спросил почти шепотом:       – Ты уверена?       Гермиона кивнула, и в этот момент ее глаза блестели, как драгоценные камни. Она первой потянулась к нему, и их губы слились в поцелуе – сначала робком, осторожном, а потом все более жадном и требовательном. Драко чувствовал, как дрожат его пальцы, когда он расстегивал пуговицы на ее блузке. Гермиона помогла ему, их руки то и дело сталкивались, вызывая у обоих нервный смешок. Когда ткань наконец упала на пол, Драко затаил дыхание, не в силах отвести взгляд, любуясь ею. Ее плечи и ключицы были усыпаны веснушками, чертовски красивыми. Он провел ладонью по ее обнаженной коже будто боялся спугнуть это чудо. Гермиона, краснея, стянула с него рубашку, и их тела соприкоснулись. Горячие, трепещущие, неуверенные.       Они оба были неловки: Драко не знал, куда положить руки, Гермиона запуталась в одеяле, и в какой-то момент они оба рассмеялись, сбрасывая напряжение, позволяя себе быть несовершенными. Но смех быстро сменился тихим, прерывистым дыханием. Когда Драко осторожно провел губами по ее шее, медленно спускаясь ниже, к ее груди – аккуратной, упругой, идеальной, Гермиона выгнулась ему навстречу, ее пальцы крепко сжали его плечи.       – Все хорошо? – прошептал он, заглядывая ей в глаза.       – Да, – выдохнула она, – только не останавливайся.       Он был нежен, как только мог, стараясь быть внимательным к каждому ее движению, к каждому вздоху, к каждому тихому стону, который вырывался из нее. Они двигались медленно, изучая друг друга. Когда между ними не осталось ничего, кроме искренности и желания, Драко осторожно вошел в нее, и в этот миг они оба затаили дыхание. Он чувствовал, как Гермиона тянется к нему, и это одновременно пугало его и окрыляло. Внутри она была мягкой, влажной и такой горячей, что, казалось, он вот-вот расплавится. Драко собрал всю свою выдержку в кулак, чтобы не кончить сразу, как только оказался внутри нее. Гермиона зажмурила глаза и задержала дыхание, по ее виску скатилась слеза, теряясь в волосах, разбросанных по подушке.       – Мне остановиться? – с волнением в голосе спросил он.       Гермиона покачала головой и рвано произнесла:       – Дай… дай мне минутку.       Драко опустился на локти, чтобы поцеловать ее. Поцелуи были легкими, почти невесомыми, как прикосновение крыльев бабочки. Вскоре Гермиона подтолкнула его пятками в поясницу, давая понять, что он может двигаться дальше, и в этот момент между ними не осталось ничего, кроме любви и доверия.       Все было далеко неидеально: где-то движения были слишком быстрыми, где-то слишком глубокими, но Драко знал – у них впереди будет достаточно времени, чтобы изучить друг друга, научиться чувствовать и понимать каждую мелочь. Когда дыхание Гермионы стало прерывистым, а ее пальцы крепче сжались на его плечах, он осторожно просунул руку между их телами, начал рисовать круги на ее клиторе. Он внимательно следил за ее реакцией, ловя каждый вздох, каждый стон, каждую дрожь, пробегающую по ее телу.       Вскоре он почувствовал, как она сжимает его внутри, как ее губы приоткрылись, и из них вылетел самый сладкий стон, а ноги подрагивали от накатившей волны удовольствия. Это ощущение унесло его в нирвану, и он излился в внутрь, всем телом прижимаясь к ней, закрывая глаза, чтобы сохранить этот миг в памяти навсегда.       Они лежали, дыша рвано и часто. Перекатившись, он лег рядом, а Гермиона тут же прижалась к нему, положив голову ему на грудь, и ее волосы, пахнущие цветами, щекотали его нос, вызывая улыбку, которую он не мог сдержать.       – Я люблю тебя, – прошептал он, целуя ее в макушку, ему казалось, что из него вылетела душа.       Драко был на седьмом небе от счастья, ему хотелось навсегда остаться в этом моменте, не думать о будущем, не вспоминать прошлое, просто быть рядом с ней, слушать ее ровное дыхание и знать, что все, что ему нужно для счастья, сейчас лежит рядом с ним и мерно посапывает.       После окончания Хогвартса Гермиона устроилась работать в Министерство, а Драко, как и ожидалось, возглавил семейный бизнес, но, несмотря на новые обязанности, их чувства только крепли, становились глубже, насыщеннее, словно время и расстояние лишь подогревали их любовь.       Гермиона сняла небольшую квартиру в магловском Лондоне, и каждые выходные они проводили вместе, наслаждаясь простыми радостями. Как же ему нравилось наблюдать, как она выходит из душа, закутавшись в короткое полотенце, с румянцем на щеках от горячей воды, а ее волосы, влажные и растрепанные, ложатся на плечи. Он обожал, когда она готовила – и готовила она, по его мнению, восхитительно, вкладывая в каждое блюдо частичку своей души. Любил те вечера, когда они вместе смотрели фильмы, танцевали в гостиной под Луиса Армстронга. Конечно, он любил и ночи, проведенные вместе, когда их тела и души сливались в едином порыве. Каждое мгновение рядом с ней было подарком судьбы.       Но, увы, судьба не всегда бывает благосклонна. Однажды вечером, вернувшись в Малфой-мэнор, Драко застал мать с давно забытой улыбкой на лице. Нарцисса буквально подлетела к нему, сгребла в объятия, и он, сначала опешил, но потом ответил на объятья.       – Что случилось? – спросил он с долей скептицизма.       – Сынок, у нас появился шанс вытащить отца из Азкабана, – воскликнула мать, хлопая в ладоши от радости.       – Что? – Драко почувствовал, как страх начал пробираться под ребра.       – Мистер Гринграсс предложил свою помощь. Ты же знаешь, он… – слова матери тонули в нарастающем в ушах писке, и он уже не слышал, что она говорит, пока вдруг не прозвучало: – Так что, Драко, будем готовиться к свадьбе.       Сердце рухнуло куда-то на пол, и он, с ужасом в глазах, смотрел на мать, не в силах поверить в происходящее.       – Что, прости? – переспросил он, голос дрожал.       – Драко, ты такой рассеянный, – Нарцисса с жалостью в глазах посмотрела на сына, и повела его на диван. – Ты должен жениться на Астории. Только так ее отец поможет нам освободить Люциуса.       Он любил свою мать, но ее слова вызывали злость, что хотелось кричать. Она знала, что он любит Гермиону, знала, как много для него она значит, и все равно посмела предложить это.       – Ты же знаешь… – начал он.       – Ты о своей грязнокровке? – перебила Нарцисса, ее губы скривились в презрительной усмешке. – Неужели ты и правда настолько глуп, чтобы думать, что эта… может быть частью нашей семьи? Она – ничто, Драко. Просто грязная, жалкая девчонка, которая всегда будет стоять в стороне. Ты позоришь не только себя, но и весь наш род, когда позволяешь себе даже думать о ней.       – Ты не понимаешь… – попытался возразить он.       – Ты прав, я не понимаю, – холодно отрезала она. – Ты готов променять честь семьи, имя, все, что мы для тебя сделали, на мимолетную страсть к этой… мерзости? Ты хоть представляешь, как на нас смотрят? Ты хочешь, чтобы Малфои стали посмешищем? Чтобы все наши предки перевернулись в гробах из-за твоей слабости? Ты готов ради этой грязнокровки бросить мать, отца, отказаться от всего, что у тебя есть?       Нарцисса подсела ближе и положила свою ладонь на его, ее голос стал тише:       – Драко, если ты не согласишься, Люциус останется в Азкабане. Ты хочешь, чтобы твой отец сгнил там? Ты готов смотреть мне в глаза каждый день и знать, что мог его спасти, но не сделал этого? Ты готов жить с этим грузом? Ты ведь знаешь, что я не справлюсь одна. Ты – единственный, кто может нам помочь.       – Ты издеваешься? – Драко вскочил с дивана, руки сжались в кулаки. Ему хотелось разбить все вокруг, уничтожить этот дом, эту гостиную, чтобы не слышать больше ни слова.       – Брось, – Нарцисса тоже поднялась, ее взгляд стал ледяным. – Мы с отцом дали тебе все. Ты обязан вернуть долг семье. Я не позволю тебе разрушить то, что мы строили поколениями ради какой-то грязнокровки. Она никогда не будет одной из нас. Никогда. А если не поймешь сейчас – я сама позабочусь о том, чтобы она исчезла из твоей жизни навсегда. Ты потеряешь ее так или иначе.       Драко опустился на диван, ноги не слушались, в глазах потемнело, а грудь налилась свинцом, что дышать стало трудно. Он слышал удаляющиеся шаги матери, она остановилась у выхода, ее голос, спокойный и холодный, донесся до него, будто сквозь толщу воды:       - У тебя есть три дня.       Мир рухнул. Гермиона была его душой, его миром, его вселенной, а сейчас он этого лишился. Он трус. Трус, который не может пойти против семьи. Трус, который не может встать на защиту своей любимой. Трус, который ее не достоин.       На третий – последний – день Драко пришел в квартиру к Гермионе. Она была в его рубашке, оголявшей ее стройные ноги, и порхала по кухне, напевая что-то себе под нос. Он замер в дверях, вдыхая этот домашний аромат, зная, что сейчас все это исчезнет навсегда. Осознание того, что он больше не увидит этого, сводило с ума, все тело ломило как после круциатуса.       – Милый! – радостно вскрикнула Гермиона, заметив его, и бросилась в объятия.       Она такая теплая, как всегда ее объятья крепкие, будто они не виделись целую вечность. Ее руки обвили его шею, она уткнулась носом в его плечо, как всегда. Драко сжал кулаки, чтобы не обнять ее в ответ. Если он это сделает – не отпустит никогда.       – Ты чего? – спросила она, тревожно заглядывая ему в глаза, вставая на носочки, чтобы поцеловать. Но он отстранился, и в ее взгляде промелькнуло недоумение и страх.       Он взял ее за плечи, слишком резко, слишком крепко, и отодвинул от себя. Руки задержались немного дольше, чем он планировал.       – Грейнджер, – выдавил он, она вздрогнула, слишком давно он не называл ее по фамилии. – Между нами все кончено.       – Что? – прошептала она. – Ты... Ты шутишь? – ее губы дрожали, глаза наполнились слезами.       – Нет, – выдохнул он. – У меня свадьба через два месяца.       – Свадьба? – она будто не верила, слезы уже катились по щекам. – Драко, нет... – голос сорвался, она судорожно втянула воздух, пытаясь не разрыдаться. – Я люблю тебя! Как же мы? – она сжала его руки, пытаясь удержать, не дать уйти.       – Больше нет никаких «нас», – с горькой усмешкой бросил он, чувствуя, как внутри все рвется на части. – Забудь.       Он развернулся, чтобы уйти, но ее тихий, отчаянный всхлип пронзил его сильнее любого заклятия.       – Драко, пожалуйста... – она схватила его за мантию, ее пальцы дрожали, как и голос. – Не уходи. Объясни мне, что происходит. Я не понимаю... Я не смогу без тебя...       Он сжал челюсть, чтобы не закричать от боли, и вырвал мантию из ее рук.       – Нам нужно… - она вновь попыталась схватить его за мантию.       – Ничего не нужно, Грейнджер, – прикрикнул он, не узнавая собственного голоса. – Просто... не ищи меня.       Он поспешил к двери, не позволяя себе обернуться, не позволяя себе услышать, как она падает на колени, рыдая в пустой квартире, сжимая в руках его рубашку, как последний кусочек счастья.       Драко вышел, захлопнув за собой дверь. Только в поместье он позволил чувствам взять верх. Он кричал, плакал, разгромил всю гостиную этого ненавистного дома, если это место можно было назвать домом. Его домом была она.       Он достал из кармана бархатную коробочку, которую с таким трепетом выбирал в магловском ювелирном магазине. Простое кольцо с бриллиантом, без излишеств, как она любила, и одним взмахом палочки заставил его исчезнуть, будто никогда и не было.       На негнущихся ногах он дошел до спальни, налил себе бокал огневиски, посмотрел на него и решил взять бутылку. Сев в кресло, Драко попытался утопить все свои чувства в алкоголе, но перед глазами все равно стояла она – та девчонка, которая когда-то улыбалась так ярко, что можно было ослепнуть, а теперь ее лицо было искажено болью, глаза полны слез, подбородок дрожал, а голос был пропитан отчаяньем. Ему оставалось только надеяться, что она забудет его, возненавидит. Возможно, так ей станет легче… или ему. Эгоист. Он всегда был эгоистом.       Следующие два месяца прошли для Драко как в густом, вязком тумане, где дни сливались в однообразную серую массу, а единственным спасением от боли и апатии становился алкоголь, который на время притуплял воспоминания, но никогда не приносил настоящего облегчения. Мать и Астория, напротив, выглядели счастливыми, занятыми подготовкой к свадьбе, обсуждали детали, примеряли наряды, смеялись. Драко чувствовал себя просто гостем на этом празднике жизни.       Через общих знакомых он узнал, что Гермиона уволилась из Министерства. Тео пытался с ней связаться, пытался попасть к ней в квартиру, но ее там уже не было, а Поттер, как оказалось, тоже не знал, где она, хотя иногда она выходила с ним на связь. Страх – липкий, холодный, всепоглощающий – поселился где-то под ребрами, не давая покоя ни днем, ни ночью.       Когда Тео и Блейз получили приглашения на свадьбу, они ворвались к нему в кабинет, где Драко сидел в кресле, обхватив голову руками, перед ним стояла наполовину пустая бутылка огневиски. Нотт даже не поздоровался – просто подошел и с размаху ударил Драко в лицо.       – Ты, блядь, вообще в своем уме?! – заорал он, не давая ему опомниться. – Какого хуя ты творишь?!       Драко не ответил, только криво усмехнулся, не поднимая глаз.       – Все уже решено, – глухо пробормотал он.       – Ты просто жалкий трус! – Тео стиснул кулаки, его голос срывался на крик. – Ты всегда был слабаком, но я не думал, что настолько! Она тебя любила, идиот! Она ради тебя могла бросить все, пойти хоть на край света, а ты… Ты даже не попытался! Ты просто сдался, как последний ничтожный ублюдок!       Драко вытер кровь с губы, но даже не попытался встать.       – У меня не было выбора, – прошептал он, голос дрожал.       Блейз попытался встать между ними, но Тео оттолкнул его, не сводя взгляда с Драко.       – Не было выбора?! – Тео метался по комнате, сжимая кулаки. – Я не приду на твою… свадьбу, – последнее слово Тео выплюнул с ненавистью. – И можешь больше не пытаться со мной связаться. Ты для меня больше никто.       Нотт развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что в кабинете задребезжали стекла. Блейз задержался на секунду, посмотрел на Драко с жалостью и разочарованием, но ничего не сказал. В комнате повисла тяжелая, удушающая тишина.       В день свадьбы Драко стоял в своей комнате, смотрел на галстук, раздумывая, подойдет ли он как удавка, и в этот момент в окно постучалась сова, с письмом, привязанным к лапе. Забрав его, он увидел имя адресанта – Гермиона Грейнджер, и сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Он не мог открыть это письмо, просто не мог. Ему было страшно, что не сдержится, что сорвется. Сова сидела на подоконнике, ожидая ответа, но ответа не будет. Он прогнал ее, и сова ухнула, улетая прочь, шумно махая крыльями.       Драко сел на край кровати, сжал письмо в руках, и слезы покатились по щекам, падая крупными каплями на пергамент. Все ради семьи – повторял он себе снова и снова. Не читая письмо, он сжег его, как сжигают мосты.       К алтарю Драко шел как на казнь. Он смотрел на сияющую от счастья Асторию, улыбка которой была такой широкой, что казалось, ее лицо вот-вот треснет. Платье слишком шикарное, слишком вычурное. В этот момент перед его глазами стояла совсем другая картина: Гермиона, в простом, летящем белом платье, смущенно улыбающаяся, с глазами, полными слез – она бы обязательно заплакала, ведь она такая сентиментальная. Но это была не она, кольцо он надевал не ей, целовал не ее, танцевал не с ней.       Брачной ночи так и не случилось – он не пришел в спальню. Вместо этого они с Блейзом отправились в бар, где Драко пил, и пил много, а потом плакал, почти навзрыд, уткнувшись в плечо друга, а тот только терпеливо слушал его пьяные бредни, не осуждая, не перебивая, просто был рядом.       Через три месяца домой вернулся Люциус – тень самого себя. Как бы мать ни старалась вернуть его к жизни, он не выходил из своего кабинета. Драко даже усмехнулся, столкнувшись с ней. И ради чего все это было? Как-то раз, проходя мимо кабинета отца, он услышал, как родители яростно ругаются, как что-то разбивается, но ему было все равно, он просто прошел мимо. Астория, казалось, была вполне довольна своим положением, несколько раз пыталась уговорить его начать спать вместе, но Драко не мог. Он ненавидел ее, ненавидел за то, что она стала частью его несчастья, Он бы просто задушил ее во сне.       Вскоре Драко получил еще одно письмо от Гермионы, и тогда он тоже сжег его, не прочитав, потому что не мог дать ни ей, ни себе даже тени надежды. В ту ночь он вновь напился. Вкус жизни он давно потерял. Каждый раз, когда он сталкивался с матерью, ему хотелось сказать ей что-то гадкое, ранить ее так же, как она ранила его, но сдерживался. Он видел, как ее состояние возвращается к тому, каким оно было, когда отец сидел в Азкабане. Она пыталась с ним поговорить, пыталась вернуть хотя бы тень прежней близости, но Драко всегда останавливал ее. Он не хотел видеть лицо человека, лишившего его счастья.       Поместье превратилось в молчаливый склеп, где умерла семья, любовь, надежды, и находиться там было невыносимо. Поэтому Драко с головой ушел в работу, сам занимался всеми сделками, лишь бы не возвращаться домой раньше, чем наступит ночь. Месяцы превратились в годы – годы одиночества, апатии и самобичевания. Несколько раз он аппарировал к квартире Гермионы, зная, что ее там нет, но воспоминания были слишком сладкими, чтобы не поддаться искушению.       Жизнь с Асторией напоминала существование в стеклянной клетке. Они почти не разговаривали – только редкие, сухие фразы, необходимые для поддержания видимости семейной жизни. С самого начала их комнаты были разделены, и даже домовые эльфы привыкли относить еду в разные части поместья. Астория пыталась наладить отношения – приглашала его на ужины, предлагала вместе прогуляться по саду, иногда даже оставляла короткие записки с пожеланиями доброго утра. Но все ее попытки разбивались о ледяную стену равнодушия. Драко отвечал односложно, избегал встреч, а если и смотрел на нее, то взгляд его был пустым, отрешенным.       На официальных приемах они появлялись вместе – идеальная пара для общества, безупречно одетые, сдержанные, вежливые. Драко держал Асторию под руку, иногда даже позволял себе вежливую улыбку, но за этим фасадом не было ничего, кроме безразличия. После каждого мероприятия они расходились по разным комнатам, не обменявшись ни словом.       Слухи о том, что у Малфоев нет наследника, ходили по всему магическому Лондону. Астория все чаще заводила разговоры о детях, но Драко только мрачно отмалчивался или уходил из комнаты. Она пыталась быть терпеливой, но с каждым годом ее лицо становилось все более усталым, а глаза – потухшими. Они были чужими под одной крышей, каждый жил своей жизнью, лишь изредка сталкиваясь в коридорах поместья. Драко больше не испытывал к Астории ни ненависти, ни жалости.       После свадьбы прошло пятнадцать лет, и за все это время Драко не услышал о Гермионе ни единого слова, словно она исчезла не только из его жизни, но и из всего магического мира. Иногда он пытался представить, как она живет, счастлива ли, нашла ли кого-то, кто смог бы подарить ей ту любовь, которую он не сумел сохранить, но эти мысли были слишком болезненными, и он гнал их прочь. В один из обычных, ничем не примечательных дней Астория вошла в его кабинет с дрожащими руками и бросила на стол бумаги на развод. Драко даже не удивился – только устало посмотрел на нее, как на очередную формальность, которую нужно просто пережить, поставить подпись и забыть. Она долго продержалась, это даже смешно.       Он молча подписал бумаги, не задав ни одного вопроса, не произнеся ни слова, и в ответ услышал только горькую, почти истеричную усмешку.       – Ты даже не спросишь, почему я ухожу? – ее голос дрожал, в глазах стояли слезы, но он даже не поднял взгляда.       – Мне не интересно, – безэмоционально бросил Драко, продолжая заниматься бумагами, будто говорил с пустым местом.       – Я… Я столько лет жила рядом с тобой, надеялась, что однажды ты посмотришь на меня, увидишь меня… Я старалась, Драко! – сквозь слезы говорила она. – Что я делала не так? Почему ты никогда не дал мне ни единого шанса? Почему ты так жесток?       Он медленно повернул голову, в его глазах не было ни жалости, ни сожаления – только безразличие.       – Ты не она.       – И ты поэтому меня наказываешь? – выкрикнула она, захлебываясь слезами. – Я любила тебя со школы! Я боролась за свое счастье! Разве это плохо? – она развела руками. - Я унижалась, терпела, надеялась, что хоть что-то изменится! А ты… ты даже не пытался! Ты сам разрушил свою жизнь, сам сделал себя несчастным! Я тут ни при чем! Ты даже не боролся за Грейнджер, просто сдался!       – Замолчи, – сквозь стиснутые зубы прошипел Драко.       – В чем я не права?! – Астория с трудом дышала. – Ты мог отказаться от этого брака, мог защитить свое счастье, мог бороться за нее! Это не моя вина, Драко. Это твой выбор.       В комнате повисла гнетущая, звенящая тишина. Астория стояла, дрожа от слез и отчаяния, а Драко все так же перебирал бумаги, будто ее не существовало вовсе.       – Скажи хоть что-нибудь, – выдохнула она. – Скажи, что я была не права, что я ничего не значила для тебя. Скажи, что ты хоть раз думал обо мне, а не о ней!       Он медленно поднял на нее взгляд, в котором не было ни тепла, ни жизни.       – Ты была моей женой, – холодно произнес он. – Этого достаточно.       Она вытерла слезы тыльной стороной ладони, голос стал тише:       – Ты не просто потерял Гермиону, Драко. Ты потерял себя.       Он не ответил. Только сжал губы, будто боялся, что скажет лишнее. Астория посмотрела на него в последний раз.       – Прощай, Драко.       Она вышла, и дверь за ней закрылась мягко, почти беззвучно, подводя черту под пятнадцатью годами жизни. Вот и все. Драко не хотел признавать правоту слов Астории, но где-то глубоко внутри понимал, что она была чертовски права. Он устало потер переносицу, выдохнул. Вот и все.       Через месяц их официально развели, и было ощущение, будто с него сняли наручники, но радости от этого не было совсем. Чтобы хоть как-то переключиться, он отправился в командировку во Францию, но и это не помогло. Вернувшись домой, Драко услышал крики отца и матери.       – Ты все разрушила! – орал Люциус, голос его был полон злости и отчаяния. – Ты думала только о себе, о своем проклятом страхе остаться одной!       – Я хотела спасти тебя… – всхлипывала Нарцисса.       – Спасти?! – взревел он. – Мы и так достаточно сломали Драко жизнь во время войны! А теперь ты добила его окончательно! Драко не хотел это слышать, поэтому вернулся в свою комнату, налил себе огневиски и открыл шкаф, где на верхней полке стояла коробка, которую он не открывал уже пятнадцать лет. Достав ее, он вытащил шарф с монограммой созвездия дракона. Теплый, может быть, из-за чар, а может, из-за воспоминаний, которые хранились в каждой петле. Он рухнул на кровать, прижимая его к себе, казалось, что он пах ею, цветами и счастьем. Веки тяжелели, и этой ночью он вновь позволил себе увидеть ее.       В его сне Гермиона с небрежным пучком в огромной футболке и растянутых на коленях домашних штанах встречала его с улыбкой, брала за руку и тащила за стол. Она нежно целовала в щеку, обнимала за плечи со спины, что-то рассказывала, даря ему ту самую яркую, ослепительную улыбку, которую он так любил. Он не хотел просыпаться, хотел еще совсем чуть-чуть почувствовать себя живым, но отец не дал ему такой возможности.       Люциус, пьяный, зашел в комнату без стука, сел на край кровати, и Драко приподнялся, не зная, чего ожидать от него.       – Сын… – начал Люциус, с трудом подбирая слова. – Прости меня… Прости нас обоих.       – Что? – удивился Драко.       – Мы с матерью… мы разрушили твою жизнь, – Люциус сжал в руках письмо. – Я… я нашел это недавно в кабинете. Ты обязан его прочитать.       Голос отца дрожал, он посмотрел на сына с виной и печалью в глазах – взгляд, которого Драко не видел за все эти годы, да и, пожалуй, никогда прежде. Люциус еще раз посмотрел на него, будто прощаясь, и вышел из комнаты.       От: Гермионы Джин Грейнджер       Он провел пальцем по ее имени. Когда было написано это письмо? Сердце сжалось, пальцы дрожали, будто он держал в руках не пергамент, а собственную душу.       Милый Драко,       Я знаю, что писать третье письмо глупо, ведь на предыдущие ты не ответил. Но обещаю, это будет последнее, если ты не решишь иначе. Я просто… не могу не написать. Я хочу, чтобы ты знал – у тебя родился сын. Он так похож на тебя, Драко, только кудрявые волосы – мои, а все остальное… твое. Представляешь? Я назвала его Ариэс, в честь созвездия овна, ведь он родился в апреле. Я знаю, у меня все плохо с фантазией, может, поэтому он на меня совсем не похож? Он такой милый и красивый, нет, он самый милый и красивый ребенок на земле. Хотя нет, во вселенной. Я смотрю на него и не могу поверить, что он наш.       Роды были тяжелыми, но я выдержала. Я ведь сильная, правда? Надеюсь, ты придешь посмотреть на него. Еще месяц я буду жить в родительском доме, потому что совершенно не представляю, что делать с младенцем. Все так сложно, я ничего не успеваю, иногда просто хочется сесть и заплакать. Сейчас маховик времени был бы кстати. Иногда мне кажется, что я не справлюсь, что все это выше моих сил, но потом я смотрю на Ариэса – и понимаю, что ради него я выдержу все. В общем, мы будем тебя ждать. Если ты решишь не приходить – я пойму и тогда напишу здесь. Спасибо тебе за прекрасное время, проведенное вместе. Спасибо за тепло и нежность, что ты дарил ежедневно. Спасибо, что был со мной. Спасибо за такого чудесного сына.       Я люблю тебя.              Навечно твоя,       Гермиона       Драко перечитывал письмо снова и снова. Слезы падали на пергамент, размывая чернила. Он не мог остановиться – каждое слово будто резало по живому, каждое «спасибо» отзывалось в груди тупой, невыносимой болью. Дышать стало тяжело, в горле стоял ком, а сердце сжималось так, что казалось – сейчас разорвется. Его вырвало прямо на пол, и он, дрожа, опустился на колени, сжимая письмо в руках, как последнюю ниточку, связывающую его с жизнью.       У него все это время был сын. Его сын. Когда он приходил к ней последний раз, она уже была беременна. Он ушел, даже не попрощавшись по-настоящему, не спросив, не почувствовав, не догадавшись. Он бросил не только Гермиону, но и собственного ребенка. Какой же он был слепой, трусливый, жалкий. Он предал их обоих – ради чего? Ради пустого имени, ради семьи, которая давно перестала быть семьей, ради матери, которая разрушила все.       В голове вспыхивали образы: Гермиона с младенцем на руках, ее усталые глаза, полные любви и страха, маленькие кудрявые волосы, улыбка, похожая на его собственную. Он никогда не увидит, как его сын делает первые шаги, не услышит его смех, не почувствует, как маленькая ладошка сжимает его пальцы. Он лишил себя всего – и теперь уже ничего не вернуть. Драко зажмурился, прижимая письмо к груди, и впервые за много лет позволил себе рыдать навзрыд, не сдерживая ни боли, ни отчаяния. Он хотел закричать, исчезнуть, стереть себя из этого мира, но мог только повторять про себя: «Прости. Прости меня, Гермиона.»       Его сыну сейчас должно быть четырнадцать лет. Четырнадцать. Значит, он должен учиться в Хогвартсе – ходить по тем же коридорам, что и когда-то Драко, сидеть за партой, возможно, даже играть в квиддич. Сердце бешено колотилось, в груди разливалась надежда, смешанная с отчаянием. Драко дрожащими руками достал пергамент и написал письмо Минерве. Этой же ночью он отправил сову, не в силах ждать до утра, и всю ночь не сомкнул глаз, прислушиваясь к каждому шороху, надеясь на чудо.       Ответ пришел на следующий день. Драко едва смог разорвать сургуч – пальцы не слушались. Он прочел короткую, официальную записку и почувствовал, как земля уходит из-под ног:       К сожалению, учеников с таким именем в Хогвартсе нет.       После он зашел в главный кабинет, который был заперт много лет, и взгляд его, как загипнотизированный, остановился на гобелене с семейным древом. От его имени отходила тонкая веточка – и на ней был его сын. Уже взрослый, с белыми кудрями, серебряными глазами, и россыпью веснушек на носу, такими же упрямыми и очаровательными, как у Гермионы. Драко провел дрожащим пальцем по портрету, и слезы сами катились по щекам. Он бил себя в грудь, пытаясь восстановить дыхание и протолкнуть ком, который словно лезвие резало внутренности.       Следующие два месяца Драко отчаянно пытался найти хоть какую-то весть о Гермионе. Он обошел всех знакомых, но никто не знал, где она – Поттер и семейство Уизли только разводили руками, связь с ней давно потеряна. Он даже приходил к дому ее родителей, но там уже давно жили другие люди. С каждым днем надежда угасала, а пустота внутри становилась все сильнее.       Потом умер отец. Драко почувствовал лишь глухую, тягучую грусть – будто ушла последняя тень прошлого, но ничего не изменилось. Мать же была убита горем: она рыдала навзрыд, не отходила от тела Люциуса, готовая лечь рядом с ним в склеп. Дом наполнился тяжелым, липким отчаянием, и Драко казалось, что он окончательно остался один в этом холодном мире. Он налил два бокала вина, которое так любил отец. Один поставил на холодную мраморную плиту, а второй выпил залпом.       Драко медленно повернулся к матери, его взгляд был пустым, мертвым, как после поцелуя дементора.       – Ты счастлива? – безэмоционально спросил он.       – Прости, я думала, что так будет лучше, - Нарцисса сразу поняла о чем он.       – И давно ты знала? - голос Драко стал тихим, как шипение змеи.       – Когда ты был в очередной командировке… Теодор пришел и передал письмо, – она опустила глаза, не в силах выдержать его взгляда.       – Ты знала с самого начала? Знала, что где-то там растет мой сын – твой внук, и ничего не сказала?! Как ты могла?! – кричал Драко и его слова эхом отскакивали от белых стен. Нарцисса отступила, ее губы задрожали, но она не отвела взгляда.       – Я… я хотела защитить нашу семью, – выдохнула она, с трудом подбирая слова. – Я думала, что если ты останешься с… с Гермионой, мы потеряем все. Я боялась, что Люциус никогда не вернется, что нас вычеркнут из общества, что Малфои исчезнут… Я не знала, что делать, Драко! Я просто… я хотела спасти отца, вернуть его домой. Я думала, что так будет правильно…       – Правильно?! – Драко сжал кулаки, в глазах стояли слезы. – Ты думала о семье, а обо мне? О нем? Ты лишила меня всего, что у меня было! Ты украла у меня сына!       – Я не хотела тебе зла, – голос Нарциссы дрожал, она шагнула к нему, но тут же остановилась. – Я думала, что ты сможешь быть счастлив… что со временем все забудется, что ты полюбишь Асторию, заведешь новую семью… Я не знала, что все обернется так…       – Ты разрушила мою жизнь, – прошептал Драко, глядя на нее с такой болью, что она не выдержала и опустила взгляд. – Ты разрушила все, что у меня было из-за блядской чистоты крови. Я никогда не прощу тебе этого.       Нарцисса закрыла лицо руками, ее плечи затряслись от сдерживаемых рыданий. Драко прошел мимо матери, и, вернувшись в комнату, он попытался связаться с Блейзом. Забини пришел почти сразу. Перечитав письмо от Гермионы несколько раз, он сел на кресло и попросил что-нибудь выпить.       – То есть ты говоришь, что Нотт должен знать где она? – спросил Блейз.       Драко только кивнул.       – Это… – Блейз сглотнул, его обычно спокойное лицо было напряженным. – Это ужасно, Драко. Я могу попытаться с ним связаться. Но ты понимаешь, что Нотт… он все еще зол на тебя. Он не простил тебе того, что ты сделал с Гермионой.       Драко сжал стакан так, что костяшки побелели.       – Мне все равно, – глухо ответил он. – Пусть ненавидит. Если он знает, где она… если он хоть что-то слышал… Я должен найти их, Блейз. Я должен хотя бы попытаться.       Блейз кивнул, его взгляд смягчился.       – Я все сделаю, – тихо пообещал он. – Я поговорю с Тео. Если есть хоть малейший шанс…       Драко закрыл глаза, сжимая письмо Гермионы в руках, будто это был последний якорь, удерживающий его на плаву.       – Спасибо, – выдохнул он, голос дрожал. – Я не знаю, что скажу ей, если увижу… но я должен попробовать. Я больше не могу жить в этой пустоте.       Блейз положил руку ему на плечо, и в этот момент Драко почувствовал, что он не совсем один.       Всю неделю он не находил себе места, каждую секунду ждал весточки, и когда наконец получил, он с замираем сердца развернул маленькую записку: Брайтон, книжный магазин Starlit Storie. Удачи.       Уже на следующий день Драко стоял перед уютным магазином, затерянным среди старых улочек Брайтона. На темно-синей вывеске серебрились слова Starlit Storie, а рядом тонкой линией было выведено созвездие дракона – маленькие светящиеся точки соединялись в знакомый с детства узор. Сквозь огромное витринное окно лился мягкий золотой свет, внутри виднелись бесконечные ряды книг, аккуратно расставленных на полках до самого потолка.       Драко ходил туда-сюда перед входом, машинально сжимая палочку в кармане. Сердце бешено колотилось, в горле стоял ком, а в животе все сжалось от страха и волнения. Было ощущение, что его сейчас вырвет прямо на тротуар, и каждый раз, когда прохожие оборачивались, он чувствовал себя еще более неуместным. Наконец, набрав полную грудь воздуха, он решился – открыл дверь и сделал шаг внутрь. Колокольчик над дверью звякнул так громко, что у Драко дрогнули руки. Из-за стеллажей выглянул мальчик-подросток с белоснежными кудрявыми волосами, и у Драко на мгновение перехватило дыхание – слишком знакомый профиль, слишком родные черты.       – Здравсв… – мальчик замолчал, на лице отразился шок. – Мам! – крикнул он, не отводя взгляда от Драко, а у того внутри все оборвалось.       – Что случилось? – послышались приближающиеся шаги. Голос был слишком знакомым.       – Тут это… – не зная, как объяснить, выдавил Ариэс.       – Ну что? – с раздражением, которое Драко хорошо помнил, спросила Гермиона.       Она вышла из-за стеллажей и замерла. Время будто остановилось. Гермиона выглядела иначе – старше, с морщинками у глаз от частых улыбок, а ее волосы теперь ниспадали тяжелыми темными волнами, в которых ярко выделялись серебристые пряди, словно в них запутался лунный свет. Они больше не были такими дикими, как в юности, но в их мягких изгибах все еще угадывался прежний характер. Драко не мог отвести взгляда, в груди все сжалось от боли и нежности, от тоски по тем годам, которые он сам у себя украл.       – Сынок, ты можешь последить за магазином? – отойдя от шока, тихо спросила Гермиона, голос дрожал.       – Хорошо, – ответил Ариэс, и, проходя мимо отца, намеренно толкнул его плечом, закатив глаза. Драко заметил, как скривились его губы в отвращении, а челюсти плотно сжались. Сердце сжалось еще сильнее – вот оно, его прошлое, его настоящее, его вина, воплощенная в одном взгляде сына.       – Пойдем в мой кабинет, – сдержанно обратилась Гермиона к Драко, но в ее голосе он уловил дрожь, которую она пыталась скрыть.       Они молча проследовали в глубь магазина, который оказался куда больше, чем казался с улицы. В воздухе витал запах кофе и старой бумаги, а между стеллажами сновали посетители, не подозревая, что в этот момент для двоих людей рушится и заново строится целый мир. Драко чувствовал, как с каждым шагом его сердце стучит все громче, а ладони становятся влажными от волнения. Проходя мимо сотрудницы, Гермиона подозвала ее к себе:       – Одри, меня пока не беспокойте.       – Хорошо, мисс Грейнджер, – ответила девушка, но взгляд ее задержался на Драко. В ее глазах сначала промелькнуло недоумение, затем осознание, и все это сменилось откровенным шоком. Ему хотелось провалиться под землю от стыда.       Они остановились перед дверью с табличкой «Администрация». Гермиона достала связку ключей, и, стараясь не смотреть на Драко, открыла дверь, пропуская его вперед. Внутри царил привычный для нее творческий беспорядок: массивный стол был завален тетрадями, документами, журналами с отчетами – так по-грейнджеровски. Что-то, оказывается, не меняется никогда.       На краю стола стояли несколько рамок с фотографиями. Пока Гермиона, нервно отводя взгляд, пыталась разгрести бумаги, Драко не удержался и взял одну из них в руки. На фото был еще совсем маленький Ариэс, делающий свои первые шаги, а Гермиона поддерживала его, держа за руки, и улыбалась так, как он помнил – искренне, светло, с той самой теплотой, которую он когда-то потерял.       На другой фотографии Ариэс был уже постарше, лет десяти, в спортивной форме, с растрепанными кудрями и сияющей улыбкой. Рядом с ним, на поле, стоял Тео, обнимая мальчика за плечи, оба были перепачканы травой и выглядели абсолютно счастливыми. Драко замер, не сразу поверив своим глазам. Тео? Он даже моргнул несколько раз, будто надеясь, что это просто игра воображения. Недоумение и легкая растерянность отразились на его лице – он никак не ожидал увидеть своего бывшего друга рядом с сыном, в таком простом, даже семейном моменте.       Гермиона, заметив его замешательство, на мгновение застыла, сжав пальцами край стола. Она резко выдохнула, будто сдерживала в себе бурю, и все же продолжила разбирать бумаги, давая ему время прийти в себя.       – Ты удивлен? – ее голос прозвучал сдавленно, она не подняла глаз. – Тео… он помогал нам. Особенно тогда, когда все рушилось. Он стал для Ариэса чем-то вроде дяди. Иногда мне казалось, что без него я бы просто не выжила.       Драко все еще смотрел на фотографию, и в груди у него разрасталась невыносимая смесь благодарности, ревности и жгучей, разъедающей горечи. Мысль о том, что кто-то другой был рядом с его сыном, когда он сам был слишком слаб, чтобы бороться за свое счастье, разрывала его изнутри.       – Я… – голос предательски дрогнул, и он поспешно опустил взгляд, чтобы не выдать себя. – Я не знал. Гермиона наконец посмотрела на него, и Драко вдруг понял, что в ее глазах не осталось ничего –ни неприязни, ни любви, ни даже ненависти. Просто ничего. Он всегда боялся увидеть в ее взгляде презрение или боль, но оказалось, что страшнее всего – это равнодушие.       – Ты не мог знать, – тихо сказала она. – Ты не был рядом.       Эти слова не были упреком, но они ударили сильнее любого обвинения. Драко с трудом сдерживал дрожь, пытаясь совладать с эмоциями.       – Он… счастлив? – выдавил он, кивнув в сторону фотографии.       – Да, – Гермиона улыбнулась. – Он очень добрый, светлый ребенок. Сейчас, конечно, сложности с переходным возрастом, но он все равно – свет моей жизни.       – Почему он не поступил в Хогвартс? – спросил Драко. Гермиона на мгновение замерла, явно не ожидая услышать этого вопроса.       – Не захотел, – пожала она плечами. – Будешь чай? – он только кивнул, не доверяя себе заговорить. – Он ходит в обычную магловскую школу.       Он не знал, что сказать, и имел ли он вообще на это право. Гермиона указала ему на стул напротив стола, пододвинула чашку и опустилась в кресло напротив, скрестив руки на груди, будто защищаясь от него.       – Так зачем ты пришел? – ее голос стал тверже, и Драко почувствовал, как по спине пробежал холодок.       – Я… – он замялся, не зная, с чего начать, почувствовав себя абсолютно беспомощным. – Я не знаю, что должен сказать. Я столько раз представлял нашу встречу, но сейчас… – он выдохнул, опуская взгляд на чашку, чтобы скрыть слезы. – Я просто… хотел увидеть тебя. Увидеть его. Убедиться, что вы… что вы в порядке.       Гермиона громко выдохнула, поджав губы.       – С нами все в порядке, и мы счастливы, – ответила она. – Ты был нужен мне тогда, сейчас – я справляюсь сама.       – Гермиона, – виновато начал он.       – Нет, – отрезала она. – Я думала, что больше ничего к тебе не чувствую, но, видя тебя сейчас, я злюсь. Ты хоть понимаешь, как тяжело мне было? Когда я узнала, что беременна, ты меня бросил. Потом я решила, что ты все же должен знать, и написала первое письмо, но ответа не получила.       – Прости, – выдохнул он.       – Нет, ты сначала дослушай, – перебила она, и в глазах ее блеснули слезы. – На шестом месяце мне стало плохо, и я попала в Мунго. Оказалось, что ребенок высасывает из меня магию, и без твоей помощи я могла умереть. Я написала тебе второе письмо, но опять – тишина. – она судорожно выдохнула, – Тогда, уж не знаю как, меня нашел Тео, он чуть ли не за шкирку притащил целителя из Германии. Мне помогли, но магия исчезла.       Внутри у Драко будто рухнул целый мир. Он не мог дышать, не мог смотреть ей в глаза.       – После родов я наступила на горло своей гордости и написала тебе третье письмо. И что? – она горько усмехнулась, вытирая слезы. – Ничего.       – Гермиона, я готов вечность стоять на коленях, – он посмотрел ей в глаза. – Я очень виноват и знаю, что мне нет прощения, но позволь мне помочь.       – Чем ты можешь помочь? – она развела руками. – Деньгами? У меня их предостаточно, особенно теперь, когда твой отец перед смертью перечислил на мой счет крупную сумму, что даже внуки нуждаться не будут. Общением? Нам его достаточно.       Драко растерянно моргнул, не сразу поверив услышанному.       – Отец? – он не смог скрыть удивления. – Люциус… перевел тебе деньги?       Гермиона кивнула, чуть пожав плечами.       – Да. Все официально, через банк. Я сама была в шоке, если честно.       – Позволь хотя бы общаться с сыном, – попросил Драко.       – Если он сам этого захочет, я не буду препятствовать, – холодно произнесла она.       Дверь с грохотом открылась, ударяясь о стену, заставляя Драко и Гермиону вздрогнуть.  Тео влетел в кабинет, его лицо было искажено яростью, глаза горели ледяным гневом. Ариэс зашел следом и закрыл дверь. Нотт взмахнул палочкой накладывая заглушающее заклинание.       – Я позвонил дяде Тео, - увидев удивленный взгляд матери сказал Ариэс.       – Ты что, серьезно? – процедил Нотт, не сводя взгляда с Драко. – Ты решил, что можешь просто прийти и все исправить? После того, как бросил их, как трус? Драко поднялся, пытаясь говорить спокойно, но голос его дрожал:       – Тео, ты же знаешь, почему я тогда не мог…       – Заткнись! – резко бросил он. – Ты хоть представляешь, через что они прошли? Ты хоть раз думал о ком-то, кроме себя? Я был рядом, когда Гермиона не могла встать с кровати от усталости. Видел, как она плакала ночами, как ждала хоть какого-то письма, хоть одной весточки! Я был рядом, когда Ариэс впервые пошел в школу. Я был рядом, когда ему было страшно, когда он болел, когда он спрашивал, почему у него нет отца. А ты где был, Малфой? В своем поместье, жалея себя и заливаясь огневиски?       Ариэс стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на Драко с холодной настороженностью.       – Я знаю, что не заслуживаю прощения, – выдавил он. – Но, Тео, ты ведь знаешь, в какой я был ситуации. Ты знаешь, что у меня не было выбора…       – У всех есть выбор, Малфой, – Тео зло усмехнулся. – Просто ты всегда выбирал не бороться. Ты даже не прочитал ее письма. Ты не был рядом, когда они нуждались в тебе больше всего. Ариэс раздраженно вздохнул, прерывая гневную тираду Нотта.       – Я не хочу, чтобы ты был частью моей жизни, – резко бросил Ариэс, вскинув подбородок и глядя на Драко с ледяным презрением, в котором тот вдруг с ужасом узнал самого себя в юности. – Ты для меня никто, понял? Не надо делать вид, что тебе вдруг стало не все равно. Я не собираюсь слушать твои оправдания, — он скривил губы в знакомой малфоевской усмешке. – Ты думаешь, можешь просто появиться и все исправить? Серьезно? Поздно. У меня есть семья, а ты… просто чужой. И, если честно, мне плевать, что ты об этом думаешь.       Драко на мгновение застыл, не в силах вымолвить ни слова – перед ним стоял его собственный характер, его собственная колючесть, только теперь обращенная против него самого. Тео положил руку на плечо Ариэса, посмотрел на Гермиону:       – Гермиона милая, я отведу его поесть, - она кивнула и тепло улыбнулась. Та самая улыбка, уже обращенная не к нему. – Если что сразу звони.       Не оборачиваясь, они вышли из кабинета, оставив Драко и Гермиону в тяжелой, звенящей тишине.       – Что ж, ты его слышал, – ровно произнесла Гермиона. – Я не собираюсь уговаривать его или менять его мнение ради тебя.       Драко сжал губы, опустив взгляд.       – Я понимаю… – начал он, но Гермиона перебила, голос ее был холоден и отстранен:       – Нет, ты не понимаешь. Ты слишком долго был вне нашей жизни, чтобы теперь что-то требовать или просить. Все, что ты можешь – уйти и не мешать нам дальше. Если Ариэс когда-нибудь захочет с тобой говорить – он сам примет это решение. Но не жди, что я буду этому способствовать.       Она повернулась к окну, давая понять, что разговор окончен.       – На этом все, Драко. Прошу, больше не появляйся здесь без причины. Нам не нужны твои сожаления.       В кабинете воцарилась ледяная тишина, и Драко понял, что это действительно конец. Он вышел из магазина, не оглядываясь. В ушах стоял гул, в груди – пустота, а сердце сжималось так, что казалось, вот-вот остановится.       Он шел по улице, не чувствуя под собой земли, и только когда оказался за углом, позволил себе выдохнуть. Аппарировал в поместье, в этот мертвый дом, который никогда не был ему домом.       Гостиная встретила его тишиной и холодом. Драко налил себе огневиски, рука дрожала, и он едва не уронил бутылку. Сел на диван уставился в одну точку, сделал глоток – и тут же захлебнулся воспоминаниями.       Перед глазами вспыхивали образы Гермионы. Живые, настоящие, такие близкие и такие недосягаемые. Вот она смеется в библиотеке, поправляя непослушные волосы за ухо. Вот смотрит на него с упреком, но в глазах – забота. Вот ее ладонь на его руке, теплая, уверенная, прощающая. Вот она в его рубашке, босая, с кружкой чая, улыбается так, что у него перехватывает дыхание. Вот она плачет, когда он уходит, а он даже не находит в себе сил обнять ее в последний раз.       Он вспоминал, как Гермиона читала ему вслух, как спорила с ним о глупостях, как злилась, когда он забывал о времени, как засыпала у него на плече, тихо посапывая. Вспоминал, как она гладила его по волосам, когда ему было плохо, как шептала: «Все будет хорошо». Вспоминал, как она смотрела на него, будто он был для нее целым миром.       Он вспоминал их первый поцелуй под снегом, ее дрожащие пальцы, ее смех, ее слезы, ее голос, ее запах, ее тепло. Вспоминал, как мечтал сделать ее счастливой – и как сам же разрушил все, что у них было. Все, что у него было, он потерял собственными руками. Он не был рядом, когда она нуждалась в нем. Не был рядом, когда родился их сын. Не был рядом, когда она писала ему письма, надеясь на ответ.       Боль в груди была такой, что хотелось выть, рвать на себе волосы, разбивать все вокруг. Но он только пил, глоток за глотком, надеясь, что алкоголь заглушит хоть что-то. Не заглушал. Только делал боль острее, воспоминания – ярче, одиночество – бездоннее.       На следующее утро он проснулся в кресле от резкого, настойчивого стука в окно. Голова гудела, рот пересох, в груди все еще жгло, будто ночь не принесла ни капли облегчения. Сова, нахохлившись, яростно колотила клювом по стеклу, будто торопила его – вставай, хватит прятаться.       Драко с трудом поднялся, спотыкаясь о пустую бутылку, и распахнул окно. Сова едва не влетела ему в лицо, бросила на подоконник небольшую коробку и тут же исчезла в сером небе. Пальцы дрожали так, что он едва справился с узлом. Внутри коробки лежал маховик времени и клочок бумажки. Драко замер, не веря своим глазам. Сердце забилось так, что стало больно дышать.       Он развернул записку. Всего одна строчка, написанная до боли знакомым почерком:       «Я не смог. Но, может, получится у тебя».