Унмён. Прямо 18 км

      С приходом снежинок, сосулек и снегопада начинаешь все больше хотеть спать и все меньше — выходить на улицу. Просыпается дикое желание укутаться в пуховое одеяло, отключить телефон и наслаждаться видом из окна, огородившись от лютых морозов. Совершенно не прельщает напяливать на себя три, а то и четыре слоя одежды, пропотеть, обувая сапоги, и пингвином плестись в сторону работы или учебного заведения.       И ведь это она — зима. Без приглашения врывается в наши дома — не сквозняком, а состоянием души, показывая нам свою двойственную природу.       Лютая, морозная, не всегда приветливая, периодами мрачноватая и ненавистная.       Снежная, уютная, по-своему теплая, красивая, всегда чудесная и любимая.       Зима разная, но ежегодно сияющая яркими огоньками. И именно она великодушно приносит с собой самый настоящий, волшебный праздник. А в его преддверии никогда не бывает тихо — ведь на поверхность выползает особенная, праздничная суета.       — Мы не будем вешать на нашу новогоднюю елку твою безвкусицу, — морщится златовласый омега и, вздернув подбородок, отворачивается к яркому стенду, на котором разместилось огромное разнообразие елочных украшений.       — А по-моему, очень даже интересная гирлянда, — говорит стоящий чуть позади высокий альфа, опуская уголки губ и пожимая плечами.       — К твоему сведению, она должна быть красивой, а не интересной, — парирует омега, не отвлекаясь от разглядывания товара.       — Разве это не одно и то же? — приподнимает бровь альфа, устремив взгляд в чужую изящную спину. — Да и к тому же наступает год лошади, а на этой гирлянде как раз лошадки, очень символично.       На последних словах омега разворачивается и со всем имеющимся в его голубых глазах скепсисом оглядывает мужа, не совсем понимая, зачем он все-таки потащил того с собой.       — Да хоть осла! Мы теперь что, всех зверей посадим на нашу елку?!       — Тогда на кой ты вообще спрашивал мое мнение, если в итоге тебе не нравится мой выбор?       — Ну меня же ты как-то двадцать восемь лет назад выбрал?! У тебя определенно отличный вкус! — уверенно заявляет омега и делает вид, словно его не тронула нежная улыбка на лице мужа. — Но каждый подобный раз убеждаюсь, что то была удачная случайность, потому что не может человек с чувством вкуса притащить домой ковер, на котором изображены дурацкие уродливые крысы!       — Это были мыши, — миролюбиво поправляет омегу мужчина.       — Да какая, к черту, разница?! — чересчур эмоционально взмахивает руками омега, раздувая ноздри от возмущения. — Не будет в нашем доме коней!       — Прекратите распугивать людей, — привлекает к себе внимание подошедший к паре молодой широкоплечий альфа с пшеничными волосами и взглядом цвета чистого летнего неба. Он вытягивает правую руку, демонстрируя в ней бумажную гирлянду, похожую на ту, которую дети делают в детском саду. И где только откопал такую? — Раз не можете решить, давайте ее к…       — Нет! — в один голос восклицают старшие, выпучив глаза.       Младший альфа быстро убирает гирлянду и бурча себе что-то под нос, отходит подальше от этих сумасшедших родственников.       — Весь в тебя, — не сдерживается, комментирует омега и вновь отворачивается, уловив лишь чужой шумный выдох.

✻ ✻ ✻       Вы, наверное, задаетесь вопросом, кто все эти наимилейшие люди?       Знакомьтесь!       Самая обычная, среднестатистическая и ничем непримечательная…       — Я же просил взять тележку! — недовольно восклицает омега, когда, желая взять палку любимой твердой колбасы, он натыкается на их уже давно переполненную корзину.       — Я, может, тебя удивлю, но мы приехали за гирляндой, а не за продуктами, — в спокойной манере отвечает ему альфа и забирает из чужих рук колбасное изделие.       — За гирляндой, — поддакивает омега, — потому что старую ты сломал.       — Я просто ее включил, — еще раз напоминает мужчина о вчерашнем нелепом инциденте, — а лампочки лопнули сами.       — В твоих руках!       …почти ничем непримечательная семья Ким.       — Хоспади, — шумно выдыхает альфа, словно с его плеч упал тяжелый груз, и откидывает голову кверху, задавая максимально привычный мученический вопрос, — за что мне все это?       Ким Джисон, сорок семь лет. В прошлом троечник и боксер-любитель (без разряда, но с парой выбитых зубов). В настоящем — инженер с двадцатилетним стажем и глубоко верующий человек, который ежедневно ведет неспешные беседы с Богом, будучи твердо уверен, что Тот точно наказывает его за грехи молодости.       Ну, был, конечно, один грешок — он в пятнадцать по тихому украл сливовую настойку отца, чтобы угостить пацанов. Но, казалось бы, это же сущая мелочь по сравнению с вечными муками! И уж точно не повод обрекать его на пожизненное искупление в лице одного конкретного, самого капризного омеги на свете.       — За что тебе все это?! За что все это мне! — выпучив глаза и выразительно выделив последнее слово, указывает на себя омега. Он еще немного пыхтит, уставившись на мужа, борется с лютым желанием его долбануть чем-нибудь тяжелым, например, палкой колбасы, и резко разворачивается, шагая в сторону молочки и продолжая бубнить себе под нос.       Ким Вихен, сорок пять лет. В юные годы — помешанный на учебе отличник с золотой медалью и красным дипломом учителя младших классов. Сейчас — папа двоих уже вполне взрослых детей и бесплатный повар, уборщик, официант и еще куча всего, с перечислением чего лучше справится сам Вихен.       — Прекращай ворчать, вредина, — подходит к омеге Джисон, приобняв его одной рукой.       Вихен слабо ведет плечом и демонстративно обиженно отворачивается.       — Знаю же, что не злишься, поэтому прекращай, — оставляет мягкий чмок на виске, вынуждая чужие уголки губ медленно растягиваться. — Давай так, ты берешь все, что необходимо, а я молчу до самой машины, идет?       — Ты бываешь невыносим, — выносит свой вердикт омега, возвращая взгляд на мужа, — но я не хочу, чтобы ты молчал, просто… Просто не предлагай ничего, на чем нарисованы звери, умоляю. Меня это раздражает.       Альфа лишь по-доброму смеется и кивает, тем самым моментально меняя их общее настроение с гнетуще-бесящего на приторно-нежно-прекрасное.       Джисон и Вихен знакомы чуть ли не с пеленок, так как родители обоих были соседями и довольно близкими друзьями. Но все детство отношения альфы и омеги едва ли дотягивали до статуса «хорошие знакомые», и все из-за разницы их характеров.       Джисон большую часть времени был спокойным ребенком, нет, не тихим, однако не особо любил входить в конфликты и орать на всю деревню, доказывая свою правоту. Наверное, по этой же причине в двенадцать записался на бокс, потому что сверстники не признавали и считали слабаком, частенько оставляя фингалы под глазами.       Вихен же, напротив, несмотря на свое школьное прозвище «заучка», был всегда чересчур эмоциональным и не умеющим себя сдерживать, когда было, что сказать. Омега не считал себя сумасшедшим, когда в очередном споре рвал голосовые связки, желая вдолбить в голову оппонента все свои аргументы. Он словно не знал о существовании чужого, другого мнения, которое просто-напросто могло не сойтись с его. Правильным и единственным. С возрастом это, конечно, прошло, но иногда нотки догматизма и некой высокомерности позволяют себе вырваться наружу.       При всем при этом Вихен рос ранимым омегой, а вот Джисона задеть или обидеть было той еще непосильной задачей. Однажды альфа имел смелости прокомментировать почерк десятилетнего Вихена, сказав, что он у него неаккуратный. Омега тогда две ночи проплакал и еще месяц убивал альфу своим яростным взглядом. Но когда Вихен нарочно испортил боксерские перчатки Джисона, разрисовав те краской, альфа даже бровью не повел, абсолютно спокойно отреагировав на подобную выходку. Хотя это была его любимая вещь.       Вот такие непохожие, две полные противоположности в какой-то момент жизни нашли друг в друге что-то близкое и родное, то, что соединило и больше не разлучало их.       Было ли то на самом деле разность характеров или все же сильная крепкая симпатия с первого взгляда — уже неважно. Потому что за спиной долгие счастливые годы совместной жизни, наполненные безграничной заботой, поддержкой и любовью, благодаря которой на свет появился их первый долгожданный сын.       — Тридцать первого вечером я к друзьям, — сообщает альфа родителям, когда они, загрузив багажник, выезжают со стоянки торгового центра.       — В смысле к друзьям?! — раздается возмущенный голос Вихена, резко обернувшегося назад. Ремень безопасности немного надавливает на низ живота из-за поменявшейся позы, но омеге это не мешает испытывающе глазеть на сына.       — Хосок пригласил к себе, будет небольшое пати, — буднично отвечает альфа, лениво листая ленту инстаграма.       Ким Юнги, полных двадцать лет. Несостоявшийся архитектор, отучившийся ровно половину семестра в одном из недорогих университетов Сеула, прежде чем осознал, что черчение сводит его с ума, а его истинное призвание — спать и вкусно кушать.       Сейчас переведен на факультет менеджмента в сфере медиа-индустрии. Благодаря отличной сдаче экзаменов, на удивление всем родственникам, смог поступить на бюджет, выбраться из своей глуши, и теперь живет в общаге, знаменитой своими подпольными вечеринками на балконе. Главное достижение за два года самостоятельной жизни — научился готовить рамен тремя разными способами и вывел теорию, что стирка носков является нарушением прав личности.       В целом, если внешне Юнги — ходячее напоминание обоих родителей, то характером пошел исключительно в своего отца. Спокойный, местами излучает абсолютный пофигизм к ситуациям, конфликты обходит стороной так же как и редко реагирует на чужие выпады в свой адрес. Ну и просто обожает умных людей, не трогающих его без крайней надобности.       Хосока в счет не берем, его доставучость Юнги привык терпеть со школьной скамьи. Вопрос, как они стали лучшими друзьями, ученые в лице других троих друзей все еще изучают.       — Нет, ты слышал своего сына? — шокированно выдыхая, омега теперь таращится на мужа. — Хосок пригласил… А то, что мы видимся пару раз в год из-за его учебы, его совершенно не беспокоит. Также как и не волнует тот факт, что с тридцатого по второе — наши семейные дни! — и вонзает острый как лезвие взгляд в сына.       — Пап, я к вам приехал на три недели, успеем еще и за столом посидеть и по сто раз одни и те же темы перемыть. Не драматизируй, — оторвав взгляд от телефона, Юнги смотрит на старшего.       — Ты считаешь, что для родителя, который раньше имел возможность видеть своего ребенка каждый день, три недели — много?! Новый год — семейный праздник, и ты просто обязан присутствовать в кругу семьи!       — Семейный праздник у нас завтра, — без напора парирует альфа и тяжело вздыхает, уже зная конец этого диалога. — Кстати, вы забрали билеты? — попытка не пытка, можно попробовать отвести внимание от себя.       — Забрали! — резко отвечает Вихен, а Джисон, пытаясь объехать образовавшуюся пробку из-за не почищенных дорог, хмурится, будто хочет вспомнить что-то очень важное. — Ты тему не переводи! До салюта сидишь с нами, потом можешь идти куда хочешь, — продолжает омега, выдвигая свое решение. — Тем более мы тоже, скорее всего, потом пойдем в гости. Нас Мины к себе звали.       — А как же «Новый год — это семейный праздник»? — язвительно передразнивает папу Юнги. — Или после курантов он перестает быть семейным? — и со смешинками в глазах вздергивает бровь.       — Еще слово, — грозно тычет пальцем в сторону сына, — и я расскажу твоим друзьям, как ты в одиннадцать лет, нарядившись в мою лучшую розовую блузку, пел караоке в ершик вместо микрофона с шарфом на голове. У меня есть видео, — в уголках его губ уже танцует предательская улыбка.       В салоне на секунду повисает тишина, а затем Юнги сраженно закатывает глаза и не может сдержать собственного смеха.       — Ты действительно думаешь, что твоя угроза подействует? — широко улыбается он. — Хосок видел, как я голый перелезал через соседский забор, потому что мне пьяному очень захотелось сливы.       Вихен замирает с открытым ртом, его лицо последовательно выражает: шок, недоумение и легкий ужас. Он хлопает ресницами, словно пытаясь смахнуть наваждение.       — Ты… голый… за сливами? — наконец выдыхает он, и его щеки раздуваются, как у хомяка. — Мой ребенок! Мой приличный, воспитанный ребенок!       Из-за руля раздается громкий, совершенно не сдерживаемый фырк, привлекающий внимание омеги. Вихен сводит брови к переносице, поджимает губы и со всей дури бьет мужа в предплечье. Удар оказывается настолько сильным, что мужчину немного откидывает влево, но, ухватившись покрепче за руль, он снова издает громкий смешок.       — Это все твое воспитание!       — Ладно, — не стирая с лица улыбки, вклинивается Юнги, поднимая руки в сдающимся жесте, — я согласен на твое условие. Но! — восклицает он, поднимая указательный палец вверх. — Но только потому, что с тобой все равно бесполезно спорить.       — Я в шоке… мой сын… — продолжает тихо бубнить себе под нос омега, отворачиваясь к окну и складывая руки на груди.       За пределами машины разворачивается поистине белоснежная сказка. И пусть со стороны может показаться, будто Вихен, насупившись, бездумно пялится в одну точку, находясь в своих мыслях, на самом же деле омега любуется.       Любуется той неописуемой красотой, которую способна создать зима. Вихен с малых лет обожает это время года за его продолжительные, уютные вечера в кругу семьи, за хрустящий под сапогами снег и за ту особую, звенящую тишину, что опускается на город после обильного снегопада.       Наблюдая, как крупные, ленивые хлопья кружатся в причудливом танце, словно звезды, решившие спуститься с небес, его взгляд медленно скользит по пушистым шапкам, увенчавшим ветви деревьев, по глянцевым от льда карнизам зданий, переливающимся в свете фонарей, по идеально ровному, еще нетронутому полотну снега на тротуарах. Даже привычная суета города кажется приглушенной и умиротворенной, укутанной в это величественное белое одеяло. В эти мгновения мир за стеклом кажется таким же чистым, как белый лист бумаги, полный обещаний и нового начала.       Зима принесла Вихену гораздо больше, чем можно себе представить…       — Вишенка, — нежно окликает омегу Джисон, вновь заметно хмурясь.       Он зовет своего мужа этим ласковым прозвищем, придуманным со времен студенчества из-за головокружительного аромата спелой вишни, что свел его с ума окончательно и бесповоротно, только в те моменты, когда понимает, что накосячил или догадывается об этом.       Сейчас интуиция Джисона буквально кричит, оповещая об опасности.       — Я что-то запамятовал. А когда мы успели забрать билеты? — все-таки решается на отчаянный шаг и даже осмеливается мельком взглянуть на мужа.       Его слова звучат с эффектом разорвавшейся бомбы. Нет, похуже. Будто кто-то роняет целый поднос с посудой в соседней комнате. Не такой уж громкий звук, но достаточно выразительный, чтобы все поняли: что-то пошло не так.       Вихен замирает, не двигается и не моргает. Только спустя вечность его руки опускаются на колени, пальцы сжимаются в кулаки, а по салону разносится очень тяжелый вздох.       С театральной медлительностью, достойной шекспировской трагедии, он поворачиваться к мужу. На лице подозрительно ноль эмоций, отчего становится лишь страшнее.       — Не мы, милый, — звучит голос омеги, неестественно сладкий и оттого еще более пугающий. — Ты. Ты должен был позавчера забрать билеты.       Юнги на заднем сиденье старается слиться с обивкой сиденья, но его предательски дергающийся уголок губ выдает всю глубину наслаждения происходящим.       — Я? — Джисон гулко сглатывает и следя за дорогой, судорожно вспоминает. Когда, где и почему именно он?!       — Ты что, не забрал оплаченные билеты? — по-прежнему тихо спрашивает омега, надеясь, что это очередная неудачная и очень-очень глупая шутка его недалекого муженька!       — Подожди. Разве не ты должен был поехать за ними?       — Я?! — звенит оглушительно-офигевше, вынуждая морщиться обоих альф. — Ты договаривался с перекупщиком, соответственно, тот мужик звонил тебе! И именно ты должен был поехать!       — Но я позавчера почти целый день в гараже провозился. Со мной даже телефона не было. Как ты мог не заметить, что я никуда не выезжал?       — Да я весь день крутился у плиты и убирал дом, ведь Юнги должен был приехать! — взрывается Вихен, с таким жаром тыча пальцем в сторону сына, которому, пусть и привычны подобные ссоры, не перерастающие, слава всем богам, во что-то серьезное, в данную секунду хочется по меньшей мере встать и тихонько выйти. Слишком неловко… — Мы же договаривались. Я встречаю Юни, а ты едешь за билетами! Ким Джисон, ты хоть раз можешь включить мозги и сделать все без моего напоминания?!       — Все-все, успокойся, — как и всегда не поддаваясь панике, альфа достает свой смартфон и заходит в контакты. — Найду номер, позвоню ему и съездим заберем наши билеты.       — Нет, милый, — шипит омега, и его голос обретает стальную, обманчиво спокойную интонацию, от которой у Джисона по спине пробегают мурашки, — ты везешь нас домой, по пути дозваниваясь до перекупщика, и потом едешь обратно в город. Сам! И возвращаешься исключительно с билетами, — он делает паузу, и в воздухе повисает обещание неминуемой кары, — иначе будешь сегодня спать на коврике в коридоре! А завтра сыну будешь объяснять, куда делся его подарок.       В салоне на секунду воцаряется тишина, нарушаемая лишь монотонным гулом двигателя. И тут с заднего сиденья раздается тихий, задумчивый голос:       — Нда… Если братишка узнает, какой подарок до него не дошел, точно расстроится…       — Это еще мягко сказано, — добавляет Джисон, смирившись с судьбой, и уже подносит к уху телефон, ожидая окончания чертовых гудков.

✴✴✴✴✴

      Резкий порыв ветра с настойчивым свистом врывается в спальню, заставляя шторы взметнуться в немом танце. По комнате, словно невидимый призрак, кружится морозный, хрустальный воздух, неся с собой пьянящий запах свежести.       Первое, что ощущает парень, пробираясь сквозь толщу сна, — это прохлада, хрупкой пеленой разлитая по помещению. Он сильнее кутается в одеяло и еще несколько мгновений лежит, сладко причмокивая, пока организм постепенно просыпается.       Сначала один глаз исследует обстановку, затем к нему присоединяется второй. Руки упрямо держат одеяло, не желая расставаться с уютным теплом, в то время как через силу левая нога находит пушистый тапок в виде забавного кролика, после правая решает не отставать и тоже просовывается в другой такой же.       Парень забавно, с легким оттенком недовольства морщит нос с милой родинкой на его кончике, и шаркает вперед. Оконная рама с глухим стуком захлопывается наконец-то, отсекая навязчивые объятия зимы и оставляя за стеклом лишь ее ледяное дыхание.       Он не любит холод так же, как и терпеть не может вставать ни свет ни заря. Особенно в субботу. Особенно на законных каникулах.       Но сегодня 30 декабря. День, когда ему разрешено объедаться вкусными эклерами, заботливо приготовленными папой, доставать старшего брата, зная, что ответка не прилетит, и загадывать сто желаний, будучи абсолютно уверенным, что все они сбудутся. По-другому и быть не может!       Поэтому…       Кровать идеально застилается, сверху накрываясь нежно-лавандовым пледом. Тело освежается под теплыми струями душа, зубы чистятся, очки в круглой оправе стремительно меняются на прозрачные линзы. Макияж тонким слоем ложится на чистую кожу лица, подчеркивая пышность ресниц, выразительность взгляда и пухлость губ. Пижама с желтыми утятами оказывается в корзине грязного белья, а на ее место приходят светло-бежевые слим-брюки, выгодно облегающие округлые бедра и подчеркивающие стройность ног; и белоснежный джемпер, заправленный за пояс с небольшим напуском, добавившим образу ту самую небрежную элегантность.       Завершающие штрихи складываются в единую гармонию: ремень в тон, сережки-гвоздики, минималистичный кулон, акцентирующий внимание на изящной шее, простое серебряное колечко на указательном пальце.       И вот в отражении зеркала возникает он — невысокий миловидный златовласка, чья внешность словно создана из света и невесомых красок. Его голубые глаза, напоминающие размытые акварельные мазки, смотрятся огромными на фоне утонченных, почти миниатюрных черт лица, словно выведенных рукой старательного каллиграфа одним изящным росчерком. Мягкие волны светлых прядей обрамляют хрупкие скулы, а полуулыбка, трогающая пухлые губы, делает его похожим на эльфа, случайно забредшего в мир людей. Вся его фигура излучает ту самую зыбкую, почти эфемерную нежность, которая заставляет сомневаться — реальный ли он человек или прекрасное видение, что вот-вот растает в воздухе.       Однако его волшебный образ тает на ладони, стоит только узнать, что этот парень умудрился перенять характер своего папы и в придачу обзавелся определенной слабостью.       Прошу любить и жаловать самого младшего члена семьи Ким и сегодняшнего именинника.       Ким Тэхен!       Ровно восемнадцать лет назад за день до наступления Нового года на свет родился розовощекий омега, появление которого никто не ждал.       Да-да-да, вы все верно расслышали. Супруги Ким отчаянно хотели второго ребенка, но на протяжении всех девяти месяцев были свято уверены, что у них будет еще один альфочка. А все потому, что молодой врач УЗИ-кабинета, проводивший плановые осмотры, перепутал на мониторе важные признаки и с уверенностью заявил:       «Поздравляю, у вас будет альфа!»       Джисон, получив это известие, мысленно записал сына в боксерскую секцию и с гордостью рассказывал всем о своем наследнике.       Каково же было всеобщее потрясение, когда вместо альфочки они держали в руках крошечный голосистый сюрприз. Маленькое, хрупкое создание, которое до четырнадцати лет засыпало, обняв потрепанного плюшевого бегемота по имени Гоша, и панически боялось штор, потому что:       Пап, положи туда парочку своих эклеров. Наш домовой так и будет злым, недружелюбным и жить за шторой, пока с ним никто делиться не научится.       Домовой наелся и в итоге ушел, а вот страх темноты оставался с омегой почти до шестнадцати.       Но и эти факты, которые могли бы помочь нарисовать портрет парня, не самые главные.       Весь такой обескураживающе красивый в своих фиолетовых оригинальных тапках, которые даже не планировал снимать, он спускается по деревянной лестнице, уже предвкушая то, что непременно ждет его внизу.       — Хэппи бёзэдээээй ту юююю, хеппи бёзэдэй ту ююююю, хэппи бёзэдэй диар нааааша Буууусинка, хеппи бёрзэдэй теееебяяяя!!!       Это Вихен со своими не до конца развитыми вокальными данными и абсолютно не развитыми навыками инглиша… Можно сказать его инглиш на уровне «вэри вэри бэд». Он и строчки-то из известной всем песенки запомнил только потому что учить их начал за полгода до этого дня. Безумно ответственный человек и родитель.       Но все вышеперечисленное не мешает ему широко и ярко улыбаться, буквально отзеркаливая улыбку Тэхена, так и радостно переминающегося с ноги на ногу и подолгу рассматривающего своих близких.       Вот он, папа, стоит впереди всех, излучая исключительно солнечное настроение. Он успел принарядиться, надев, естественно, свою розовую блузу, которую, Тэхену кажется, откапывает в гардеробе каждое 30 декабря. Не потому что денег нет сменить ее на более свежую и модную, а просто… А Тэхен не в курсе почему, не интересовался. Папе нравится, и хорошо. В руках бережно держит торт, пока без свечек, Тэхен задувает их только вечером и в определенном часу. Но Вихен все равно проснулся в 4 утра и позаботился, чтобы любимый медовик был приготовлен к пробуждению именинника. Вон, след от муки до сих пор на левой щеке красуется.       Чуть позади с правого бока счастливо восклицает:       — С Днем рождения, сынок!             …отец. На нем белая рубашка, заправленная в черные классические брюки, которые были натянуты на тело двухчасовыми уговорами и несколькими подзатыльниками от Вихена, разумеется. Тэхен знает своего отца, поэтому осведомлен, что тому сейчас очень хотелось бы переодеться обратно в широкие спортивные штаны и домашнюю полосатую футболку, которую он меняет два раза в неделю на такую же полосатую футболку. Но у его сына сегодня праздник, а его муж тот еще дипломат без диплома, так что… Джисон не гордый, Джисон потерпит. Он преподносит Тэхену букет из пионов нежно-розового оттенка и тоже тянет уголки губ в яркой улыбке, пока на уголках глаз скапливаются морщины, ни капли не портя мужское лицо с волевыми чертами.       — Когда ты успел подстричься и побриться? — смеется Тэ, принимая цветы уже в свои руки.       Джисон не отвечает, лишь усмехается и состраивает слегка недовольное выражение, отступая назад и скашивая взгляд на мужа. Да. В 4 проснулся не только Вихен, Джисона без стыда скинули с кровати и раздали команды, которых он не смел ослушаться.       — Поздравляю, мелочь, — это Юнги. Вообще он сегодня в отличном расположении духа и, поверьте, сильно рад тому факту, что является не единственным ребенком в этой семье, но показывать всех чувств не будет. Просто не его это, не привык. Если только наедине и когда жизненно необходимо поднять малявке настроение, параллельно напомнив о себе и своем крепком плече.       Брат сегодня явно старался выглядеть презентабельно, хотя, вероятнее всего, папа и его достал многочасовой промывкой мозга, вот Юнги и сдался под натиском. Однако невооруженным глазом заметно, что пошло что-то не так. На альфе отвратительно помятый костюм, похожий на отцовский, только темно-синий, на рубашке ближе к воротнику пятно поржавевшего цвета, а левая штанина внизу заляпана зеленой краской. Так себе красавец мужчинка.       Тэхен, увидев брата, моментально сложил картину произошедшего. После того, как его серое вещество в черепной коробочке элегантно высосали через трубочку, он пошел в сарай за утюгом, потому что папа не нашел более подходящего места для хранения бытовой вещи, используемой чуть ли не каждый день, кроме как небольшого домика из досок и двери. Юнги, когда зашел внутрь, по-любому споткнулся о вечно открытое ведро краски, которое абсолютно никто не хочет закрывать и про которое все благополучно забывают. Испачкался, матернулся и, найдя то, зачем и притащился по жуткому морозу, пошел назад в дом. А там стал самостоятельно выглаживать свой костюм, ведь папа:       Я вам в рабы не нанимался! Сами! Все сами!       Ну вот рубашка и подгорела, а брюки и пиджак решил не трогать, лучше помятый, чем в дырках и следах собственной неумелости.       Короче, Юнги — это Юнги, и не стоит даже удивляться его слипшимся черным волосинам, в некоторых местах блестящих гелем, которым наверняка хотел сделать какую-никакую укладку, чтобы спасти хотя бы этим свой неудачный внешний вид. В итоге, не получилось, растрепал и даже смывать не стал.       — Пусть в этом году все твои селфи будут получаться с первого раза, иначе твой айдол с постеров начнет отворачиваться от стыда. И желаю не обмочить штаны, когда до твоего мозга дойдет, что мы тебе дарим, — Юнги коротко подмигивает и вручает слегка растерявшемуся омеге два билета на тот самый…к тому самому…       Кхм, кстати, пока у Тэхена откровенный сбой системы и предсказуемо застывший взгляд. Пока он заново учится моргать, дышать, думать и шевелить мышцами, мне нужно все-таки раскрыть его маленькую особенность, с которой остальные Кимы и все соседи уже давно смирились и больше не вздыхают измученно во время беседы с парнем.       На самом деле ничего не предвещало беды, пока в один прекрасный день у Тэхена не проявился весьма специфический синдром. Родители пребывали в легком (читай: жутком) смятении, брат находился на грани добровольного изгнания в монастырь, родственники качали головами с таким выражением лица, будто на их глазах кто-то разлил священный суп, а половина их скромного поселка начала пересекать улицу, завидев омегу, чей мир перевернулся верх тормашками, сузился до размеров экрана смартфона, а сам он превратился в то, что окружающие в сердцах называли ходячей антенной, настроенной на одну единственную частоту.       Не далеко от правды, между прочим, но люди любят драматизировать, конечно.       В общем, прогнозы «врачей»-самоучек (в лице семьи) были неутешительными, симптомы — настораживающими, а диагноз, вынесенный старшим братом после тщательного (пятиминутного) наблюдения, был ясен, страшен и зафиксирован в семейном чате навечно:       Чон Чонгук въелся в мозг и проявился в форме хронического идиопатического айдол-зависимого расстройства, — и бог его знает, откуда на тот момент шестнадцатилетний Юнги, который свято верил, что все болезни способен победить подорожник, знал и озвучил подобного рода слова. Но их произносил с такой серьезностью, что не поверить ему было трудновато. — Если проще: синдром навязчивой айдол-персоны. Лечению не поддается, можно лишь купировать симптомы регулярными дозами нового контента.       — А?.. — все, что может выжать из себя омега, в сотый раз за эти пару молчаливых минут пробегаясь глазами по содержимому на этих священных (он еще не до конца осознал) прямоугольных глянцевых листках.       99%       …       Загрузка завершена.       По пространству проносится пронзительный, душераздирающий визг, от которого у Джисона рефлекторно дергается глаз, а Вихен вздрагивает всем телом.       — ААААААААААААААА!!!!!!!!       Ой, похоже, теперь осознал…       — ЭТО…ЭТО ОН! К НЕМУ! — Тэхен начинает бешено метаться по гостиной, сжимая билеты в обеих руках, словно божественные реликвии. — Я УМРУ! Я ПРЯМО СЕЙЧАС УМРУ! ПАП, Я УМРУ! — он вцепляется в рукав Вихена и начинает трясти его с силой, которой никто не мог ожидать от такого хрупкого создания.       — Началось, — философски констатирует Юнги, закатывая глаза. — Надо было велик дарить. Дешевле бы вышло, и тише.       Но Тэхен уже не слышит. Он мечется между родителями и братом, пытаясь обнять всех одновременно и по отдельности, при этом непрерывно визжа, подпрыгивая и размахивая билетами. Слезы счастья ручьями текут по его розовеющим щекам.       — Я НЕ ВЕРЮ! КОНЦЕРТ! ЭТО ЖЕ ЕГО КОНЦЕРТ! МНЕ КОНЕЦ!       Ну, нам тут делать больше нечего, давайте лучше переместимся в другое местечко, подальше от этих оглушительных криков, истеричного смеха и всеобщей суматохи. И я все же вкратце объясню кто такой этот Чон Чонгук, дабы внести больше ясности.       Для не посвященных — это имя. Для таких, как Тэхен, — это имя божества. Все очень просто и уже более-менее понятно, но пока расплывчато.       Давайте чуть подробнее.       Чон Чонгук — альфа, 177 сантиметра в высоту, примерно 73 кг в ширину и девят… Ладно, не будем, слишком личное, еще возникнут вопросы откуда у меня эти данные. В общем, Чонгук — это не просто из ниоткуда взявшийся мужик с грудой мышц, волнистыми, цвета растопленного молочного шоколада, который он не особо жалует, волосами и черными, как самая непроглядная ночь, глазами. Он звезда мирового масштаба, чей неземной голос заставляет и плакать, и искренне улыбаться миллионы. Проще говоря, певец, танцор, айдол, лицо которого украшает собой афиши, обложки журналов и 80% свободных поверхностей в комнате не только нашего именинника, но и большинства подобных ему.       Если сейчас очень сильно удариться головой и получить временную амнезию, следовательно забыть про ту часть Чонгука, где он — птица высокого полета, которая успешно бьет все рекорды, месяцами удерживаясь на первых местах всех музыкальных площадках, то можно разглядеть обычного человека.       Симпатичного, безумно притягательного с угловатой линией челюсти, широкими бровями, прямым, аккуратным носом и на вид мягкими губами мужчину. Ему двадцать семь, он окончил школу и пару лет назад получил диплом о законченном высшем. Он считает чернильные рисунки на телах эстетикой, поэтому у него полностью забит левый рукав, чуть переходящий на грудь, есть татуировка за левым ухом и под лопаткой. Ему нравится пирсинг, так что да, у него проколоты уши, бровь, а в нижней губе иногда красуется серебряное колечко. Он интроверт, но издержки профессии не позволяют оставаться им долго.       Он патологический чистюля, способный стирать несколько раз на день, потратить полчаса на вытирание одной-единственной пылинки с глянцевой поверхности своего стола, но при этом его спортивная сумка после спортзала порой напоминает последствия небольшого торнадо.       Из предпочтений — рисование в тишине, бокс и силовые нагрузки, выжимающие из тела все соки, а из отдыха — пассивное времяпрепровождение на диване под сериал с чашкой чего-нибудь горячего, ну или крепкого, тут уж как настроение ляжет. Из друзей… Что ж, друзей у него не так много, но есть Пак Чимин, которого он с некоторой иронией, но неизменной теплотой считает своим лучшим, самым назойливым и незаменимым другом.       Именно с ним Чонгук сейчас и разговаривает по bluetooth-гарнитуре, медленно, но уверенно ведя свой внедорожник по заснеженной загородной трассе.       За окном разыгрывается настоящая метель. Солнце, едва видное сквозь плотную пелену снега, медленно уходит за горизонт, но его свет уже почти не пробивается сквозь белое марево. Дорога вьется едва различимой лентой, полностью укутанной в свежее, рыхлое покрывало, на котором следы от чужих шин появляются все реже и скоро совсем исчезают. За окном мелькает бесконечная вереница заснеженных елей, их ветви гнутся под тяжестью снежных шапок, а силуэты становятся все более размытыми в сплошной белой пелене.       С каждой минутой темнеет и снегопад усиливается. Фары, включившиеся автоматически, прорезают снежную мглу двумя короткими конусами, в которых бешено кружатся сотни золотых искр — снежинок, подхваченных ветром и создающих почти непроницаемую стену. Видимость сокращается до пары десятков метров, и мир за стеклом сужается до этого небольшого, освещенного пространства, за которым бушует слепая, белая стихия.       — Слушай, я знаю тебя как облупленного, и твое нежелание праздновать нг с нами продиктовано точно не твоей жутко пассивной стороной, — на том конце слышатся отголоски песни Killin' it Girl, звук омега убавил специально, но крутить трек третий десяток раз подряд ему никто не помешает.       — Чим, я за рулем, дай мне сначала доехать до Сеула, — Чонгуку вот на песню все равно так же, как и на Чимина, недовольно цокающего в динамик, альфе бы до дома добраться вовремя и без лишних проблем. — Метет пиздец, не лучший момент для психоанализа!       — Какой психоанализ?! — фыркает Чимин. — Я требую правды! Мы все будем вместе: ребята, вкусная еда, выпивка и дебильные, но должен признать, веселые игры Намджуна… А ты что? Опять уставишься в потолок своей пустой квартиры? Так не пойдет. В этом году я тебя не отпущу!       — Не хотел бы я тебя разочаровывать, но задницей чувствую, что придется делать остановку и искать ближайший отель или… — он кидает короткий взгляд в боковое окно, вспоминая, что вокруг кроме леса нет больше ни-че-го, — или избушку на курьих ножках, — звучит обреченно.       — Ааааа, я, кажется, догнал, это из-за Соена, — Чимин на своей волне, больше утверждает, чем спрашивает. — Влюбился все-таки.       По теплому салону вихрем проносится тяжелый, но резкий выдох. Чонгук чуть сгибается, продолжая держать руль прямо, чтобы получше убедиться, что он ни в кого и ни во что не врежется. Погода разбушевалась.       — Ни в кого я не влюбился, Соену давно пора понять, он не в моем вкусе.       — А кто в твоем? Милые нетронутые цветочки?       Белая мгла сгущается, превращаясь в непроглядную стену.       — Блять! Нихуя не вижу!       — Да куда ты заехал?! Там же вроде была прямая трасса.       — Тут интернет хуевый, навигатор еле работает, есть ощущение, что меня занесло в самую жопу!       Чонгук с раздражением тычет в экран смартфона, пытаясь вручную обновить карту. Приложение зависает, показывая желтый кружок загрузки. Он уже готов швырнуть телефон на пассажирское сиденье, как вдруг навигатор на панели оживает.       Через 150 метров поворот направо.       — Так что насчет нг? — не унимается Чимин, словно и не прерывался.       А вот Чонгук молчит.       100 метров.       — Чим, у меня есть…ммм…планы.       — Какие? Провести лайв, а потом открыть виски и побухивать в одиночку? Ты мне в прошлом году то же самое заливал, а в три часа ночи прислал фотку с Бамом.       50 метров.       — С Бамом было весело, — бормочет Чонгук, всматриваясь в белую пелену. — И он не грустил.       — Потому что он собака! У него своя жизнь! А у тебя? — тут омега внезапно замолкает, чем-то шуршит на фоне и в конце концов подает голос. — Ладно, не заводись, — кто еще заводился, огромный вопрос, но Чон тактично помалкивает. — Просто… подумай, хорошо? Мы все будем скучать.       Поверните направо.       И то ли усталость из-за отведенного концерта, съемок и долгой дороги, то ли незамолкающий Чимин, путающий мысли, болтовня которого не дает в полной мере сосредоточиться на дороге, но Чонгук следует голосу электронного помощника, которому, конечно, сейчас лучше не доверять. Сомнения не берут над альфой вверх, он плавно поворачивает руль, и машина послушно сворачивает на более узкую и не расчищенную дорогу.       Шины с приглушенным гулом продавливают рыхлую снежную целину, оставляя за собой два темных следа. Вихрь снежинок, взметнувшийся из-под колес, на мгновение скрывает все вокруг. И в этой белой кутерьме остается незамеченной одинокая табличка, накренившаяся набок:

❆ Унмён. 18 км прямо ❆

      — Вот скажи мне, — Юнги знатно объелся папиными салатами да фирменной уткой под каким-то суперсекретным соусом, пересел на диван, откинувшись на мягкую спинку и вытянув ноги, — хоть одно твое желание сбывалось после этого твоего праздничного обряда?       Да! Тэхен считает, что если зажечь свечи на торте и задуть их ровно в 20:23 (точное время его рождения), то все загаданные желания сбудутся. Может, не сразу, но определенно дойдут до магического офиса, где сидит гном-чародей, отвечающий за мечты каждого живущего на матушке земле.       — Не обряд, а маленькая традиция для души, — Тэхену не сложно, Тэхен может и тысячу раз повторять брату одно и то же. В конце концов альфа не виноват, что там, наверху, его обделили сверхважным органом. Папа учил не смеяться над калеками, а относиться уважительно и всегда помогать.       — Нет, это чистый шаманизм, — философски заключает Юнги. — Ты прямо сейчас будешь пытаться силой мысли и легких приманить к себе что-то эдакое. Повезло Чон Чонгуку, что он не в курсе, как часто его пытаются вызвать в дома с помощью задутых свечей. Представляешь, сидит он себе, пьет чай, и вдруг — раз! — и его по астралу выдергивает какой-нибудь Тэхен из Унмёна. Ужас.       — Юнги! — выходя из кухни с тем самым тортом, что еще утром держал в руках, поздравляя свою Бусинку, Вихен, услышав слова старшего сына, предупредительно на него смотрит.       — Знаешь, — отодвинув тарелку и приборы подальше от себя, чтобы папа смог поставить перед ним торт с уже зажженными восемнадцатью свечами, Тэхен лениво встречается взглядом отражающим его собственный. — В позапрошлом году я потратил свое желание на тебя. Загадал, чтобы ты съехал, оно сбылось, но вот незадача, — кривит лицо, словно его заставили съесть целый лайм, — ты постоянно возвращаешься.       — Вот еще одно подтверждение, что никаких гномов не существует и никто не будет исполнять твои чокнутые мечты по щелчку пальцев, — Юнги не обижается, Юнги известно, мелочь первый, кто пустит градом слезы, когда в очередной раз семье придется прощаться с ним на долгие полгода.       — Ты просто не веришь в чудеса.       — Мне двадцать, а не семь, и даже тогда мне уже было понятно, кто именно кладет подарки под нашу елку.       — Все, прекратите! Огрызаться будете позже, — строго, но не лишая тона мягкости, усмиряет детей Вихен. — Давай, Бусинка, — он пододвигает торт поближе, обнимает мужа, когда тот появляется, подойдя ближе, и глядит на омегу с теплой родительской улыбкой.       Комната, погрузившись в полумрак, освещается только дрожащим светом маленьких огоньков. Тэхен прикрывает глаза, и даже Юнги закрывает свой рот, не смея рушить момент, который для брата является безоговорочно волшебным.       Лицо омеги, озаренное пламенем, становится серьезным и сосредоточенным. Он соединяет ладони вместе, держа их на уровне груди, и делает глубокий вдох, готовясь задуть…       Мысли дорисовывают желанную картинку и Тэхен, набрав побольше воздуха в легкие, разом, одним сильным и точным выдохом задувает все свечи.       Восемнадцать огоньков дрогнули, отчаянно метнулись и погасли, уступив место тонким струйкам дыма, поплывшим в тишину помещения.       На одно мгновение воцаряется полная темнота и благоговейная тишина, будто мир затаил дыхание, принимая его желание.       ТУК-ТУК-ТУК.       Резкий, настойчивый стук в парадную дверь звучит как выстрел, разрывающий эту паузу.       Тэхен замирает, все еще с надутыми от усилия щеками, глаза широко распахивает от неожиданности. В носу щекочет сладкий запах гари от фитилей.       — Кто это в такой час? — удивленно бормочет Джисон, оглядываясь на часы.       — И в такую погоду? — добавляет Вихен, с тревогой глядя на заснеженное, почти белое окно.       Юнги медленно поднимает бровь, глядя на застывшего брата, чей силуэт едва угадывается в темноте.       — Ну что, именинник? — его голос звучит невероятно громко. — Твоего желания хватило только на то, чтобы к нам в метель кого-то занести, или ты там что-то посильнее загадал?       Из темноты доносится щелчок, и мягкий свет люстры озаряет гостиную, возвращая ее из царства таинства в реальность, где снова стучат — на этот раз еще настойчивее.       По странной неведомой причине в прихожую выходит вся семья Ким. Вроде хватило бы и одного человека, но любопытно стало внезапно всем.       Дверь распахивает Вихен. В проеме бушует стихия. Вихрь снега врывается в дом, заставляя всех рефлекторно поежиться от ледяного воздуха. На пороге, едва видный из-за снежной пелены, топчется высокий мужчина, весь запорошенный белым. Снег хлопьями лежит на его волосах и на плечах черной куртки. Из-за его спины в дом тянет морозом и запахом хвои.       Пальцы сами отпускают ручку, за секунду оглядев нежданного гостя, как в заторможенной съемке Вихен выпрямляется, непроизвольно раскрыв рот.       — Здравствуйте! — голос гостя, низкий и немного сбитый от холода, звучит неестественно громко в этой неловкой тишине. — Простите за беспокойство в такой час, я не местный, машина заглохла неподалеку, и связь вообще перестала ловить. Могу я воспользоваться вашим телефоном?       Кажется, кто-то икнул. Джисон ли это был или Тэхен — сейчас второстепенные детали, потому что сосулькой в темечко получили, видать, все присутствующие.       Чужих слов естественно никто не услышал, разве что только у Юнги что-то отложилось в памяти, но и он не может быть уверен в данную секунду за стопроцентную работоспособность зрительной и слуховой системы.       Тэхен… Тэхен прилип к полу. Глаза норовят выпасть из орбит, сердце стучит как сумасшедшее, выпрыгивая из груди. Его взгляд суматошно бегает по знакомой фигуре, которой любуется каждое утро, день, вечер и ночь. У себя в спальне. Смотря на плакаты, альбомы, фотокарточки и прочее, прочее, прочее… Он точно не спутает этого божественного человека ни с кем другим.       Пульс уже зашкаливает за двести.       Не отрывая глаз и совершенно не моргая, Тэхен тихонько обращается к брату:       — Юнги… — голос хрипит. — Ты рядом?       — Угу.       — Тогда… — он коротко облизывает пересохшие губы, — лови, — ноги подкашиваются, голова идет кругом, и он резко с характерным звуком идет ко дну, распластываясь на полу.       Вихен и Джисон моментально отмирают и оказываются рядом с омегой, пока Юнги медленно опускает взгляд на брата и дергает бровью, констатируя с невозмутимостью патологоанатома на дежурстве:       — Острый идиопатический экстаз. Клинический случай.       В дверном проеме, озябший до кончиков пальцев на ступнях, Чонгук замирает в полном недоумении, глядя на хаос, который он вызвал одним своим появлением.       Может все-таки лучше надо было продолжать искать отель?

✴✴✴✴✴

      Повсюду чистая синева, мягкие пушистые облака, а он парит в воздухе, подставляясь под лучи обжигающе теплого солнца. По телу разливается приятная нега, и улыбка так и рвется наружу, потому что совсем близко, прямо перед ним те самые шоколадные волны и две черные бездны, смотрящие с невероятной нежностью.       — Чонгук…       Их лица медленно тянутся друг к другу. Омега явственно чувствует чужое горячее дыхание на своих губах и зажмуривается, инстинктивно вытягивая их уточкой в ожидание главного и самого трепетного момента в своей жизни.       Еще сантиметр…       Ну же… Остался миллиметр… Чего же ты тянешь…       — Тэхен!       «Это совсем не его голос. Кто меня дергает?» — всплывает в мыслях, и он в недоумение смотрит на свои трясущиеся плечи.       — Тэхен, проснись! Тэхен! Приди в себя!       Реальность сшибает все замки его идиллии грубым и бесцеремонным образом. Волшебное видение дрожит и рассыпается, как дым от задутых свечей. Вместо божественной фигуры мужчины-мечты родной диван, мокрая тряпка на лбу и обеспокоенный родительский взгляд прямо в паре сантиметров.       — Боже, ты в порядке, — облегченно выдыхает Вихен, падая на стул, словно долгие часы стоял и теперь выдалось время присесть.       Сознание Тэхена, еще плывущее и спутанное, невольно пытается совместить два мира: тот, где он почти соприкоснулся с неприкосновенным, и этот, где вся семья ожидает его окончательного пробуждения.       Получается не очень.       Он бессознательно все еще вытягивает губы вперед, и этот незавершенный поцелуй упирается прямо в озабоченное лицо отца.       Наступает секунда неловкого молчания.       — Что, — раздается сзади невозмутимый голос Юнги, — уже и отцу предлагаешь свои губки-уточки? Агрессивная сегодня у тебя форма экстаза. С элементами легкой развращенности.       — Мне показалось… — Тэхен благополучно игнорирует язвительные шуточки старшего брата и резко затыкается, стоит божеству попасть в его поле зрения.       — Вишенка, ты как?       Честное слово, кто ж виноват, что помимо обаятельной внешности, несоответствующего ей характера омеге по наследству достанется умопомрачительный аромат сочной летней вишни. Такой вкусный и сладкий, что неуместно ласковое прозвище в адрес малознакомого человека машинально вылетает из рта альфы. Чонгук до сих пор ничего странного за собой не замечает, продолжая взволнованно смотреть в широко раскрытые голубые глаза.       Супруги Ким незаметно переглядываются, уж больно этот момент напомнил им их прошлое, когда Джисон, будучи студентом впервые неосознанно прозвал Вихена этим нежным «Вишенка».       А Тэхен как язык проглотил, лежит и ресницами хлопает. Может показаться, что он о чем-то задумался, но если сейчас залезть в его голову, то ничего кроме: «АААААААААААААААА» горящей красной лентой с огромными восклицательными знаками вы не увидите и не услышите.       — Вы уверены, что с ним все хорошо и доктор не требуется? — сведя брови к переносице, серьезно спрашивает Чонгук.       — О, поверь мне, ему точно не доктор нужен, — усмехается Юнги, отталкиваясь от стены, возле которой все это время держал волнение при себе и наблюдал за непривычно тихим братом. — Тем более в разыгравшуюся метель ни одна скорая до нас не доедет.       — Он у вас часто что ли в обмороки падает, а потом вот так странно смотрит в одну точку?       — Не, — отрицательно машет головой Юнги, остановившись возле Чонгука и хлопнув того по плечу, словно они давние друзья. — Но его обморок не что-то удивительно-непонятное. Просто обычная реакция на т…       — На духоту! — неожиданно выплывает на поверхность реальности омега, громко перебивая брата и резко меняя положение на сидячее. Влажное полотенце падает прямо на его колени. — Душно у нас тут, просто невозможно, я же просил кондиционер включить! — и жестикулирует яростно, позабыв, что на дворе не лето и обычный без излишков двухэтажный домик — не многоэтажка, утепленная со всех сторон.       — Душно? — недоумевает Вихен, поворачиваясь к мужу, Джисон лишь плечами пожимает, мол «не понимаю, о чем он».       — Душно, душно, — тараторит Тэхен, поднимается на ноги и нервозными движениями стряхивает с одежды невидимую грязь и следы собственного позора. — Вы извините, не хотел напугать. Меня, кстати, Тэхен зовут. А вас? — он наконец-то поднимает взгляд на гостя, делая при этом максимально невинное и слегка отстраненное лицо.       — Чонгук, — хмурится, слегка опешив.       — Ваше лицо… смутно кого-то напоминает, — вдохновенно врет Тэхен, глядя в стену за спиной альфы.       — Я корейский айдол.       — Ах, точно, Чон Чонгук. — Тэхен изображает легкое, снисходительное прозрение, будто вспомнил какую-то малозначительную деталь. — Простите, просто я не увлекаюсь подобным, да и музыку почти не слушаю. Вернее…вы же певец, да? Простите, не разбираюсь, чем там ваши эти айдолы занимаются.       Юнги, до сих пор наблюдающий за спектаклем одного актера погорелого театра с каменным лицом, не выдерживает и решительно направляется к брату. Не проронив и звука, он хватает Тэхена за плечо и усаживает его обратно на диван.       — Юнги, что ты… — пытается запротестовать омега, но брат уже приступает к «осмотру».       С комедийной важностью Юнги прикладывает ладонь ко лбу Тэхена, затем, прищуривается, беря его за запястье, якобы проверяя пульс.       — Хм-м, — он тянет звук, полный мнимой задумчивости. Большим и указательным пальцем раздвигает Тэхену веки, заглядывая в зрачки. — Открой рот, скажи «а-а-а».       — А-а-а… — беспомощно подчиняется Тэ.       Юнги заглядывает ему в горло, качает головой и наконец оборачивает с самым трагическим выражением лица, какое только может изобразить.       — Пап, боюсь, тут все серьезнее, чем мы думали. Ему срочно нужен доктор. Психиатр. Или экзорцист. На выбор.       — Да никто мне не нужен! — сопит сердитым тигренком и отпихивает брата.       — Тогда не неси ересь, иначе я реально подумаю, что ты сильно ударился башкой.       — Чонгук! — еще раз легонько толкнув брата, Тэхен восклицает, будто боится, что его перебьют, и поворачивается к альфе. — Чай будешь? Ничего что на ты? У нас остались пару салатов, этот бегемот, — указывает на Юнги, не кинув на него и взгляда, — не все съел. Еще есть торт. Медовик. Ты любишь медовик? Так ты не против перейти на ты? Я понимаю, ты старше, но было бы удобнее ммммм…мммм…мм…       — Все, — кивает Юнги, — можешь говорить, — он любезно обхватывает младшего и зажимает ему рот ладонью, перекрыв штормовой поток бессмыслицы, который успел залить Чонгука по макушку.       — Кхм, я… — Чонгук смотрит на всех этих людей и не поймет своих ощущений. Ему странно комфортно и страшно неловко находиться здесь, и ноги отчего-то не уносят прочь, а желание в очередной раз извиниться и объясниться становится лишь настойчивее. — Еще раз прошу прощения за свой внезапный визит, — склоняется в уважительном поклоне и вновь поднимает взгляд, устремляя тот на более старших хозяев. — Дело в том, что у меня были концерты в Пусане и назад домой я решил поехать своим ходом и не совсем привычной для меня дорогой. Навигатор начал дико глючить и в общем свернул я окончательно не в ту степь. А в трех километрах от вашего поселка, — большим пальцем показывает себе за спину и осознает всю нелепость ситуации, из-за чего немного нервно усмехается, — там машина и заглохла. Мне кажется, с двигателем какие-то проблемы, я не стал разбираться и, когда понял, что и связь пропала, пошел на поиски хоть чего-нибудь. Я стучался в несколько домов, но никто не открывал, поэтому, собственно, я здесь.       — Бож…мм… — это Юнги руку случайно ослабил, задумавшись. — Гхрррр, — а это Тэхен очень злится на него. — Мммм…грр…ммм, — ну прям очень.       — Помолчи еще чуток, — беззлобно говорит ему альфа и клюет в висок, услышав сердитый выдох.       — Не извиняйся, все в порядке, — Вихену вообще эти объяснения незачем, он все и с первого раза понял, и пока только думает, где разместить их гостя.       — Связь тут не очень радует, а в непогоду уж точно полностью пропадает, — поясняет Джисон. — Мы-то привыкли, знаем, но таким вот как ты неместным тяжеловато приходится. Пока за окном такая метель играть будет, вряд ли до кого-то из своих сможешь дозвониться, — совсем уж не утешительными новостями делится, Чонгуку взвыть хочется. Вот что ему теперь делать? — Если к ночи погода утихомирится, возможно, к утру связь наладится, — от этих слов как-то легче не становится.       Завтра? Утром?       — Так что мы тебе к сожалению, помочь не сможем, — подхватывает Вихен, в глазах полыхает легкий оттенок вины. — От нас тоже позвонить не получится, только если ходить по улице и пытаться словить хоть одну палочку на телефоне, — шутит, желая разбавить сложившуюся неприятную ситуацию.       Чонгуку, если честно, не до смеха. Может, у него и не было грандиозных планов на сегодняшний и завтрашний день, но он абсолютно так же не планировал застревать в глухой местности у совершенно незнакомых ему людей. Пусть даже эти люди милые, довольно гостеприимные и приветливые. Проблема от этого не исчезает и не становится хоть на грамм легче. Чонгуку больше по душе его новая квартира, в которую он только недавно переехал, домашний бар, о котором давно грезил, и мягкая кровать, на которой порой хочется проводить все свое свободное время.       Однако невнимательность и обстоятельства (читать как: сама судьба благоволила) занесли в небольшое поселение на окраине Тэджона, к людям, которые не набрасываются при первой же возможности с просьбами сфотографироваться и дать автограф. Можно было бы порадоваться, ведь Чонгук отчасти отвык от подобного уважительного отношения, но ему не до анализа, он в диком тупике.       — И что теперь делать? — глухо бормочет он себе под нос, проводя ладонью ото лба к затылку и крепко сжимая пальцами пряди на затылке, будто пытаясь этим жестом выдавить из мозга хоть какую-то здравую мысль.       Как ни странно, ее озвучивает Юнги:       — Ну, вариантов у тебя немного. Единственный я бы сказал. Оставайся тут.       Тэхена как ледяной водой из бочки, что летом стоит у них в огороде, окатывает. Щеки сдуваются, хмурая складка меж бровей моментально разглаживается, он застывает статуей и, кажется, не дышит.       — Тут? — Чонгук замирает, переспрашивая, после чего неуверенно переводит взгляд на положительно кивающих Кимов. — Это точно хорошая идея? В смысле… Завтра Новый год, у меня не было каких-то особенных планов, но они наверняка были у вас.       — Да какие планы, нафиг, так, чисто посидим в кругу семьи и разойдемся после курантов кто куда. Если не побоишься, останешься вот с этим сумасшедшим, — коротким жестом подбородка указывает на еще больше шокированного Тэхена. — Или возьму тебя с собой к другу в гости. В общем, как захочешь.       Юнги очень простой, Юнги до лампочки, кто перед ним, главное, чтобы разговорчивый, адекватный и внешне не смахивал на маньяка — все же у них тут двое хрупких созданий, которых нужно беречь. Чонгук вполне вписывается в его представления о нормальном человеке.       — Я точно не помешаю? — Чонгук не капризничает, ему правда очень и очень неудобно.       — Нет, что ты, — машет руками Вихен, всем видом показывая, что он только за.       — Юнги прав, — тон Джисона как всегда пропитан спокойствием и твердостью, — ты сейчас не сможешь кому-либо дозвониться, ночевать тебе негде, отелей уж прости, — усмехается, — поблизости не найдешь. Общественный транспорт редко ходит, в канун Нового года так вообще отсутствует. Удача это или насмешки судьбы, но тебе придется остаться здесь, если не хочешь окоченеть на улице.       — Завтра, если будет позволять погода, сгоняем к твоей тачке, посмотрю, че там, — добавляет Юнги. — Может, не все плохо. У нас есть местный механик, дед Сыхен, за две бутылки беленькой, сделает быстро и по красоте.       — Только ты не обижайся, у нас дом небольшой, положить тебя особо негде, — в голосе Вихена прослеживается сожаление, словно это не к нему, а он пришел в чей-то дом. — В гостиной диван маленький и не раскладывается, поэтому придется тесниться в одной из комнат.       — Да что вы, не переживайте так, мне все равно где спать. Спасибо огромное, что вообще на порог пустили.       — Ну вот и ладненько, — тепло улыбается Вихен и смотрит на мужа. — Где мы его положим? Может быть у Тэхена?       — Ссссс, айщ! — это ладонь Юнги нечестно пострадала, ее только что чуть не откусили. — С ума сошел? — альфа не выглядит злым, морщится, потирая руку. Не в своем стиле излишне драматизирует. — Ты хоть прививку от своего бешенства делал?       — В смысле у Тэхена?! — всплескивает руками омега, во все глаза пялясь на родителей. — Я омега, Чонгук альфа. Это…это как минимум неприлично! Вы подумали о нравственной стороне этой идеи?       — Боже, Бусинка, я не имел в виду поселить вас вдвоем. Ты мог освободить комнату для нашего гостя, а сам бы перебрался на время к Юнги. У него и комната просторнее.       — Какой Юнги?! Он тоже альфа! Как такое возможно??? Что люди скажут?!       Куда тебя несет, Ким Тэхен? Мда, ему безумно хочется треснуть себя по лбу, но раз уж он выбрал играть, значит нужно играть до конца. Это не его жизненная позиция, просто… Просто он переволновался!       — Пока ты не перешел на более оторопелые идиотские выдумки, напомню, мы до десяти лет в одной ванне купались.       — Ты замолкнешь?! — шипит на него Тэхен. — Это было давно и в детстве. И вообще, пап, пусть Чонгук ночует у Юнги, — омега нервно бегает глазами, судорожно подыскивая хоть что-нибудь еще убедительное. — У меня в спальне мыши скребутся! Вряд ли в квартирах Сеула такое есть, Чонгук с непривычки не уснет, да и…       — Да и интерьерчик доведет его до нервного тика, — посмеивается Юнги.       Чонгук вопросительно выгибает бровь.       — У Тэхена… своеобразный вкус, — поясняет альфа с деланно-сочувственным видом. — Так что тебе действительно лучше перебраться ко мне. Потому что на самом деле не мыши, а стены его спальни не дадут тебе уснуть.       — Ты сегодня помолчишь, бессовестный? — Тэхен бросает на брата свирепый, но совершенно незлобный взгляд, больше похожий на просьбу о пощаде.       — Не-а, — радостно растягивает Юнги, явно наслаждаясь ролью главного смутьяна. — Мне с тобой еще веселиться и веселиться.       — Вот и решили, — с легким вздохом подводит черту Вихен. — Чонгук, пойдем, я покажу тебе ванную и спальню. — И, обернувшись к мужу, добавляет: — Милый, принеси, пожалуйста, матрас и постельное в комнату Юнги.       Шаги постепенно удаляются, забирая шлейф законченного разговора. В гостиной остаются двое, облегченный выдох сталкивается с глубоким, любопытным вздохом. Юнги не успокоится и Тэхен это понимает по чужой ухмылке, как у кота, слизавшего сметану.       — Ну чего тебе? — не выдерживает омега, скинув руки вдоль тела и уставившись на брата.       — Герой всех твоих влажных снов ушел, можешь начинать объясняться, — Юнги скрещивает руки на груди и смотрит на омегу с преувеличенно-важным видом.       — Ты о чем?       — Реально память отшибло? — Юнги театрально качает головой, положив ладонь на сердце. — Тогда собирайся, — он быстро подходит к омеге, берет его за запястье и уже тянет к выходу, — пойдем к доктору Донсу. С таким, знаешь ли, шутки плохи: сначала обморок, потом амнезия… Прямо эпидемия какая-то.       Тэхен пыхтит, извивается, упираясь пятками в пол, вырывает руку и отпихивает брата в грудь.       — Че ты несешь? — Тэхен фыркает, но щеки его уже начинают розоветь.       — Что за спектакль, мелочь? — Юнги опускает голос и на шаг отступает, вставая ровно перед братом. — «Ой, а вы кто? Мне ваше лицо смутно кого-то напоминает».       Тэхен закатывает глаза и сдается, отведя взгляд в сторону с видом пойманного преступника.       — Я просто перенервничал.       — Мы заметили, — сухо соглашается Юнги. — Но между «перенервничал» и «отыграл сцену из плохой мыльной оперы» все же есть разница. В чем дело-то?       Тэхен ковыряет носком тапка стык между половицами, прежде чем выдавить:       — Вспомнил его недавний лайв. Он там говорил, что не хотел бы, чтобы его вторая половинка был его фанатом.       — А-а, — протягивает Юнги, и его лицо озаряется пониманием, смешанным с чистейшим развлечением. — То есть это уже не просто обожание. Когда это ты заделался в его женихи?       — Боже, да не в этом дело! — Тэхен отмахивается, упустив тот неловкий факт, что все его сны в последнее время заканчиваются именно белой фатой и маршем Мендельсона. — Просто… подумал, что ему будет некомфортно здесь находиться, если узнает, что я…       — Его бешеный фанат, — безжалостно заканчивает фразу Юнги.       — Фанат, — поправляет Тэхен, морщась.       — Бешеный, — настаивает брат. — Называй вещи своими именами. Твой плюшевый бегемот Гоша уже смотрит на тебя с осуждением.       — Боже, ты невыносимый, — вздыхает Тэхен, но в уголках его губ уже дрожит сдавленная улыбка. — Так… подыграешь мне?       — Хорошо.       — И… все? Так просто? — Тэхен недоверчиво пялится на него, ожидая подвоха.       — Да, — пожимает плечами Юнги. — Мне любопытно, чем твой цирк кончится. Чонгук может задержаться здесь и на неделю, если погода не уляжется. Так что интересно за тобой понаблюдать. И безумно жду финал этой истории, — довольно лыбится, демонстрируя ровный белоснежный ряд зубов.       Тэхен на секунду замирает, обдумывая этот ответ, а потом корчит такую гримасу — смесь ужаса, благодарности и полной обреченности, — что Юнги не может сдержать тихого смешка.       — Ладно, зритель, — цокает языком Тэхен, — помоги мне со столом разобраться. Бери тарелки.       — Как скажешь, актерище, — с поклоном парирует Юнги, уже протягивая руку к ближайшей тарелке. — Только чур, без второго акта с обмороком. Одной трагикомедии на вечер хватит.

✴✴✴✴✴

      Вечерняя рутина, отточенная годами до автоматизма — умывание специальной пенкой от дерматолога, демо-репетиция новой партии в душе, стирка, горсть винограда перед сном — сегодня рассыпалась, как карточный домик. Все пошло не по плану с самого дня, вернее, с того самого момента, когда его навигатор дал сбой.       Вместо привычных ритуалов был короткий, почти дежурный душ в чужой, пахнущей сосновым освежителем ванной. Вместо винограда — стакан ягодного компота, любезно предложенный мистером Кимом. Вместо двухчасового листания ТикТока — экспресс-экскурсия по временному убежищу от лютой погоды.       — Эй, — Чонгук кашляет, чтобы привлечь внимание. — Можешь одолжить зарядку для телефона? Моя в машине осталась.       — Держи, — не глядя, бросает Юнги шнур со стола. — Розетка возле кровати.       Спальня Юнги и правда просторнее двух других, если бывал в них и способен увидеть визуальную разницу. Но для Чонгука, привыкшего к иным просторам, она все равно кажется уютно-крошечной. Он оценивающим взглядом скользит по стенам, уставленным полками с книгами и коллекцией пыльных фигурок, — которые Юнги собирал, будучи еще школьником, — по старому, но крепкому деревянному столу у окна и широкой односпальной кровати. Теснота здесь не давящая, а какая-то домашняя, обжито-теплая. В ней нет ничего от стерильного блеска его обычного мира, и он неожиданно ловит себя на мысли, что этот скромный уют ему даже… приятен.       Юнги тем временем уже закончил с ноутбуком отца, по просьбе которого он устанавливал антивирусник, и плюхается на свежевыглаженную постель (все-таки ненормальная любовь папы к глажке всего подряд не всегда бессмысленна).       — Кстати, папа просил передать, твое полотенце коричневое, висит на втором крючке справа от раковины, — он зевает с протяжным звуком, не удосужившись прикрыть рот. А зачем? Все свои. — Только не перепутай… а, хотя бери, какое хочешь, — наполовину сонный взгляд гуляет по новенькому потолку — Джисон белил специально к приезду старшего. — Но лучше не бери то, которое лавандовое с дятлами, — и сколько бы Тэхен не доказывал с пеной у рта, что это вообще-то гуси, альфе хоть бы хны. Там определенно дятлы!       — Почему? — скорее ради вежливости интересуется Чонгук, продолжая гипнотизировать разблокированный экран айфона.       — Это полотенце малявки. Ну, то есть, Тэхена. Возьмешь, и точно придется вызывать докторов, — заметно усмехается Юнги.       Чонгук отвлекается, и пока на лице танцуют тени задумчивости, он устремляет взгляд на альфу.       — Честно говоря, за столько лет карьеры меня невозможно удивить обычными обмороками, но я правда не хотел, чтобы из-за меня кому-то сегодня стало плохо.       — Да не бери в голову, — отмахивает Юнги, держа ответный контакт с Чоном. — Никто не виноват, что у мелочи тараканчики заплясали от шока и все разом свалились без чувств. Так что не парься, с ним все окей.       — Он довольно милый, — без задней мысли озвучивает первое, что почему-то всплыло в голове, когда перед ним раскрыли дверь и он встретился взглядом с лазурно-голубым.       Чонгук не первый раз видит подобный цвет глаз у омег, но словно только младшему брату Юнги он идеально подходит. Если бы не обстоятельства, альфа уверен, это он бы упал в обморок от завораживающей красоты.       Голубоглазый златовласка из настоящей сказки…       Чонгук зажмуривается и коротко трясет головой, пытаясь снять внезапно накатившее наваждение.       Юнги подозрительно косится в его сторону, так и не сменив позу: ноги выпрямлены, скрещены в щиколотках, руки за головой.       — Дай ему месяц, и маленький демон покажет себя во всей красе, — должно было быть сказано зловещим тоном, в итоге получилось заговорщески и даже как-то интригующе, чего, собственно, Чонгук и не скрывает.       — Ты меня заинтриговал, — улыбается одним уголком губ. Он не знаком с омегой, чтобы точно утверждать, какой тот, однако тяжело представить очаровательное миниатюрное создание ходячим демоненком, испытывающим чужие нервы. Хотя, признаться честно, Чонгуку такое нравится, его тип.       Он снова встряхивает головой, наконец отрываясь от своего телефона и присаживаясь на застеленный матрас.       — Тебя кто-то важный ждет дома? — прервав тему, не без любопытства спрашивает Юнги. — Ты все эти часы не отходишь от него, — намекает на это благословение и проклятие ХXI века.       — Да нет, — опускает уголки губ и пожимает плечами, — я живу один, у меня никого нет, если ты об этом, — возможно. — С папой говорил сегодня перед отъездом, так что он не будет больше звонить. Дает мне отдохнуть, — объясняет, хоть Юнги и так все понял. — Единственный человек, который наверняка уже прислал под сотню сообщений и сделал по-любому десятки звонков — мой друг. Он, наверное, уже морги обзванивает, — альфа знает Чимина не хуже его самого. — Вот как только связь заработает, он сразу же наберет и будет орать минут сорок, рассказывая о том, какой я безмозглый кретин, никогда не слушаю его советов и попадаю в глубокую задницу.       Юнги морщит лоб и усмехается.       — Слушай, твой друг, кажется, та еще гроза. Не знаю, смог бы я с таким сдружиться, а вот мелочь… — снова возвращается к брату. — У них, явно, совпадает процент безумия.       Чонгук скептически фыркает, мысленно примеряя неуемную энергию Чимина к нежному, почти эфемерному образу младшего из Кимов.       — Твой брат выглядит… Ну, он же хрупкий. Чимин же — это стихийное бедствие на двух ногах, хотя не могу отрицать, он очень заботливый.       — А мелочь — это притаившееся землетрясение под розовым покрывалом, — парирует Юнги, и в его голосе неожиданно проскальзывает что-то вроде гордости. — Не дай его внешности себя обмануть. Он умный, чертовски упрямый, когда дело касается принципов, и, хоть это прозвучит странно, у него стальные нервы. Ну, кроме сегодняшнего инцидента, это не в счет. А еще он смешной, преданный и умеет печь горелые эклеры, от которых папа плачет от счастья.       Чонгук поднимает бровь, изучая альфу.       — Было похоже больше на рекламу, пока ты не сказал про эклеры, — издает короткий смешок. — А почему ты его мелочью зовешь? Не такая уж у вас огромная пропасть в возрасте.       — Не знаю, — жмет правым плечом, — так с детства повелось, да и… — он вдруг замолкает, бросая прищуренный взгляд на дверь.       — И?.. — Чонгук недоуменно смотрит на альфу, не понимая этой внезапной паузы, и тоже поворачивается, проследив чужое направление.       — Вот знаешь, — лениво тянет Юнги, неторопливо потягиваясь, — каким бы может быть классным мой брат ни был, у него есть несколько дебильных особенностей, — на последних словах специально повышает голос, в край вводит Чонгука в ступор.       Юнги прикладывает палец к губам, якобы прося помолчать и бесшумно встает, делая такие же тихие шаги к выходу, и — одним резким движением — распахивает дверь.       Раздается грохот, и на пороге, прямо у ног альфы, в живописной и нелепой позе, лежит Тэхен. В одной руке у него зажат пустой стакан, прижатый к груди, словно он пытался изобразить безмятежного сомнамбулу. Его глаза, широко раскрытые от ужаса разоблачения, смотрят прямо на брата, который, к слову, вот вообще не удивлен.       Юнги облокачивается плечом о косяк и устало глядит сверху вниз.       — Готов поставить свой байк на то, что папа сотню раз учил тебя в детстве простому правилу: подслушивать чужие разговоры плохо.       Тэхен кряхтит, фырчит, вставая на ноги, и, сменившись в лице, язвительно выдает:       — Ты настолько не доверяешь папиному воспитанию, что ставишь на кон всего лишь ржавую железяку?       — Я купил его всего два месяца назад, — невозмутимо парирует Юнги.       — Тогда сочувствую, — Тэхен прикладывает ладонь к сердцу, изображая преувеличенную, театральную скорбь. — Правильно и рационально распределять свой бюджет ты так и не научился за время, прожитое вдали от родителей.       Юнги лишь хмыкает, не поддаваясь на провокацию. Его любовь к байкам — это целиком и полностью «заслуга» его сеульского знакомого, который в середине первого курса впихнул ему в голову романтику асфальта, скорости и свободы. Денег, конечно, особо не было, но Юнги подрабатывал, где мог — от раздачи флаеров до помощи на складе, — и сумел-таки накопить на не самый новый, не самый мощный, но свой мотоцикл.       На нем он пока толком и не ездил, но любит эту железную махину как ребенка — протирает, возится с ней и слушает, как тот самый знакомый читает ему лекции о «душе настоящего байкера».       Тэхен всей этой любви не понимает. За его брошенными дерзкими фразочками по поводу «железяки» на две трети скрывается беспокойство — глупое, иррациональное, но вечно сидящее где-то под ложечкой. Он знает, как Юнги возится с байком, и в его голове рисуются самые дурацкие сценарии: скользкая дорога, ночная трасса, невнимательный водитель… И этот идиот на своем байке посреди всего этого. Нет, лучше бы он на велике катался. Или на метро.       — Так что ты тут забыл? — задает более насущный вопрос альфа, сложив руки на груди, прикрытой обычной ничем не примечательной футболкой. — Неужто перепутал кухню с моей комнатой, — усмехается зараза, подбородком кивая на пустой стакан в руках.       — До окончания моего дня рождения еще целых три с половиной часа, — как бы между прочим напоминает Тэхен, отзеркаливая позу брата.       — О, поверь, свой настоящий сарказм я ооооочень сдерживаю, — и ухмылочка такая, вызывает жгучее желание ущипнуть. У Тэхена ладони чешутся.       — Все в порядке? — раздается хрипловатый голос из глубин комнаты.       Тэхен тут же встрепенулся, забывает о брате и, топчась на месте, поднимается на носочки. Стакан прижимает к груди, словно нечто ценное, а большими глазами-олененками, в которых зажигаются миллионы сияющих звездочек, судорожно пытается увидеть бесценный источник звука.       Следует тяжелый вздох.       — Да, все окей, соседа нашего выпроваживаю, — взгляд вновь перемещается на неспокойного Тэхена. — Иди спать.       — Юнги, ну пожалуйста, — омега кидает десятки невинных коротких взглядов на брата, выпятив нижнюю губу. — Я совсем не могу спать, зная, что за стенкой он.       — Кто он? Бог? — дергает бровью.       Тэхен в ответ активно кивает головой.       Следует еще один тяжелый вздох.       — Значит так, — альфа буквально насильно забирает несчастный стакан и несильно толкает младшего назад, закрывая дверь, чтобы тот наконец удостоил своим полным вниманием. — Маленьким омегам не следует по ночам шариться в комнатах альф, даже если один из них кровный родственник. Поэтому, — он мягко обхватывает чужие плечи и разворачивает спиной к себе, — ты сейчас же топаешь к себе, берешь подушку-Чонгука, забираешься в постель, закрываешь глазки, во всю представляя как вы за ручку мило шагаете к загсу, и сладко засыпаешь, пуская слюни, — закончив с детальной инструкцией, Юнги легонько, но ощутимо задает брату направление, подтолкнув.       — Но… — Тэхен растерянно оборачивается через плечо.       — Никаких но! Вали давай, завтра достанешь его своими вопросами, а щас марш в кровать!       На удивление споров не возникает, слушаются, хоть и не очень охотно и с кислым выражением лица, но заходят в свою комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь.       Следует очередной тяжелый вздох.       Юнги заходит обратно к себе, проходит мимо Чонгука, который снова мучает телефон — видимо, от скуки — и бросает не злобное, но ворчливое:       — Не хочешь нанять меня на работу? Я отлично справлюсь с твоими фанатами, буду отгонять, не позволив им нарушить твое пространство.       Чонгук поднимает голову и весело усмехается, мельком взглянув на дверь.       Легкие с первых минут забились сладким ароматом вишни, и сидеть здесь теперь становится в разы труднее…

✴✴✴✴✴

      Вот только не нужно осуждений. Тэхен в курсе, что это как минимум странно — заявляться с подушкой в руках в спальню брата глубокой ночью и, проигнорировав чужой храп, расположиться на матрасе, нарушив все возможные личные границы человека. Тэхен не дурак, не надо крутить пальцем у виска и думать, что он и вовсе забыл про уважение. Он хоть едва ли способен контролировать свою возбужденную фанатскую сторону, все равно не дойдет до низких поступков по типу фоток исподтишка, касаний и чего-то более за гранью нормального.       Да, он согласен, что и сейчас, поджав ноги и усевшись на пятки, ведет себя не совсем-то адекватно, рассматривая в полутьме очертания самого красивого лица на свете. Но ему простительно, по крайней мере, он так решил. На него реально напала бессонница, и уже не радует ни один плакат на стенах собственной спальни, ведь тут, совсем рядом, живой Чон Чонгук, с которым можно… поговорить.       Тэхен сам от себя не ожидал, однако ему действительно хочется только поговорить и не более. А то, что он не может дождаться утра и пришел посреди ночи, пока альфа спит, так это не его вина. Банальное потрясение.       К вам вот часто наведываются в дом знаменитости? Так еще и ваши кумиры?       Нет? Тогда ничего не говорите, вы не поймете того, что творится внутри простого омеги, который слишком долго мечтал об этой встрече.       — Если планируешь убийство звезды в моей комнате, имей в виду, я и палец об палец не ударю, сам будешь разбираться с телом, а после с правоохранительными органами, — Юнги бурчит сонным голосом куда-то в локоть, лежа на животе, подложив левую руку под голову; один глаз полуоткрыт, направлен в спину омеги.       На самом деле за этим цирком альфа наблюдает уже около десяти минут, с того момента, как Тэхен чихнул, позабыв снизить громкость.       — Цыц! — во взгляде недовольство всколыхивает. — Не мешай!       — Чему?       — Созерцанию прекрасного! — и отворачивается, сразу же спотыкаясь о две черные бездны.       Упс…       Юнги неразборчиво бурчит, полностью исчезая под одеялом. Тэхен неловко улыбается, кажется, краснея от чужого пристального изучения. Чонгук же молчит, не отводя взгляда, и словно даже спит с открытыми глазами, потому что ресницы не совершают никаких трепыханий.       Картина маслом, ситуация непонятная, затянувшаяся пауза нервно раздражающая.       — Мне не спится, — вырывается первое, что приходит на ум.       — И ты решил… — взгляд скользит по чужой подушке, медленно возвращаясь к голубому океану, — заняться чем-то поинтереснее?.. Например, задушить меня.       У Тэхена меж бровей залегает хмурая складка, он сильнее обнимает свою подушечку и забавно выпятив губы, заявляет:       — Ты провел с Юнги какие-то несколько часов наедине и уже успел подцепить его вирусную тупость.       — Что? — невольный смешок вырывается наружу, пока он не замечает, как любуется очаровательно хмурым личиком.       — Настоятельно рекомендую тебе сократить ваше общение с моим братом, иначе подобные дебильные шуточки станут частью твоей жизни. А оно тебе надо?       — Вообще я не шутил. Ты видел себя со стороны? Я не сплю уже давно, и было полное ощущение, что меня хотят кокнуть.       Возмущению Тэхена нет предела. Он выпускает подушку из своих тисков, заваливаясь набок, но успевает упереться о вовремя выставленную руку, и пыхтит как паровоз, не находясь быстро с ответом. Потому что… Ну потому что!       — Я пришел, чтобы поболтать с тобой!       — Тебя же не интересует музыка и айдолы, — с хитрым прищуром смотрит на парня.       — Не интересует! — чересчур эмоционально выпаливает Тэхен, резко поднимается на ноги и так же внезапно опускается обратно. Чонгук за ним не успевает. — С чего ты взял, что я пришел к тебе как к айдолу? Мне просто хочется поговорить с новым человеком! — почти правда. — У нас в Унмёне все друг друга знают, а ты свеженький, еще не опознанный.       Че несет, сам слегка в шоке. Но опять же, ему простительно, он никогда не умел врать, а тут вроде как приходится, и эта ложь во благо долбит по его и так не совсем стойкой нервной системе. У него в принципе ломается фильтр, через который проходят все слова перед тем, как выпасть изо рта, когда он эмоционирует или много нервничает. Редко осознает, что тараторит, уверен, что всякую несусветную чушь, так как главное в такие моменты — чтобы от него поскорее отстали, ну или хотя бы забыли предыдущую тему разговора.       Вот и Чонгук немного забывается под словесной лавиной. Хотя, возможно, это еще и потому, что он начинает отчетливо замечать истинную натуру омеги, о которой рассказывал Юнги.       Чонгуку отчего-то нравится, Чонгуку весело, и он с трудом подавляет рвущийся смех, но не успевает проконтролировать усмешку.       — И как часто из-за бессонницы ты приходишь в три часа ночи к незнакомым людям, чтобы просто поболтать с ними? — приподнявшись чуть повыше и сменив положение на сидячее, альфа склоняет голову набок, как ребенок, заинтересованный в ответе.       — Не так уж и часто! — то есть никогда. — Мне просто не спится! Тебе что, тяжело поговорить со мной? — а выпучивает глаза, словно Чонгук ему наобещал золотых гор, но свалил в закат, не сдержав ни одного своего слова.       — Нет, — беззвучно посмеивается альфа, — я только думал, что утро предназначено для общения, а не ночь. Но если тебе так хочется, давай в качестве исключения перевернем устоявшуюся норму.       Чонгук тепло улыбается, а Тэхен лишь сейчас замечает замученный и уставший вид альфы. Он вспоминает о концертах в Пусане и чертыхается, смачно шлепая себя по лбу.       — Прости, тебе ведь отдохнуть хочется, — секунда, и перед Чонгуком омега, который от духоты свалился на пол. Нежный, хрупкий. Ангельский. — Мне теперь неудобно, извини.       — Я привык, — тихий голос альфы останавливает омегу, засобиравшегося подняться и покинуть комнату. — У меня много работы, и не всегда удается полноценно поспать, не переживай, ничего не случится, если мы немного поговорим.       Здесь отсутствует какая-либо логика и объяснения. У Чонгука их нет. Не сказать, что альфа не общительный или замкнутый человек, да и стеснительность оставил в далеком прошлом. Но учитывая большое окружение, постоянное взаимодействие с фанатами, он не часто горит желанием вот так сесть и инициировать диалог. Ему это не свойственно, он предпочитает тишину и покой, когда можно молчать и заряжать свою внутреннюю батарейку.       Сейчас же… Черт знает, сейчас просто хочется. Тянет. Какая разница, откуда взялся этот порыв, если он уже на пороге?       Тэхен усаживается поудобнее, свернувшись в позу лотоса и подсунув подушку под себя. Так мягче.       Он ненадолго задумывается, глядя куда-то в сторону спящего брата, а потом переводит взгляд, серьезный, без присущего детского блеска, на комод, что размещен напротив.       — Я всегда считал, что знаменитости… ну, очень везучие люди. Не потому что родились с золотой ложкой или все пришло по щелчку, — он торопливо поправляется, видя, как у Чонгука шевельнулась бровь. — Нет. Просто… Добившись высот, вы теперь, кажется, имеете если не все, то многое. И главное — свободу. Нет проблем с деньгами, а значит, нет и этих вечных пут на шее. Ты не подумай, — Тэхен снова машет руками, — я не зациклен на них. Но иногда смотрю, как родители последнее отсчитывают, лишь бы хватило на наше с братом образование… Меня аж трясет.       Голос под конец стихает, и на лицо на секунду ложится взрослая, не по годам усталая грусть. Чонгук не успевает сформировать вопрос, как уже в следующее мгновение Тэхен встряхивает головой, и на губы возвращается бодрая полуулыбка.       — А еще вас знают и любят. Вы точно не исчезнете бесследно. О вас будут помнить. Это же… здорово.       Чонгук слушает, не перебивая, прислонив одну руку к груди и уперев локоть второй в нее, указательным пальцем водит по линии подбородка. Он не отводит внимательного взгляда, умудряясь рассмотреть мелкие детали — несколько маленьких родинок, украшающих щеку, кончик носа и участок под левым нижним веком, и небольшой шрам, в виде пореза на краю переносицы, — на безоговорочно красивом лице. Если долго наблюдать, выбросив все проблемы из головы, то можно ненароком пропасть в божественном искусстве, созданном двумя людьми.       — Здорово, — тихо повторяет альфа, осознав, что Тэхен уже давно закончил свою мысль, неловко поглядывая на него. — Ты почти все верно сказал. Деньги дают один вид свободы — не думать о завтрашнем дне. А большая слава… она рождает уверенность, что после тебя точно останутся тяжело стирающиеся следы, — в его голосе нет ни капли сарказма, а в глазах не читается осуждения, только спокойное и понимание высказанному мнению. — Но, Тэхен… За каждый такой плюс приходится платить. И чем выше ты поднимаешься, тем цена становится… изощреннее.       Он делает паузу, глядя, как омега замирает, впитывая каждое слово.       — Свобода? Я не могу, как ты, пойти в ближайший парк, чтобы просто посидеть на лавочке. Не могу спокойно зайти в обычный магазин за раменом, не скрыв свое лицо под слоями ткани. Для вечерней пробежки мне приходится время от времени менять полюбившиеся локации, потому что некоторые люди считают вполне нормальным, случайно встретив меня, сделать фото, словно я ничего не замечаю, и выложить ее в сеть, тем самым выдав мое местоположение. Моя свобода, вишенка, — он шумно вздыхает, — заканчивается там, где начинается чужое внимание. А оно… оно стало частью воздуха, которым я дышу. Даже сейчас, здесь, в этой комнате, часть меня все еще сканирует незашторенное окно на предмет вспышек. Это рефлекс. И его уже не отключить.       Чонгук говорит это без жалости, просто констатируя факт, как инженер объясняет устройство машины. В его словах — неподъемный груз десяти лет в индустрии, где личное — это роскошь.       — А помнить… — он тихо усмехается, но в звуке нет веселья. — Будут помнить не Чонгука. Будут помнить образ, сшитый стилистами, продюсерами и бескрайними фанатскими фантазиями. Иногда я и сам смотрю на того парня с экрана и думаю: «И кто это?» Он идеален. Отменное тело, заразительный смех… У него нет плохих дней, глупых мыслей и права на усталость. А у меня — есть. Чтобы у айдола Чонгука были те самые накаченные мышцы, которые все так грезят потрогать, я должен просыпаться и идти в тренажерку, подолгу там занимаясь. Чтобы отогнать чужие печали через экраны смартфонов или со сцены, я должен уметь абстрагироваться от собственных проблем, вытолкнуть любые терзания и найти вокруг себя хоть одну причину, которая поднимет мне настроение. Чтобы айдол Чон Чонгук продолжал радовать и исцелять миллионы людей в мире, я должен чем-то жертвовать.       Айдол Чон Чонгук до сих пор существует только потому, что он все еще находит в этой профессии то, что перевешивает ее тяжесть.       Чонгук любит своих преданных фанатов, он благодарен им за шанс делать то, что ему действительно нравится.       За возможность петь. За эти песни, которые рождаются где-то в глубине души, превращаясь в строчки, в мелодии, в целые альбомы. Он благодарен за титул частички чего-то большего, что спасает людей. Действительно спасает — уводя от безысходности, размывая границы моральной боли светом знакомого припева.       Но бешеная популярность и статус молодого, талантливого певца методично день за днем стирает истинные черты обычного мужчины, оставляя от него лишь глянцевый силуэт, удобный для всеобщего обожания.       И Чонгуку, если уж быть до конца честным, нужно не так уж много. Просто капля понимания и щепотка уважения — не к айдолу с миллионной аудиторией, а к личности, что прячется за ним. Чтобы по ту сторону объективов, за пределами вспышек камер и восторженных криков, у него оставалось хоть немного места. Его, заслуженного, личного мира.       Тэхен сидит, не шелохнувшись. Его голубые глаза, такие огромные и ясные, смотрят на Чонгука не с обожанием фаната, а с постепенно растущим пониманием. И чем-то еще… Сопереживанием? В его взгляде нет жалости, которую Чонгук ненавидит. Есть осознание. Как будто он наконец-то увидел не блестящую упаковку, а потрепанные углы коробки под ней.       — Значит, ты как… заложник, — тихо говорит Тэхен, и в его голосе сквозит столько чувств одновременно, поэтому он дрожит, пытаясь ухватить суть, — самого себя. Самого успешного себя.       Эта формулировка настолько точная и неожиданная, что Чонгук затаивает дыхание, и только через минуту осторожно и не спеша выдыхает теплый воздух.       Никто никогда, не считая родителей и близкого друга, который, к слову, тоже крутится в этой же среде, не видел эту щель между человеком и образом так четко. В груди альфы что-то сжимается — не больно, а странно-остро. Как лед, который начинает таять там, где, казалось, уже никогда не будет тепла.       — Да, — выдыхает он, и это признание звучит как облегчение. — Заложник. И иногда кажется, что срок — пожизненный.       Тэхен медленно кивает. Он больше не улыбается. Смотрит на Чонгука — на темные круги под глазами, которые замечает только сейчас, на едва уловимую усталость в уголках губ, на то, как он сутулится, сидя на матрасе, — и видит не своего горячо-обожаемого кумира, а просто альфу. Утомленного, сонного, взлохмаченного живого человека, которому в кайф сидеть в растянутой дешевой одежде и разговаривать всего навсего с одним омегой, не пытающимся нарушить границы (кхм, забудем о том, что было около получаса назад).       Они на самом деле оба в этот момент чувствуют что-то новое.       Тэхен не испытывает фанатского интереса, когда хочется наброситься на шею, без разрешения заобнимать и расцеловать, в обязательном порядке выпросив автограф и несколько селфи. Он вдруг улавливает умиротворенный ореховый аромат, видит привлекательного мужчину и смущенно краснеет, покусывая губу.       Он умудрился припереться сюда в своей пижаме со слонятами… Боже! Ну и позорище!       Чонгук считает этот домашний образ до жути милым и забавным. Тэхену идут подобные вещи, так же как и небрежно раскиданные волосы, обрамляющие контур его лица. Чонгук чувствует, как этот хрупкий с виду омега проникает сквозь все его бронированные слои без единого выстрела. И альфа, против всех принципов, не желает это прекращать. Хочется, чтобы Тэхен смотрел дальше, не отворачивался.       Что это с ними? Неужто романтика ночи так влияет на них?       — Страшновато, — вдруг тихо говорит Тэхен.       — Иногда, — честно соглашается альфа. И рвется добавить, глядя ему прямо в глаза: — Но не прямо сейчас.       Тишина, повисшая между ними, не дискомфортная. Она густая и теплая, как парное молоко, наполняющая пространство между ними чем-то до крайности родным. В ней нет нужды в словах — только в этом взаимном, чуть смущенном изучении. Наверное, так и выглядит магия — когда два человека внезапно понимают, что видят друг друга насквозь, и вместо паники чувствуют странное спокойствие. Где-то за окном завывает вьюга, а в этой комнате тихо и безопасно.       Разрушает момент резкий, комичный звук. Юнги, повернувшись на бок, судорожно втягивает в себя воздух, издавая протяжное, хриплое «хррр-хр-хр-пффф», и снова погружается в безмятежное дыхание.       Чонгук вздрагивает, словно очнувшись от транса, и промаргивается. Ему нужно вернуть разговор в нейтральное, бытовое русло, иначе он рискует зайти куда-то слишком далеко.       — А ты чем занимаешься? — спрашивает он, и его голос снова становится обычным, хоть и хрипловато мягким. — Учишься где-то?       Тэхен аж встрепенулся, моргнув пару раз.       — Да, на первом курсе, — кивает. — Поступил в универ в соседнем городке от нашей деревни. На повара… — он неловко мнется. — Но, честно сказать, из меня повар как из Юнги — танцовщик. У меня есть мечта, вернее… я очень надеюсь осуществить ее весной следующего года.       — Поделишься? — Чонгук сгибает ноги в коленях и наклоняется чуть ближе, подпирая щеку кулаком.       — Хочу переехать в Сеул к брату и попробовать поступить на бюджет на ветеринара.       — Ого, — Чонгук приподнимает бровь, искренне заинтересовавшись. — Ты любишь животных?       — Очень! — искорки вспыхивают в голубых глазах омеги. Он даже подпрыгивает, воодушевляясь. — В детстве таскал в дом всех собак и кошек, каких находил. Папа не сильно ругался, а отец… отец только бурчал, — Тэхен фыркает. — У него аллергия на шерсть.       — Не повезло, — в уголке рта дрогнула улыбка. — У меня, кстати, тоже есть собака.       У Тэхена от переполняющих эмоций из-за поднятой темы чуть не вырывается: «Я знаю!» Он даже прикусывает язык, ощущая на нем солоноватый привкус крови, и быстро, почти захлебываясь, поправляется:       — Серьезно?! Как его зовут? Какая порода?       Омега знает о Баме практически все, вплоть до того, сколько раз на день он ест. Тэхен следит за страничкой в инстаграме, созданной Чонгуком специально для своего питомца, и каждый эфир альфы слушает с особенной внимательностью, не пропуская ни единой информации о Баме.       И все равно ему интересно послушать снова, даже если ничего нового Чонгук ему не расскажет.       Но развить тему не позволяет хрипловатый, недовольный голос из-под одеяла.       — Слушайте, я невероятно рад, что вы нашли общий язык и решили сыграть в ночные душевные посиделки. Но будьте людьми. Свалите на кухню.       Юнги не выглядывает, лишь выставляет руку и небрежно машет ею в сторону двери, как будто отгоняя надоедливых мух.       Чонгук и Тэхен переглядываются. В глазах альфы мелькает беззвучная усмешка, а Тэхен, закатив глаза, привычно вздыхает.       Без лишних слов, будто сговорившись, они поднимаются. Чонгук на ходу накидывает на плечи брошенную на стуле кофту, а Тэхен подобрав свою подушку и прижав ее к груди как щит, тоже тащится на выход, ощущая как по венам течет некое предвкушение от явного продолжения их разговора.

✴✴✴✴✴

      Тэхен категорически не согласен просыпаться. И вообще проклинает себя за вчерашнее опрометчивое решение поставить — ЗАЧЕМ?! — будильник. Убийственно звонкая мелодия чуть не отправила его, бедного, на тот свет, а яркие лучи зимнего солнца, которому приспичило вылезти именно сегодня, сговорившись, к херам ослепило, стоило резко открыть глаза.       Это он еще молчит про то, как в раздраженном состоянии подорвался с постели и грациозно грохнулся на пол, неудачно поскользнувшись на тапочках.       На тех самых, в которых сейчас шаркает до кухни, не выдержав сильную жажду воды, словно беспросветно пил всю ночь.       Тэхен это утро не забудет никогда.       — Доброе утро, семья, — поднимает руку в приветственном жесте, но ни на кого не смотрит, проходя мимо, установив точную цель.       Раковина, верхний шкафчик, кружка с нарисованным хомяком и бутыль прохладной водички.       — А день у тебя, видимо, начнется в часов шесть вечера, да? — Юнги, не спеша доедая свой обед, не без удовольствия наблюдает за маленьким медвежонком, вышедшим из своей мини спячки.       На часах 13:46.       — Бусинка, ты чего такой помятый? — раздается голос Вихена, сливающийся с тихим, но четким стуком вилки о тарелку. Рядом Джисон, помешивая ложечкой чай в своей огромной кружке, лишь приподнимает глаза на сына, не выпуская дымящийся напиток из рук.       — Скорее, ты почему как с похмелья? Кто тебя спаивал вчера?       Вы удивитесь, Юнги обычно не любит много разговаривать, предпочитает быть слушателем и наблюдателем, считая, что это у него лучше всего получается делать. В чем-то он прав, но его рот редко может замолчать, если поблизости находится младший брат, с которым он просто обожает перебрасываться всякими язвительными фразочками, никогда не несущими злого смысла. Это весело — раздражать его.       Чонгук сидит, откинувшись на спинку стула в чужом утепленном черном костюме, который сидит на нем чуть свободновато, но греет исправно. Одна нога закинута на колено другой. Он доедает суп, наваристый, с дымком, приготовленный мистером Кимом, и выдерживает прищуренный взгляд Юнги с вопросительно вздернутой бровью.       Чонгук лишь усмехается, отвечая немой усмешкой на немой вопрос. Да, они с Тэхеном просидели почти до рассвета. Они не пили ничего крепче пяти кружек разного чая, который Тэхен то и дело подносил с кухни, и… говорили. Обо всем на свете, перескакивая со школьных времен на философские темы, с теплых воспоминаний на абсурдные теории. И самое странное — Чонгук говорил. Без оглядки на последствия он открывался с пугающей легкостью, и это не вызывало у него привычной настороженности, а лишь тихое, глубинное удивление.       — Не выспался, — утолив первую волну жажды, омега наливает себе второй стакан, так и не удосужившись повернуться.       Чонгук его отлично понимает. Он встал еще раньше из-за трезвонившего телефона и, честное слово, охренел от жизни. Чимин орал так, словно на землю летела комета, а он не успел спрятаться в бункере и теперь стоял посреди поля, во все глаза глядя, как та приближается к нему. Пришлось выслушать тираду нелестных слов, успокоить и попросить приехать за ним завтра к обеду.       Потом Чонгук ужаснулся от своего вида в зеркале, перезвонил папе, который, оказывается, все же звонил ему вчера, наконец привел себя в какую-никакую норму и спустился вниз для обсуждения дальнейших планов.       Альфа уехал бы сегодня, но возникла куча причин, почему он этого не смог бы сделать.       Во-первых, Юнги, который четко дал понять, что не позволит. Во-вторых, неизвестность с машиной. В-третьих, не хотелось нагружать Чимина и кого бы то ни было в канун Нового года. В-четвертых, Тэхен…       Что Тэхен?       К слову, Тэхен его до сих пор не замечает…       — Че ж ты делал всю ночь? — немедленно следует провокационный вопрос от брата.       — Вызывал демонов, которые закрыли бы тебе уже твой рот, — бурчит Тэхен безо всякого зла, но с полной искренней убежденностью в необходимости этого магического действа. — И хочу еще часа два поваляться. Не мешать.       — Можешь не два, а все три, — спокойно, с легкой усмешкой в голосе вступает Джисон. — Погода прояснилась, мы с Юнги и Чонгуком пойдем к его машине, думаю, это займет прилично времени. Так что поспи еще. Потом вернемся и будем помогать нашему папе накрывать новогодний стол.       Точно, 31 декабря же сегодня… Стоп… Что?       ЧОНГУК?!       Остатки сна моментально испаряются в воздухе и по мере осознания смысла сказанного отцом, глаза омеги в ужасе раскрываются все больше и больше. Его щеки раздуваются от не проглоченной воды, он делает рваный вдох и медленно разворачивается. В этот же самый момент Чонгук, закончив с супом, поднимается со стула с пустой тарелкой в руке и направляется к раковине — прямо навстречу ошеломленному омеге.       Они сталкиваются взглядами, оставаясь на расстоянии двух шагов, и Тэхена накрывает сокрушительной волной.       Перед глазами проносятся картинки: взъерошенные волосы, торчащие в стороны, не почищенные зубы, неумытое лицо, след от подушки на щеке, который он заметил мельком в своем зеркале, красные веки, помятая пижама и плюшевый розовый халат, мало чем помогающий в этот миг полного позора.       КАК ОН ВЫГЛЯДИТ ПЕРЕД АЛЬФОЙ???       Омега не успевает опомниться. Шок, ужас и стыд сплетаются в тугой узел где-то под ложечкой и вырываются наружу самым непосредственным образом. Тэхен непроизвольно, с силой сжимает челюсти, и вода, которую он так и не проглотил, вырывается из его приоткрытых губ стремительным, дугообразным фонтанчиком с характерным, влажным звуком «ПФФРРРХСС!».       Струя, кристально чистая и совершенно невинная минуту назад, летит прямиком на Чонгука, который рефлекторно прикрывает глаза, так и не сдвинувшись с места.       На секунду кажется, что из-за воцарившейся изумленной тишины можно услышать, как дед Борам из соседнего дома топчется возле почтового ящика. Тиканье настенных часов и бешено колотящееся сердце омеги так и, вовсе наверное, оглушают присутствующих.       Тэхен, припечатанный к полу, держит пустую кружку, с лицом, на котором читается немой крик, а по его подбородку катится предательская капля воды.       Не издав больше ни звука, Тэхен швыряет кружку в раковину с таким звоном, что все вздрагивают, и, резко развернувшись на пятках, бросается вон из кухни.       Все молчат, провожая его взглядами до самого поворота. Слышно только, как он влетает на лестницу и дальше — грохот быстрых шагов наверху, затем глухой удар захлопнувшейся двери.       — Гений, — говорит Юнги, наконец переводя взгляд с пустого дверного проема на Чонгука. — Надеюсь, твои страховые покрывают ущерб от гидроудара, нанесенного местной достопримечательностью.

✴✴✴✴✴

      Кто-нибудь может объяснить, почему люди не просыпаются сразу свеженькими, красивенькими, с идеальной укладкой и голливудской улыбкой, будто их только что достали из хрустальной упаковки?       Почему нельзя разлепить глаза и моментально почувствовать себя бодрым энерджайзером, независимо от того, в котором часу ты эти самые глаза наконец сомкнул?       Мир ломится от изобретений! Умные колонки, роботы-пылесосы, а как омегам не позориться перед симпатичными альфами, которые им ну просто очень сильно (да боже мой! Просто безумно!) понравились — об этом наука до сих пор скромно молчит! Прорывов ноль. Позор современной цивилизации.       Вот и приходится Тэхену, жертве недальновидности матушки-природы и ленивых ученых, теперь сгорать со стыда. Обреченно стонать в подушку, проклиная свою дурную башку и бестолковые инстинкты. И в припадке бессилия дрыгать ногами, выбивая из матраса неведомые ответы на вопрос «За что?!».       Только нашелся альфа, который в душу запал, к самому сердечку молодому подобрался… так на тебе! Бац! И Тэхен выкатывает на сцену свой коронный номер: «Утренний Помидор в Тапках-Кроликах». Супер-пупер-шикардос. Просто аплодисменты.       Нет, Тэхен в курсе, что уродливым не вышел. Но это же нормально — хотеть предстать перед человеком, от присутствия которого дыхание перехватывает, а сердце выбивает бразильскую самбу, в образе если не принца, то хотя бы вменяемого представителя рода человеческого! А не в виде… этого вот всего.       Подождите… Чего?!       Оказывается, собственный провал забывается с потрясающей скоростью, когда в голову, словно шальная пуля, влетает куда более важная мысль. Тэхен резко подскакивает, как ошпаренный, и замирает в сидячей позе, уставившись широкими глазами в стену, на которой нет ничего интереснее пары мелких трещин в штукатурке.       Да, давайте обсудим кое-что поинтереснее.       Ким Тэхен, в какой такой конкретный момент ты вдруг… осознал, что влюбился?       …Что за бред? Какая любовь? Он просто восхищается талантливым артистом! Просто… Боже, он опять краснеет.       Да быть такого не может!       — Вернее, может, конечно, — мысли непроизвольно звучат сдавленным шепотом. — Я знаю, что такое симпатия. Знаю, как она влияет на меня. Мне и раньше нравились парни, с парочкой я даже встречался. Ну как встречался… С одним в кино несколько раз ходил и наконец овладел навыками вполне себе поцелуя. Со вторым отношения были посерьезнее, мы даже дошли до ужасно нелепого, но секса! — он резко вскакивает с кровати, словно его ударило током от собственных признаний, и в растерянности оглядывает комнату. Его взгляд скользит по плакатам, по десяткам идеальных, отретушированных лиц одного и того же человека, который сейчас, наверное, вытирает его воду со своего худи где-то внизу. С глухим стоном Тэхен снова падает на матрас, уткнувшись лицом в прохладную наволочку, и его шепот звучит уже отчаянно: — Но они все же не были Чон Чонгуками!!!       Они были милыми, приятными и очень обходительными молодыми людьми, несмотря на еще тогда школьный подростковый возраст. Тэхен не подпускал к себе идиотов с крохотными извилинами, если ему кто-то и нравился, то это всегда были хорошие альфы, после которых внутри ничего не кровоточило и не умирало.       Может, потому что его чувства еще ни разу не переходили на стадию любви? Он читал, что когда человек чертовски любит другого, то долго и мучительно страдает после расставания с ним. Тэхен не припомнит, чтобы изводился по ком-нибудь, не помнит душевных терзаний или желания вернуть все на круги своя.       Да, скорее всего, он горел симпатией, но не влюбленностью…       Чонгук же… Чувства к нему, полыхающие внутри, сильно отличаются от того, о чем уже знает Тэхен. Он не может объяснить, чем именно, просто уверен.       Этот мужчина терпеть не может звук собственного голоса на утренних записях, он долго преодолевал страх и сковывающее стеснение перед публичными выступлениями. Альфа считает лучшим днем в своей жизни не первую победу на премии, а случайную поездку на рыбалку с отцом пять лет назад, когда они весь день молчали и просто смотрели на воду.       Тэхен не то чтобы влюбчивый. Именно по этой причине мысль о том, что он мог заразиться этим чувством за одну ночь, кажется абсурдной. Но разве поддаются логике чувства? Кто-нибудь вообще может вспомнить вот прям конкретный момент, секунду, когда человек перед вами внезапно стал… всем?       Возможно, сердечко затрепетало, когда Чонгук рассмеялся над его глупой историей про домового, и смех его оказался не идеальным, бархатным тембром с эфиров, а срывающимся, немного хриплым и по-настоящему искренним? Или когда альфа, говоря не о музыке, а о боксе, которым полюбил заниматься в последнее время, жестикулировал так яростно, что чуть не опрокинул чашку, и на его щеке появилась ямочка, которой нет ни на одном фото? А может, все рухнуло еще раньше — в тот миг в дверном проеме, когда уставший, заснеженный альфа выглядел не богом с обложки, а просто потерявшимся парнем, и Тэхену на короткий миг дико захотелось не сфотографироваться с ним, а дать ему чаю и теплый плед?       Он без понятия. Не может найти ту самую точку невозврата. Он только знает, что сейчас плакаты на стенах кажутся ему плоскими и безжизненными, а в памяти поселился образ живого человека — с усталыми глазами, мягкой улыбкой и каплями воды на лице и одежде.       И от этого осознания хочется либо снова закричать в подушку, либо… Спуститься вниз и сделать что-то нелепое. Например, извиниться. Или предложить постирать это худи. Или просто посмотреть на него еще раз, уже без паники. Просто посмотреть.       С глухим, мученическим стоном, в котором смешиваются отчаяние, смущение и полная капитуляция перед несправедливостью мироздания, Тэхен снова валится лицом в подушку, словно пытаясь в ней задохнуться и найти ответы одновременно.       — Нет, — бубнит он в пух и перья. — Не может быть. Не могло случиться. Это просто шок. Это побочный эффект от встречи с кумиром. Адреналин. Или я сошел с ума. Да, определенно сошел с ума.       Но даже сквозь слой пуха он чувствует, как щеки горят, а где-то глубоко внутри, вопреки всем доводам разума, тихо и нагло щекочет внутренности что-то теплое и безнадежно радостное.

✴✴✴✴✴

      На кухню и в гостиную лучше не совать нос — там бушует настоящий предпраздничный кипиш.       — Куда ты так крупно режешь? Это укроп, мельче! — в который раз Вихен повторяется за эти несчастные пять минут одному Богу известно.       В ответ снова доносится тяжелый вздох, Джисон думал, что орудовать ножом не так уж и сложно, но, видимо, не тогда, когда дело касается зелени. Куда еще мельче-то?!       — Юнги! Мы не свиньи, нарезай колбасу тоньше! — старший сын благоразумно (надо же!) помалкивает, как никогда желая, чтобы в их глуши появилась хоть одна доставка из ресторана. Он готов все деньги выложить, лишь бы не маяться этой херней!       — Ты бы мог сам все приготовить… — по обыкновению говорит Джисон, а увидев медленный поворот головы и взгляд, не имеющий ни одного подходящего описания понижает громкость голоса и осторожно поясняет: — Я имел в виду, тебе бы не пришлось тратить на нас нервы, и ты бы в спокойствие закончил все приготовления.       — Видишь этот половник? — омега поднимает кухонный предмет, собираясь рассказать любимому мужу, когда и как он планирует им воспользоваться, но краем глаза случайно замечает…       — Чонгук! — Джисон облегченно выдыхает через рот и возобновляет пытки над укропом, на всякий случай отодвинувшись от мужа на пару шагов в сторону. — Спасибо за помощь, Чонгук, — тут же, не переводя дыхания, тон Вихена меняется, становясь медовым и почтительным. Вот только его взгляд остается острым, изучающим, как у сомелье, оценивающего цвет вина, — бесстрастно скользит по аккуратно перемешанному салату в миске, а затем указывает на большую салатницу в форме лебедя на другом конце стола. — Но салат, милый, нужно переложить в вооон ту формочку. Для эстетики, понимаешь? Чтобы смотрелся достойно.       Чонгук, застигнутый врасплох этим внезапным переходом от оглушительного распорядительства к сладкой, но не терпящей возражений просьбе, лишь молча кивает. Он берет миску и несет ее к указанной салатнице, стараясь не уронить ни крошки «Оливье». Взгляд Вихена, словно луч лазера, следует за ним до самого места назначения, после чего удовлетворенно отворачивается, благополучно забывая о муже и переключаясь на следующую проблему.       За окном, предсказуемо для всего Унмёна под ночь, разыгралась тихая, величественная метель. Не та яростная вьюга, что занесла сюда знаменитую личность Кореи, а скорее ленивое, обильное падение крупных, пушистых хлопьев. Они медленно и беззвучно кружатся в темноте, окутывая мир за стеклом мягким, искрящимся в свете фонарей саваном. Эта картина — бесконечное, умиротворенное падение снега — такая же часть местного праздника, как запах мандаринов и ожидание боя курантов. Она создает ощущение уединения, будто весь дом закутан в белый, шерстяной кокон, отрезанный от суеты, полный только своего внутреннего тепла и света.       По воздуху плывут густые и сытные ароматы запеченной свинины, пряного глинтвейна и салатов, поедание которых растянется на добрые две недели. Из гостиной доносится приятная музыка, едва пробивающаяся сквозь кухонный гомон, но добавляющая фону уюта и домашнего комфорта.       Тэхен в этой кухонной круговерти выбрал себе роль тихого островка спокойствия и практической пользы. Он держится подальше от зоны боевых действий вокруг плиты и разделочных досок, сосредоточенно расставляя на огромном столе праздничный сервиз. Каждую тарелку он ставит с математической точностью, как учил папа, каждый бокал поворачивает правильной стороной к стулу. Это медитативное, простое действие — сейчас его щит от общего хаоса и от слишком пристальных взглядов одного конкретного гостя, чье присутствие он чувствует кожей, даже стоя к нему спиной. В тишине своего маленького ритуала он ловит краем уха низкий смешок Чонгука в ответ на остроумную реплику Юнги и чувствует, как по спине пробегают предательские мурашки.       Ну это надо же было так вляпаться!       А Чонгук как специально не прекращает молчаливых попыток крохотных взаимодействий с омегой.       Сначала это случайное прикосновение. Альфа проходит мимо, чтобы положить приборы на скатерть, и слегка касается чужого плеча. Совсем чуть-чуть, едва ощутимо, без какой-либо задней мысли. Вот только у омеги внутри все сжимается в комок дикого напряжения и странного предвкушения. По всему телу будто пробегается разряд, Тэхен замирает, будто его ударили током, и даже не оборачивается, так и не увидев, как уголок губ альфы дрогнул.       Потом чуть не хватает сердечный приступ, когда омега решает протереть бокалы и не находит белую тряпичную салфетку, в ту же секунду протянутую Чонгуком.       Очень хочется спросить, когда альфа успевает и своими обязанностями заниматься, и за ним приглядывать?       Но вопрос испаряется сам собой, стоит их пальцам встретиться. На этот раз трепетное касание уже не случайное. Чонгук смотрит прямо в голубые океаны, и в его темных безднах мелькает что-то… оценивающее? Заинтересованное? Черт, Тэхен так и не может понять. Он просто мямлит «спасибо» и чуть не роняет бокал.       Но главное испытание, Тэхен считает, на проверку активности его сердца, случается перед тем, как все рассаживаются за накрытый стол.       Большое спасибо, па-па!!!       — Ой, гирлянда! — вдруг восклицает Вихен, хлопая себя по лбу. — Я же забыл новую гирлянду на елку повесить! Тэхен-а, ты самый аккуратный. И Чонгук, будь добр, помоги, ты высокий. Повесьте, пожалуйста, ее.       Он сует обомлевшему сыну в руки коробку с тонкой светящейся нитью. И от одной мысли, что придется стоять рядом с Чонгуком, а тем более — координировать с ним действия, кружится голова.       Да что же это такое???       Они подходят к елке. Тэхен, с плохо скрываемыми эмоциями, встает на невысокий стул, чтобы дотянуться до верхних веток. Чонгук размещается сзади, держа другой конец гирлянды.       — Левее, — говорит альфа, его голос звучит прямо за спиной, низко и спокойно. — Еще чуть-чуть в сторону, — снова слышится снизу.       Тэхен вытягивает в струнку, кончиками пальцев цепляя ветку… И в этот самый момент по всем законам подлости (читать как: судьбы) стул предательски качается.       Все происходит в одно мгновение. Омега теряет равновесие, в панике цепляя пару шаров и падает прямо в сильные, уверенные руки, которые мгновенно обхватывают за талию и под коленями, прижимая к себе.       На секунду воцаряется тишина, кажется, даже ничьих больше голосов не слышно. Всё замолчало, пока омега, широко раскрыв глаза от шока, смотрит прямо перед собой, видя только пуговицы на черной рубашке. Потом медленно, очень медленно поднимает взгляд, спотыкаясь о чужой: сосредоточенный, глубокий. И это заставляет сердце совершить пару кульбитов, а глаза невольно опускаются на губы, которые раскрываются в хрипловатом вопросе:       — Все в порядке?       Тэхен в состоянии только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова. Тяжело это сделать, когда руки все еще крепко держат, и омега чувствует каждый палец сквозь тонкую ткань нежно-голубой блузки.       — Будь аккуратнее, — и эта ласковая улыбка вызывает неконтролируемую дрожь, которую вряд ли можно не ощутить. ❆ ❆ ❆       — Разве обычно не одно желание пишется? — с хмурой задумчивостью Чонгук крутит в ладони два маленьких прямоугольных листочка, принесенных Тэхеном несколько минут назад.       До Нового Года остаются считанные минуты.       — У нормальных людей да, — кивает Юнги, он уже заполнил один листик своим неровным почерком. — У нас же есть Тэхен, поэтому все как не у всех.       Чонгук заинтересованно вздергивает бровью, поворачиваясь к омеге, который против собственной логики расположился рядом с альфой.       — У Бусинки своя традиция, — вместо сына объясняет Вихен. Он тоже пишет свои пожелания, немного отодвинув тарелку с несъеденными бутербродами. — Он считает, что нужно загадывать два желания. Один листок кладем в вазочку и открываем только тогда, когда желание сбудется. А второй съедаем, запивая шампанским.       — Съедаем… в смысле, пепел? — переспрашивает Чонгук, в его голосе сквозит легким недоумением.       — Нет, — качает головой Вихен, не отрываясь от своего листочка. — Буквально съедаем бумажку целиком. И запиваем ее.       Чонгук замирает. Его взгляд медленно, с нарастающим недоверием скользит по лицам всех присутствующих. Он смотрит на Джисона, который деловито сворачивает свой листок в трубочку. На Вихена, который пишет с сосредоточенностью министра, подписывающего указ. На Тэхена, который, высунув кончик языка, старательно выводит что-то на своем листочке, полный священного трепета. И, наконец, его взгляд останавливается на Юнги. В глазах альфы — немой, полный солидарности вопрос: «Вы это серьезно?»       Юнги, встретив этот взгляд, тяжко вздыхает.       — Не смотри на меня так, будто я главный по сумасшедшим домам, — говорит он, раздраженно потирая переносицу. — Ты сам оказался здесь. Я тоже не в восторге от этой гастрономической херни, но таковы правила игры. Он, — Юнги указывает большим пальцем на Тэхена, не глядя на того, — свято верит, что если листок поджечь, то желание сгорит вместе с ним и никогда не сбудется. Мы его попросту сотрем с лица вселенной. А вот если проглотить… Ну, там, пищеварение, магия, все такое. Мы не биологи, мы не спорим. Мы просто жрем эту бумагу каждый божий год, чтобы потом наш Бусинка не доставал нас целыми месяцами, что мы не послушали его, прервали ритуал и обрекли себя на год неудач. Так что давай, складывай свой листок помельче, чтобы не подавиться. Добро пожаловать в культ.       Чонгук молча слушает этот монолог, и на его лице постепенно сменяются выражения: от шока через неверие к философскому принятию абсурда. Он смотрит на свой листок, на бокал с шампанским, потом снова на Тэхена, который, закончив писать, сияет как новогодняя гирлянда. Что ж, ладно…       На экране телевизора начинается обратный отсчет. Напряжение в комнате достигает пика. Все поднимают свои свернутые в плотные комочки бумажные капсулы.       Десять… девять…       Чонгук неуверенно кладет свой листок себе в рот. На вкус — просто бумага. Довольно противно.       …три… два… один!       — С НОВЫМ ГОДОООООООМ!       Раздается всеобщий радостный крик, звон бокалов. Чонгук видит, как все четверо Кимов, как по команде, синхронно отправляют в рот свои бумажки, делают большие глотки шампанского и с преувеличенно серьезными или страдальческими лицами глотают.       Их взгляды, особенно Тэхена, устремляются на Чонгука, неуверенно зачем-то жующего листок. Голубые глаза горят такой настойчивой мольбой, что сопротивляться бесполезно. Чонгук стоит с надутыми щеками, чувствуя себя абсолютным идиотом.       — Запивай! — шепчет ему Тэхен, приближаясь совсем близко. Омега касается ножки чужого бокала и чуть надавливает, вынуждая сделать несколько подряд глотков. — Быстрее! Иначе не сбудется!       Под этим натиском, под всеобщими ожидающими взглядами, Чонгук сдается. Он закрывает глаза и с силой проглатывает мокрый комок бумаги. На секунду ему кажется, что он сейчас задохнется или его вырвет, но все быстро проходит.       Он открывает глаза, откашливается и видит перед собой то, ради чего хочется съесть еще с десяток таких бумажек. Сияющее лицо Тэхена.       — Молодец! — радостно говорит омега, и его улыбка в этот момент кажется Чонгуку дороже всех аплодисментов на самых больших стадионах. — Теперь точно все сбудется.       Чонгук только кивает, чувствуя, как в груди разливается странное, теплое и совершенно необъяснимое чувство, которое явно сильнее, чем шампанское и точно не имеет ничего общего со съеденной бумагой.       Ну это надо же было так вляпаться! ❆ ❆ ❆       Спустя полчаса уютного хаоса: безобидных хлопушек, смеха и очередных звонов пяти бокалов, когда Юнги все же засобирался к Хосоку, а Кимы решили сходить в гости к соседям, Тэхен вдруг восклицает:       — Знаете что? — его глаза блестят от праздника и, возможно, немного от шампанского. — Давайте сделаем общее фото на мой полароид! На память!       — Отличная идея, Бусинка! — поддерживает Вихен, тут же потащив Джисона и Юнги к елке.       — Полароид? — переспрашивает Чонгук. — А где он?       — В моей комнате, на тумбочке! — бодро выпаливает Тэхен, увлеченный моментом. — Принесешь, пожалуйста?       — Конечно, — Чонгук легко кивает и направляется к лестнице, растворяясь в полумраке коридора.       Полторы минуты. Столько понадобилось Тэхену, чтобы осознать свою огромнейшую ошибку.       Улыбка медленно сползает с лица, мозг с ужасающей ясностью вопит:       ТОЛЬКО НЕ КОМНАТА!       — Ой… — вырывается тихое, несчастное.       Через секунду он срывается с места, как ошпаренный, забыв обо всех и обо всем. Пролетает мимо удивленных родителей и брата, влетает на лестницу, почти споткнувшись на верхней ступеньке, и — замирает.       Чонгук как раз выходит из его комнаты. Дверь распахнута настежь. Альфа стоит на пороге, в руках — полароид. Его лицо сложно прочитать, оно непроницаемое — ни шока, ни осуждения, ни насмешки. Просто спокойная, немного задумчивая маска. Он смотрит прямо на Тэхена, который застывает в двух шагах, запыхавшийся, с глазами, полными чистого, немого ужаса.       Омега машинально кидает взгляд за спину Чонгука, в святая святых, где на стенах и полках одно и то же лицо, которое он видит сейчас перед собой. Тэхен чувствует, как земля уходит из-под ног.       Чонгук же медленно протягивает ему камеру.       — Я бы и сам смог донести, — говорит негромко, добродушно усмехаясь. — Вот, держи.       Тэхен молча, словно во сне, берет полароид. Его пальцы трясутся. Он поднимает взгляд на Чонгука, ища в его темных глазах хоть какую-то подсказку. Отвращение? Сожаление? Снисхождение?       Но там по-прежнему ничего. Только глубокая, непроницаемая серьезность.       Они стоят так еще несколько томительных секунд в тяжелом, насыщенном молчании, нарушаемом лишь далекими звуками снизу.       — У тебя красивая комната, — и больше не проронив ни слова, обходит остолбеневшего Тэхена и спускается вниз, его шаги постепенно затихают.       Тэхен остается один перед открытой дверью своей спальни. Тупо пялится на полароид в своей руке, пару раз глупо хлопает ресницами и наконец швыряет тот на ближайший комод.       В голове вакуум, а в груди — сумасшедшая пульсация и стремительно накатывающаяся паника.       «Почему он ничего не сказал? А что теперь мне говорить? Извиниться? Объясниться? Что делать-то???»       Не думая, повинуясь слепому импульсу, омега бежит за Чонгуком. Не разбирая дороги, будто он теряет последнюю надежду, мчится через гостиную (проскочив мимо вопросительных взглядов семьи) и выбегает на открытую террасу в одних белых носках и без верхней одежды, рвано выдыхает порцию холодного воздуха, прикрывая глаза.       Что было в голове у Тэхена, когда он со всех ног бежал сюда? Думал, что Чонгук резко испарится, напоследок обиженно хлопнув дверью?       Но нет, вот же он, накинул на себя куртку, надел чьи-то шлепки и, упираясь локтями о деревянный борт ограждения, задирает голову, смотря в самую черноту.       Шаги затихают, Тэхена пробирает дрожь, и ему кажется, не от дикого мороза. Он набирает в легкие побольше воздуха и, не отрывая взгляда от чужого затылка, честно признается:       — Я наизусть знаю каждую твою песню. Каждую строчку, каждый нюанс, каждый вдох перед самым сложным переходом и каждый срыв в финальном припеве. Клипы, интервью, концерты, многочисленные шоу — я пересмотрел все. И не один раз. И не два… Черт, — он резко выдыхает, опуская голову, — да таких разов было тысячи. Мне было это нужно. Необходимо. Важно.       Он делает паузу, пытаясь собрать слова в адекватную кучу, чтобы не звучать нелепо.       — Это началось с «Euphoria». Я смотрел на тебя на маленьком экране чужого телефона и чувствовал, будто кто-то выбил из меня воздух. Ты не просто танцевал и пел. Ты… излучал. Излучал такую чистую, невероятную веру в то, что где-то есть свет, даже если вокруг тебя сгущается тьма.       Он не пытается сказать, что его когда-то окутала сильная депрессия, из которой он не мог выбраться. Нет, все не так, скорее, ему хочется донести немножко иное, но похожее по смыслу… Боже… Как же сложно. Наверное, поэтому он замолкает на долгие секунды, собираясь с мыслями.       — Ты, наверное, об этом часто думаешь, но, возможно, не до конца осознаешь, кто ты такой и какое влияние имеешь над людьми, — спина Чонгука перед ним неподвижна, только шлейф дыхания тает в чернильной мгле. Альфа его очень внимательно слушает. — Берешь свой микрофон, выходишь на сцену или на студию — и просто делаешь свою работу. Но для многих, для очень многих, — выделяет интонацией, — это нечто большее. Ты лечишь, Чонгук. Ты исцеляешь одной своей улыбкой, — Тэхен сам неуместно для ситуации тепло улыбается, вспоминая согревающие мягкие улыбки альфы, подаренные за эти сутки ему, Тэхену. — Ты улучшаешь настроение после окончания тяжелых дней, меняешь чьи-то мысли, спасаешь от самого страшного. В твоей власти менять целые вселенные, дать веру в завтрашний день. Да, это колоссальная ответственность, возложенная на твои плечи, но только представь, скольких людей ты оставил в этом мире, скольким подарил радости и скольких мотивируешь своей неугасаемой энергией и умением не сдаваться, если вдруг стало трудно взбираться на гору. Все это айдол Чон Чонгук. Все это ты!       Омега глотает колючий воздух, начиная ощущать мороз, на самом деле давно пробравшийся под одежду. Он расслабляется, потому что наконец говорит исключительно правду, то, что идет от самого влюбленного сердца.       — Когда я боялся, я слушал «Begin» и меня отпускало, — продолжает он уже на порядок тише, — когда было одиноко, я ставил «My You» на повторе. Когда весело весь дом слушал «Seven». Я экономил и потом скупал твои альбомы, коллекционировал постеры и фотокарточки с твоим лицом. Да, моя комната увешана твоими плакатами, ночами я разговариваю с твоими фотографиями и засыпаю с подушкой, на которой изображен тоже ты! Но мне не нравится, когда говорят, что я одержим или болею последней стадией фанатизма, — закатывает глаза, после чего возмущенно бросает: — Да и даже, если все они правы, мне ни капельки не стыдно! Потому что ты стал для меня якорем, кумиром, о котором безумно хочется позаботится в ответ, ведь ты всегда заботишься о нас.       Он обхватывает себя руками, пытаясь согреться или удержать нечто особенное внутри, рвущееся к тому, чей тихий спокойным тембр мягко касается слуха.       — Я знал.       Он знал.       Что знал?       Брови омеги сходятся в хмуром ожидании продолжения.       Чонгук правильно понимает эту тишину и не томит, конкретно так ошарашивая:       — Про твой… — он подбирает слова, помнит, омеге не нравится слово фанатизм. — Про твое обожание. Я был в курсе того, что ты мой фанат.       Тэхен выпадает из реальности, его глаза норовят выпасть из орбит, и не поймать какой-то одной эмоции на его дико шокированном лице. Тэхен вообще не понимает, как реагировать на чужое заявление и…       — В смысле знал? — вылетает прежде, чем мозг вновь включается. Ноги несут ближе, прямо к альфе. — Откуда? Когда?       Взгляд Чонгука медленно отрывается от звездного покрывала и опускается на него. Он сканирует всего омегу и молча накидывает на его плечи куртку, оставаясь лишь в рубашке. Шлепки тоже отдает, помогая обуть те, только после этого вновь смотрит в глаза напротив. И Тэхен, приблизившись, оказывается прямо перед ним.       — Юнги рассказал.       «Я его придушу», — первое, что проносится в голове Тэхена, ясное и отчетливое.       — После обморока, пока мы пытались привести тебя в чувства.       «Ким, черт бы тебя побрал, Юнги!!! Я тебя покалечу!» — тут же прорезается вторая, более эмоциональная мысль.       — Ты очень сдерживаешься, чтобы не убить его прямо сейчас, я вижу, — с легким, хрипловатым смешком произносит альфа, наблюдая за сменой выражений на лице омеги.       — Я просто… Ему конец!       — Он не рассказывал в деталях, но обрисовал в общих чертах. Поэтому то, что я увидел в твоей спальне, не стало для меня шоком.       — Тогда почему ты промолчал и ушел? — хмурит лоб.       Чонгук задумывается, его взгляд снова ускальзывает в темноту.       — Сложно объяснить. Одно дело — знать, что находишься в доме своего фаната, другое — собственными глазами увидеть, насколько тобой одержимы. Это… немного пугает.       — Я не одержим! — тут же возражает Тэхен, но, поймав взгляд Чонгука, сдается. — Ну, может быть, немного. Хорошо, сильно. Но это не мешает мне адекватно воспринимать реальность!       — Знаю. Вижу. Поэтому мне с тобой легко, — альфа оборачивается к нему, и в его глазах твердая уверенность. — Сначала я не понимал, почему ты решил соврать, сделав вид, будто не следишь за моей деятельностью. А потом, после нашей ночной беседы, до меня дошло. Ты заботился. Своеобразно, конечно, но тебе хотелось, чтобы мне было комфортно. И это… это тронуло меня, Вишенка. До глубины души.       Тэхен чувствует, как по его щекам разливается жар. Это прозвище, сказанное таким тихим, серьезным тоном, обжигает сильнее любого комплимента.       — Чонгук, твое появление на нашем пороге… — он заговаривает снова, слова льются теперь легко, как признание, которое больше нельзя держать в себе. — Минутой ранее я задул свечи и загадал, чтобы ты появился передо мной хотя бы на часик. Поэтому, когда я увидел тебя, меня знатно прошибло. Я не ожидал, что желание исполнится так быстро, думал, это произойдет в марте, на твоем концерте в Сеуле. Извини, но мой внутренний фанат не выдержал и позорно свалился в обморок прямо перед тобой. А потом это вранье… Я просто очень хотел, чтобы ты остался и чувствовал себя хорошо. Пусть я и не мог позволить себе запищать от радости, которая меня распирала. А потом… потом что-то переключилось, понимаешь?       Тэхен говорит немного сумбурно, упуская множество деталей, о которых хотелось бы еще не раз сказать, шагает ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними, и получше кутается в куртку. Морозный воздух жжет легкие, он шмыгает носом, продолжая прямо глаза в глаза.       — Мне казалось, я тебя очень хорошо знаю. Ты ведь многим делишься на своих эфирах. Но здесь, на кухне, с чаем, когда ты рассказывал о своих школьных проделках и улыбался так, будто это было вчера… Я понял, что ни черта о тебе не знаю. Ты другой. Чон Чонгук айдол — это одна из твоих сторон. Но есть еще Чонгук, который чешет мочку уха, когда ему слегка неловко о чем-то рассказывать; всегда оставляет недопитые пару глотков в кружке, потому что он так привык; больше предпочитает живое общение и ненавидит звонки и переписки, но стоит получить сообщение от дорогих ему людей, он пересилит себя и моментально ответит. Ты ждешь, что кто-то выйдет, обнимет тебя и просто постоит рядом, потому что именно так тебе будет понятно, что тебя очень любят и ценят. Тебе хочется иметь человека, который будет с тобой, за тебя и всецело твоим…       Он выдерживает паузу, переводя дух.       — И я не знаю, как так вышло. Но сейчас, стоя здесь рядом с тобой, я чувствую слишком много всего. И это в миллион раз страшнее, чем просто боготворить тебя издалека. Я… — голос ломается, — я без понятия, что со всем этим делать.       Откровенное признание повисает между ними, превращаясь в легкое облачко пара, сорвавшееся с губ омеги. Тэхен не поднимает глаз, чувствуя, что на этом его лимит смелости на сегодня исчерпал себя, у него подкашиваются ноги.       Чонгук не улучшает ситуацию, долго молчит, словно испытывает на прочность. Однако уже через мгновение он звучит тихо, совсем без ожидаемого ответа на эту смелость:       — Сегодня очень красивое небо, правда?       Тэхен вздрагивает, сбитый с толку и резко возвращает взгляд вперед. Он ждал чего угодно — отторжения, насмешки, даже злости, — но не этого.       — Ты… Ты хотя бы скажи, по шкале от нуля до десяти, насколько сильно ты на меня злишься? — выпаливает он, не в силах больше выносить неопределенность.       Чонгук мягко качает головой.       — Посмотри вверх, Вишенка.       И Тэхен, повинуясь этому тихому, не терпящему возражений тону, послушно поднимает голову.       Над ними распахнулась бесконечная, ослепительная глубина. Метель стихла, очистив небо до хрустальной прозрачности. Черное, оно усыпано миллиардами алмазных искр. Они горят, словно холодный, яростный огонь, зажженный в ледяной печи космоса.       А сквозь самую гущу звезд пролегает едва уловимая, туманная полоса. Призрачное, размытое сияние, будто кто-то провел влажным пальцем по бархату ночи, стерев часть звездной пыли в молочное свечение.       Дух захватывает.       — Красиво, — шепчет Тэхен, завороженный.       — Да, — соглашается Чонгук, глядя на омегу.       Его взгляд приковывается к широко открытым глазам. В этих бездонных, светлых озерах сейчас отражается целая галактика.       Чонгук понимает, что впервые как никогда хочет сдаться. Своим желаниям, чувствам и безумному притяжению. Он медленно, почти невесомо приближается. Пальцы осторожно касаются ледяной щеки, согревая, а губы замирают в миллиметре от чужих, деля одно дыхание на двоих. Тэхен не в силах пошевелиться, смотрит на альфу и гулко сглатывает под этим пристальным наблюдением. Взгляд падает вниз. Чонгук слышит достаточно.       Он наклоняется и завлекает омегу в щемяще-сладкое общение их двух сердец, бьющихся в унисон. На фоне, где-то вдалеке взрывается салют, освещая улицу, пока они, закрывшиеся в собственном мире, нежно сминают губы друг друга, полностью стирая границы. Чонгук мягко прикусывает нижнюю подушечку, деликатно прося раскрыть рот пошире, чтобы в ту же секунду скользнуть внутрь. Тэхен теряется в круговороте ярких эмоций, завладевая этими губами и кружа своим языком вокруг чужого. Чонгук же этим глубоким поцелуем, дает ответы на все не прозвучавшие и уже озвученные вопросы.       Они оба поглощены одинаковым сильным и красивым чувством, которое настигло их совершенно неожиданно, внезапно и не позволило думать и анализировать.       Потому что иногда стоит выключать голову, чтобы сердце могло говорить на своем, единственно верном языке.       Они попадают в плен стремительно нарастающей страсти, отдаются ей в щупальца, добровольно баррикадируя выходы. Она не отрывает их друг от друга, ведя прямиком через опустевший дом в полумрачную спальню младшего. Помогает добраться до кровати и скинуть первую часть одежды.       Чонгук быстро избавляет омегу от блузки, а вот Тэхен в свою очередь целую вечность выпутывает из петель пуговицы, не особо успешно контролируя дрожь в пальцах. Рубашка падает под ноги, Тэхен хватается за широкие плечи и, кажется, впервые по-настоящему сходит с ума из-за их разницы в росте и в объеме мышц. Чонгук высокий, крупный, в его руках Тэхен ощущает себя маленьким, миниатюрным и до боли хрупким, и он соврет, если скажет, что его этот факт ни капли не возбуждает.       Матрас под ними продавливается, Тэхен рвано выдыхает, когда альфа ложится всем весом на него. Это приятная тяжесть, она не сковывает и не приносит дискомфорта, только наслаждение и полное удовлетворение близостью.       Чонгук в нем пропадает, старается держаться за ниточки чего-то более-менее адекватного, но едва ли получается. Под ним вишенка со взглядом полным доверия и немой просьбой не останавливаться. Тэхен даже не догадывается, что творит с альфой лишь одним своим:       — Раздень.       У Чонгука заслонки скрипят, он раздевает. Медленно, не торопясь, жадно обводя потемневшим взглядом каждый изгиб изящной фигуры, кружа языком вокруг каждой родинки, встречающейся на пути нежных поцелуев. Чонгук голоден, и это видно в его немного нервных движениях, сбившемся дыхании и многоговорящей оттопыренной ширинке. Но он все равно осторожен, уделяет внимание особо чувствительным местам под пупком и левому боку, ближе к тазовой косточке.       Тэхена выгибает.       Штаны вместе с бельем отправляются на пол, Чонгук замирает, почти не дышит. Не хочется в такой момент вспоминать тех, кто были до, но альфа действительно не страдал отсутствием секса, и сейчас готов поклясться, что никого прекраснее не видел. Ни телом, на одну часть которого падает свет луны, создавая завораживающие тени. Ни душой, которая в эту секунду полностью вкладывается в ладони альфы.       А может надо было подождать, не вестись на провокацию чувств и сначала сходить на свидание, узнать друг друга получше?..       — Гуки, сделай уже хоть что-нибудь…       А может вся эта стереотипная последовательность ни к чему? Какая разница, с чего вы начинаете, если при этом вам обоим хорошо?       Чонгук опускается на правое колено, и не разрывая контакта глаз с омегой, берет его левую ногу, поднимает на уровень своего лица и останавливается всего лишь на долю секунды, чтобы в полной мере насладиться чужой растерянностью, граничащей со смущением. Он губами касается участка кожи под коленом и медленно языком ведет выше, ни в коем случае не сводя горячего взгляда, но замечая чужой дернувшийся член.       Порозовевшая головка истекает естественной жидкостью, капли которой ложатся на низ плоского живота, немного размазываясь и поблескивая. Губы альфы мажут по щиколотке, в его взгляде отзеркаливается этот блеск, и он одним выверенным движением подтягивает омегу за бедра, оказываясь между его ног.       Желания берут над ним верх. Он шумно вдыхает, ведя носом по внутренней стороне бедра до той точки, где, высунув язык, медленно, безумно медленно слизывает смазку. Солоноватый привкус быстро исчезает, а сладкая вишня оседает во рту и, кажется, рвет все цепи, которыми Чонгук решил сегодня приковать всю свою сущность.       Он прикусывает кожицу и поддается зудящему желанию, обхватывая губами головку. Тэхен резко напрягается, хватается за края покрывала и так же резко обмякает, лаская чужой слух первым протяжным тихим стоном. Тэхен не верит, что можно испытывать столько всего, просто потому что горящими глазами следишь за чужими действиями. Он становится сумасшедшим, когда приходит понимание, что ему нравится вид альфы снизу.       Чонгуку нет дела до робости, втянув щеки, он вытворяет невообразимые вещи, проходясь по каждой венке, по всем неровностям, беря все глубже, двигая головой все чаще. Рука сама тянется к собственной ширинке, мигом расправляется с ней, давая немного свободы. Он поглаживает свою твердость через ткань боксеров и чуть-чуть ускоряется, другой ладонью касаясь чужих поджавшихся яичек.       Вряд ли Тэхен, распластавшись поперек постели, отдает себе отчет, самостоятельно подаваясь бедрами и выстанывая все мелодичнее. Головка доходит до стенок влажного горла, пошловатые чавкающие звуки, с которыми Чонгук откровенно высасывает из него все соки, достигают уже нерабочего в нормальном режиме мозга и нажимают на предупредительную кнопку. Сигнал теряется, сумасводящие ощущения атакуют дрожащее тело, захватывают нервные окончания, подбираются к паху, образовывая тугой узел, который вот-вот порвется.       Тэхен втягивает воздух, приподнимает бедра и почти замирает, у него остается шаг, но Чонгук нагло хватает за руку и не дает упасть в объятия неги. Отстраняется со звонким чмоком и забирает с собой свои прикосновения.       Чонгук смотрит на омегу, не скрывая абсолютного желания во взгляде, и думает, что готов дразниться целую ночь, терпеть пульсацию в члене и не переходить к самому главному десерту. Этот растрепанный, полный непонимания и отчасти невинный (да ни черта! Дьявольский!) вид делают из альфы до жути слабого человека.       — Ты же войдешь в меня без презерватива? Я чист. Моя дырочка очень мокрая и зудит в ожидании тебя.       Побойся Бога, Ким Тэхен! Скорее даже пожалей Чонгука, которому ты эти слова без грамма стеснения говоришь. Он ведь не железный. Вон стоит, тяжело дышит и челюсть сжимает, лишь бы не сорваться, только бы не напасть зверем.       — Хочу видеть тебя и трогать… Я… очень хочу тебя, Гуки.

      Тэхен впервые по-настоящему влюблен. Чонгуку думается, что он тоже.

             Тэхен пылает безумным возбуждением. Чонгук тоже.

      

      Тэхену плевать в эти минуты на происходящее за пределами этой комнаты. Чонгуку тоже.

             Тэхен сходит с ума, не до конца понимая почему сердце не может хоть на секунду перестать бешено стучать. Чонгук тоже.

      

Тэхен не хочет сдерживаться ни в каких смыслах. Чонгук тоже.

      Вот только все «тоже» альфы могут стать для омеги любовной опасностью. Потому что если Чонгук помешается на нем, найдет в нем пристанище, то больше не отпустит. Не захочет делиться, отдаст всего себя в ответ, закидая заботой, лаской и серьезными намерениями, откуда Тэхен уже не сможет выбраться.       Звучит угрожающе, не правда ли? Стоит бежать.       К нему.       Чонгук буквально срывает с себя остатки ткани и стремительно оказывается над омегой, не позволив даже опомниться. Он припадает к манящей шее, слегка втягивает кожу, просто ради чужих бегающих мурашек и бродит руками по вырисовывающимся линиям талии. Их возбуждения трутся друг о друга, вызывая порыкивания у одного и тихие выдохи у другого.       Жаркое дыхание, разделенное на двоих, и мучительно долгий стон, который альфа съедает с пухлых губ.       — Чонгууууу…к…       Три пальца поочередно скользят в узкое пульсирующее нутро, оглаживают стеночки, водят по кругу, расходятся на манер ножниц и по всякому сгибаются. У омеги натурально кружится голова, Чонгук, словно уже давно знаком с его телом, знает все нюансы и как самый лучший любовник сносит крышу своими манипуляциями.       Чонгук сопровождает растяжку незамысловатым массажем головы и глубоким пошлым поцелуем. Он не забывает прошептать комплименты о том, насколько Тэхен красив в своем уязвимом состоянии, как хочется им любоваться, топя себя в голубых океанах. Чонгук добивает Тэхена словами про то, как ему жизненно важно слышать все стоны удовольствия, пока его член будет входить до упора, растягивая края дырочки.       Чонгук уже и сам на грани чего-то страшного.       Тэхен сам насаживается на пальцы, не замечая, как плавно двигает тазом в попытке получить более острые ощущения.       Наверное, они ненормальные, а может они просто люди, которые нашли что-то — кого-то — своего.       Они жадничают, хотя никто и не собирался их отбирать друг от друга.       Они сгорают в прикосновениях, легких укусах под тонкими ключицами и яростными царапинами на бицепсах.       Они взглядами пытаются передать все засевшие чувства, словно завтра не наступит или реальность окажется болезненно-чудесным сном.       Чонгук входит аккуратно, закинув одну стройную ножку себе на плечо. Тэхен стонет громче, выгибается сильнее, расслабляется постепенно.       Дышат через раз.       Толстый ствол распирает нутро, давит на стенки и достигает точки невозврата. Тэхена подбрасывает. Чонгук замирает, держит под коленом, локтем второй руки упирается о матрас и наклоняется, сцеловывая беспорядочные постанывания.       — Все хорошо?       — Хочу встретить следующий Новый год вместе с тобой.

      Я так сильно влюблен в тебя.

      — У меня день рождения первого сентября. Проведешь его со мной?

      Я тоже по уши в тебя.

      Чонгук совершает первое движение очень аккуратно, не хочет навредить, поэтому берет под контроль себя и сосредотачивается на эмоциях омеги. Но стоит Тэхену открыть глаза, показать светящийся взгляд, как альфа неспешно выскользнув из него наполовину, резко со смачным шлепком входит обратно.       — Ааааааххх… Ты такой большой, я так хорошо тебя ощущаю в себе.       Слышите треск? Это терпение альфы трещит, рушится с грохотом обрушившейся плотины. Чонгук стискивает зубы, наращивая амплитуду движений. По рельефному прессу стекают маленькие капли пота, когда темп становится настойчивее, увереннее. Каждый толчок выбивает из Тэхена новый звук — то тихое всхлипывание, то прерывистый вздох, то имя мужчины, разбитое на слоги. Чонгук ловит расфокусированный взгляд, не отрываясь, пьянея от того, как голубые глаза застилает туман наслаждения, как пухлые губы разъезжаются в безвольной улыбке, как прекрасная, хрупкая вишенка трепещет под ним, принимая его.       Ритм становится яростным, остервенелым. Чонгук одной рукой продолжает держать под коленом, сильнее раскрывая Тэхена, а другую кладет ему на живот, чувствуя под ладонью, как напрягаются мышцы с каждым его движением.       Они оба вдыхают насыщенный аромат секса, которым пропахли с головы до ног, и выпускают собственные феромоны в безобразном количестве, желая пометить друг друга своими запахами.       Тэхен задыхается, он старается дышать через рот, но только громче стонет. Его распирает внизу, он четко ощущает вздувшиеся вены, крупную головку, бьющую точно по простате и чувствует жар, лавину, увеличившуюся в размерах, кажется, по всему телу.       — Я… я сейчас… — хрипит он, закатывая глаза.       — Нет! — властно-нежное.       Чонгук, глубоко войдя, останавливается. Его пальцы смыкаются вокруг основания вздрагивающего, истекающего члена Тэхена, пережимая его в тугом кольце. Он меняет позу, выпрямляясь и закидывая обе ноги омеги на себя, придвигается на коленях ближе, шире расставляя свои бедра.       — Чонгук… пожалуйста… — умоляет Тэхен, слезы блестят у него на ресницах от переизбытка чувств.       Проси его, моли о пощаде, ты ломаешь его выдержку своими всхлипами.       — Я знаю, — шепчет альфа, наклоняясь и слизывая соленую каплю с его щеки. — Я знаю, вишенка. Но ты можешь больше. Дай мне увидеть, на что ты способен.       Он хватается за мягкие бока и несколько раз резко насаживает на свой член, хищно наблюдая за тем, как возбужденный орган полностью погружается в горячую узость.       Блаженная пытка продолжается. Чонгук то ускоряется, то снова замедляется, то сжимает пальцы, то отпускает, читая по вздрагиванию тела Тэхена каждую его реакцию как открытую книгу.       Второй раз, когда Тэхен, сжав зубы, уже готов взорваться, Чонгук снова останавливает его — уже просто ладонью, накрывшей чувствительную головку. Тэхен скулит — тихо, сдавленно, от бессилия и невыразимого наслаждения.       Только когда сам Чонгук чувствует, что его собственное терпение лопается, что контроль вот-вот ускользнет навсегда, он меняет угол и обрушивает на изнуренного, разбитого омегу всю мощь долгого, яростного, не сдерживаемого больше темпа.       — Теперь, — рычит альфа, и это уже не просьба, а настоящий приказ. — Кончай. Для меня.       И Тэхен повинуется. Ярко, срывисто, с криком, который Чонгук ловит своим ртом. Это долгая, судорожная волна, выжимающая из него все, и Чонгук не отрывает глаз от этого зрелища — от того, как закатываются глаза, как дергается стройное тело, как белые струи пачкают плоский живот Тэхена, блестя в полумраке.       Вид этого, смешанный с сокрушающими объятиями омеги изнутри, становится последней каплей. С глухим стоном, похожим на рык, Чонгук выдергивается из него и, одной рукой резко проведя по своему члену, изливается горячими толчками прямо поверх его семени, добавляя новые, густые полосы на вздрагивающий живот и грудь Тэхена.

Ты сделал из меня сумасшедшего. Вишенка.

За сутки. Всего за 24 часа.

Я стал одержим. Мне мало тебя.

Нужно еще.

Вкус твоей кожи на моем языке.

Твой бархатный смех, которым ты сводишь на нет всю мою логику.

Еще хочу этой пьянящей смеси стыда и откровения в твоих глазах. И чистого, беспримесного безумия, которое началось с твоего взгляда в дверном проеме и закончилось здесь, на этой простыне.

Мне нужно все. И я не знаю, как теперь жить по-другому.

✴✴✴✴✴

      Первое, что осознает Чонгук, медленно выплывая из глубин сна, — это необычайная мягкость подушки и сладкий, вишнево-ореховый запах, въевшийся в постель. Воспоминания ночи — бархатная кожа, прерывистые стоны, новогодняя ночь за окном — мелькают на подкорке, как самый дорогой фильм. Улыбка касается его губ еще до того, как он открывает глаза.       А потом он их открывает.       — О-хре-неть… — вырывается у него шепотом, по слогам, с шоком человека, абсолютно не готового к подобному зрелищу.       Он видит себя. Повсюду.       Собственное лицо, увеличенное до плакатного размера, смотрит на него со стены томным, отретушированным взглядом. Чонгук моргает, как будто пытаясь сбросить наваждение. Поворачивает голову вправо. Там он же, но в концертном образе, дерзкий и соблазнительный. Налево — он на обложке альбома, задумчивый и нежный. Весь периметр комнаты оклеен его изображениями.       Он даже лежит НА СЕБЕ! Прямо под ним на простыне — еще одно его лицо, слегка помятое после ночи.       Чонгук не сдерживается и фыркает. Это выглядит сюрреалистично, немного жутковато и чертовски забавно. Он приподнимается на локтях и издает еще парочку тихих, грудных смешков, от которых содрогнулась спина Тэхена, крепко прижатого к нему.       Омега что-то бормочет недовольно и утыкается носом в обнаженную грудь альфы, ища тепло. Пышные ресницы трепещут, он мило причмокивает губами, и Чонгук расплывается в идиотской, придурковатой улыбке, которую он наверняка никогда не покажет на камеру.       Он наклоняется и начинает осыпать сонное лицо мягкими, нежными чмоками. В прикрытые веки, в щеку, в кончик носа, в подбородок.       Тэхен ворчит, но инстинктивно подставляет губы в ожидании. И Чонгук дает ему этот утренний поцелуй — глубокий, неторопливый, липкий от сна и безумно желанный.       — Проснуться и увидеть повсюду свое лицо, — шепчет Чонгук, отрываясь на миллиметр и заглядывая в разлепившиеся, мутные от сна голубые зеницы. — Это и правда немного стремно, — усмехается он, но в его голосе нет осуждения, только мягкое, ошарашенное веселье.       Тэхен, все еще наполовину во власти сна, обнимает альфу за шею и бормочет:       — Могу их снять… Все до одного…       — Нет, — Чонгук снова целует его, коротко и мягко, в уголок рта. — Это твое увлечение. Я не буду препятствовать. Мне… даже немного льстит.       — Мммм, — понятливо мычит омега, приходя в себя. Он обводит взглядом свои «сокровища», потом смотрит на живого, настоящего Чонгука в своей постели, и его лицо озаряет дьявольская, сияющая ухмылка. — Как думаешь, как сильно мне будут завидовать, если узнают, что я не просто дотронулся до звезды, а… ммм… провел с ней весьма основательное ознакомительное мероприятие?       — Ох, так ты еще и хвастаться собрался? — Чонгук наигранно прищуривается, и его пальцы — большие, сильные, помнящие каждую реакцию этого тела — находят самые уязвимые места на боках Тэхена.       — Нет-нет-нет, я шучу! Пощади! — сон как рукой снимает. Тэхен заливается хихиканьем, пытаясь вывернуться, но Чонгук уже начал беспощадную щекотку, заглушая его смех и протесты поцелуями в шею, в ключицу, в любое доступное место.       Их веселую возню прерывает мелодичный сигнал телефона Тэхена, завибрировавшего на тумбочке. Омега, красный от смеха и с сияющими глазами, тянется к нему, проводит по экрану пальцем и замирает. На его лицо накатывает такая нежная, растроганная улыбка, что у Чонгука снова екает сердце.       Что этот омега творит с ним?

От: Папуля

Моим мальчикам. Не забудьте позавтракать. Будем ближе к обеду.

[Фото]

      На фотографии, чуть размытой, словно Вихен боялся быть замеченным, запечатлен их ночной поцелуй на террасе. Они стоят, обнявшись, под россыпью зимних звезд, и Чонгук, аккуратно держа лицо омеги в своих ладонях, целует его. Снимок дышит тихим, украденным волшебством.       Чонгук хочет снова забрать в плен эти смеющиеся, такие живые губы, чтобы сказать что-то важное, но…       В этот момент дверь в комнату с грохотом распахивается.       — ЧОН ЧОНГУК, НА КОЙ ЧЕРТ ТЕБЕ ТВОЙ ТЕЛЕФОН, ЕСЛИ ТЫ ЕГО НЕ БЕРЕ… — орущий Чимин, примчавшийся из Сеула на всех парах, врывается в спальню и замирает на пороге, открыв рот.       Его взгляд совершает познавательное путешествие: от Чонгука, приподнявшего в удивлении бровь (но не отпустившего Тэхена), к самому Тэхену, закутанному в одеяло до подбородка и пытающемуся стать невидимкой, и, наконец, к стенам, сплошь покрытыми изображениями его лучшего друга в самых разных ипостасях.       У Чимина возникает стойкое ощущение, что какая-то важная, эпическая часть жизни прошла где-то рядом, а он ее благополучно просрал.       Из-за его спины, будто из воздуха, материализуется Юнги. Он как раз возвращался от Хосока, когда к их дому подъехала яркая тачка и из нее фурией выпорхнуло это бешенное создание.       — А я тебя предупреждал, — невозмутимо говорит Юнги, его рука как бы невзначай падает на плечо остолбеневшего Чимина. — Говорил, постучи для начала. Ну что? — он кивает подбородком на застигнутую врасплох парочку в кровати, а на его лице расцветает довольная, хитрая ухмылка. — Хочешь так же?       Чимин морщит нос, будто унюхал нечто ужасное.       — Для начала помойся, — фыркает он. — От тебя несет селедкой, — готовый пережить дебильный флирт, но не вынося отвратительного для него аромата рыбы, он сбрасывает чужую руку. Его взгляд, полный немого укора и самого искреннего изумления, устремляется на кровать. — Ты! — тычет он пальцем в Чонгука. — И ты! — палец переводится на Тэхена, который окончательно зарылся лицом в подушку Чонгука, но по трясущимся плечам видно — он хохочет.       Чимин выдыхает, проводит ладонью по лицу, и на его губах, против его воли, появляется медленная, понимающая ухмылка. Он качает головой, глядя на Чонгука, который лишь обнимает трясущегося от смеха Тэхена покрепче, ограждая его от всего мира одним движением плеча.       — Нет, — говорит Чимин с театральным, преувеличенным вздохом, разводя руками. — Нет, ну ты, Чон Чонгук, точно надо мной издеваешься.

Послушай, я уверен. Это навсегда!