Выпивка

      Мир старался привыкнуть к своему новому ритму: выживание днём стало невозможным, и лишь ночь давала призрачную возможность бодрствовать, не рискуя сгореть заживо. По новой заведённой привычке, Домовладелец подошёл к смотровому глазку, чтобы глянуть, что происходит на улице. И увидел ад. Пожар. Весь город пожирало пламя. "Неужели этого мало?" — пронеслось в его голове. Буквально на днях умер его лучший друг, а его дочь теперь живёт на кухне, часто спрашивая в дневное время, где ее папа... а теперь и весь мир решил сгореть заживо, погрузившись в огненную пучину. Под гнётом этого тотального апокалипсиса. В тот миг его охватило одно-единственное, но ясное и непреодолимое желание — распахнуть дверь и шагнуть навстречу огню, утонуть в этом очищающем жаре. Всё это — бесконечная тягомотина, ужас, сводящий с ума страх, новые и чуждые правила этого мира — всё это до тошноты ему осточертело. Но древний, животный ужас перед смертью оказался сильнее. Словно на поводке, он оттащил его от двери и заставил остаться в так называемой безопасности. И тут же, едва он отшатнулся от входной двери, в мозгу вспыхнула спасительная, простая мысль... Нужно выпить. И чем больше, тем лучше. Поправив воротник синей водолазки — жест, скорее, автоматический, чем осмысленный, — Владелец направился на кухню. План был прост и ясен: схватить пару бутылок и сбежать в забвение. Но вместо тихой фигурки дочери соседа, притулившейся обычно в углу, его взгляд наткнулся на другого гостя. В проеме света от открытого холодильника, как журавль на болоте, стоял Длинноногий — тот самый, кого в доме уже прозвали «Есениным». Прозвище было ироничным и нелепым, ведь поэт, кажется, не славился таким ростом, но вот этот мужик был долговязым до неуклюжести. Он рылся внутри, и его длинные пальцы обхватили уже знакомую Владельцу бутылку «Бобра». «Есенин» почувствовал на себе тяжёлый взгляд и медленно, с пьяной обстоятельностью, обернулся. Его взгляд был мутным, а сам он еле держался на ногах, опираясь лбом о дверцу холодильника. На кухонном столе, как трофеи глупой победы, выстроились в ряд три пустые банки. Он тянулся уже за четвёртой. Внутри Владельца что-то сорвалось с предохранителя. Горячая волна ярости смыла всю усталость, всё отчаяние, превратив их в чистый, неконтролируемый гнев. — Это че за хуйня?! — его голос прозвучал хрипло и громко, не его собственный. Он сделал резкий шаг вперёд, сжимая кулаки. Взгляд, которым он пронзил пьяного великана, был полон ненависти. Этому подонку вздумалось трогать его пиво? То самое, которое принёс его друг в тот самый день, когда рухнул мир? Это была не просто выпивка. Это — последняя святыня, неприкосновенный запас памяти, который он боялся расходовать, позволть пить который мог только он один, в самые отчаянные ночи или дни. А этот... этот дармоед уже за четвёртой тянется! — Немедленно отошёл от холодильника! — прошипел Владелец, и в его тишине прозвучало куда страшнее, чем в предыдущем крике. Есенин, пьяно и медленно моргая, с трудом фокусировал взгляд. Мозг, затуманенный «Бобром», с запозданием обрабатывал реальность. Мужик в синей водолазке стоял перед ним, искажённый гримасой такой первобытной ярости, что стало по-настоящему страшно. —Ты чего, мужик? — выдавил он, и голос его прозвучал сипло и растерянно. Ответом был резкий, отточенный щелчок взведённого курка. Холодное дуло двустволки, нацеленное прямо в его грудь, показалось самым чётким предметом во всей плывущей комнате. Одно движение. Одно слово. И всё. Конец. Долговязый не боялся боли или самой смерти — его до судорог пугало то, что придёт после. Непроглядная, беззвёздная тьма. Полное, абсолютное небытие. Именно этого панически боялся длинный человек. —Блять... Отпусти ружьё, умоляю, — прошептал он, и в его голосе послышалась детская беспомощность. — Где девчонка? — не опуская ствола, выдавил Домовладелец. Внутри него чётко работал холодный, почти безумный расчет: ему нужен был предлог. Видимость причины, чтобы это выглядело не как истерика из-за пива, хотя оба они понимали истинную подоплёку. —На диване спит... Можешь проверить. Он проверил. На несколько тягостных минут он скрылся в гостиной, не опуская оружие, держа его наизготовку, как на войне. Вернувшись на кухню, он убрал двустволку за спину, и из его фигуры разом ушла вся собранная ярость, сменившись глухой прострацией. Он тяжело рухнул на стул, спрятав лицо в ладонях. Пальцы дрожали. —Блять... Извини. Он замолчал,а потом поднял взгляд, полный отчаяния. —Ты видел, что там происходит? Снаружи? —Видел, — тихо отозвался Есенин, откровенно облегчённый сменой декораций. — Поэтому я тут. Он взял две банки, протянул одну Владельцу. Жест был одновременно и примирительным, и полным горького понимания. —Ты же за этим пришёл, верно? —Да... Хочу напиться. В стельку. —Прекрасно тебя понимаю... —Нихуя ты не понимаешь! — лицо Владельца вновь исказилось, на этот раз — от боли, прорывающейся сквозь злобу. Он резко выхватил банку, шипяще вскрыл её и сделал несколько долгих, жгучих глотков, словно пытался сжечь этим варевом всё, что скопилось у него внутри.

***

Одна банка, две, три... Дальше счёт потерял всякий смысл, растворившись в тягучей мутности алкоголя. Первоначальное напряжение, пронзительное и острое, смягчилось, превратившись в пьяную апатию. Да и был рядом собеседник, такой же нетрезвый, чьё присутствие из враждебного стало почти что братским. Их неуклюжий треп, сотканный из обрывков фраз, постепенно перешёл во что-то более личное, причудливо переплетаясь с чёрным юмором о недавнем кошмаре. — Спасибо, что ты убил ту конченую, — выдохнул Есенин, залпом опрокидывая очередную порцию. —Эта баба бы прикончила меня, клянусь. —Она была гостем, сто процентов, — хрипло усмехнулся Домовладелец, отпивая вслед за ним. — Мне просто кот был нужен. Клянусь, с тех пор как я начал его подкармливать, никто больше не помер. Этот кот что-то с чем-то. —Проклятье... Серьезно? — фыркнул долговязый. Засмеявшись пьяным, развязным смехом, один из них вскрикнул какой-то бессмысленный тост, и они снова выпили, отправляя в небытие пустые банки. — А где та рыжая? — спросил Есенин, с трудом поднимаясь и шатаясь к холодильнику за новой порцией. Он протянул одну банку собутыльнику. — Я помню, как она мне глазки строила. —Так её КЧС забрала. Ты бы видел, что с ней творилось. У неё живот начал расти — прям как на дрожжах! Хотя, блять, мы с ней всего пару раз переспали, такого быть не могло. Вот я и дал ей заявку. Пусть теперь с пузом бегает от этих жёлтых уродов. —Блять, серьёзно? Ты уверен, что у тебя от жары галлюны не начались? —Мамой клянусь! — Домовладелец истово перекрестился, отводя от себя возможные подозрения. — Я ей говорил: «У тебя пузо растёт!», а она в ответ: «И чё дальше?» Ну, по крайней мере, я так понял. Они оба снова грохнули пьяным хохотом и выпили. И тут в затуманенном сознании Домовладельца вызрел внезапный и, как ему казалось, весьма резонный вопрос. —Стой... Глазки строила? А ты её... того? —Что? Нет, ты не подумай! — Есенин вздрогнул, будто его обожгли. — Я не из таких! —Ты что, гей, что ли? —Господи, не дай Бог! Нет! Просто... Не могу я так сразу. Мне нужно общение, понимаешь? Я должен человека узнать, прочувствовать его. Так, сходу, на кровать... не могу. Совесть не позволяет. — Сейчас это не важно, — отрезал Домовладелец, его взгляд, мутный от выпитого, упёрся в Есенина. Он встряхнул банку, и несколько последних капель упали на пол. — Блять, закончилось. —Щас дам ещё, если там есть... Есенин, покачиваясь, подобрался к холодильнику, распахнул дверцу и наклонился за очередной банкой. Он захлопнул дверцу, повернулся — и вздрогнул, обдавшись холодным потом. Собутыльник стоял вплотную, беззвучно, как призрак. Тот не услышал, как он подошёл, не заметил этого странного, тяжёлого взгляда, что лег на него ещё до того, как прозвучали слова. Есенин поднял бровь, пытаясь прочитать в его глазах хоть что-то, кроме пьяного тумана. —Ты чё задумал? Не прошло и секунды. Железная хватка впилась в его одежду, резко притянула, лишив равновесия. И прежде чем успел сформироваться протест, губы владельца грубо прижались к его губам. Банка с грохотом упала на пол, сейчас она оказалась лишней в их компании. Поцелуй был горьким от алкоголя и отчаяния. Есенин, оглушённый, попытался оттолкнуть его, но тот всей тяжестью придавил его к холодному корпусу холодильника, не отпуская, просунул ногу между его ног, двигая ею, продолжая этот грубый, почти животный захват. Мир сузился до стука собственного сердца в висках и этого навязчивого, чужого тепла. Собрав остатки воли, Длинный с силой, рождённой из паники, оттолкнул от себя ненормального. Он, будто впился к холодильнику, испуганно смотрел на собутыльника. Его лицо пылало багровым румянцем, грудь тяжело ходила, вырывая короткие, прерывистые вздохи. —Ты блять чё творишь?! Ты совсем ебу дал?! Он тяжело дышал. Его пьяное тело, предательски возбуждённое, жаждало продолжения, но где-то глубоко внутри заговорил уцелевший огонёк рациональности, заставивший оттолкнуть собутыльника. — Мне уже всё равно, если честно, — провёл рукой по коротким ёжикам волос, Владелец тяжело вздохнул. Его взгляд был мутным, но пристальным. — Мы можем все равно завтра сдохнуть. И... —Блять, но мы должны людьми оставаться! — почти выкрикнул Есенин, и в его голосе злоба смешалась с мольбой. — А это разве не по-людски? — голос Владельца звучал устало и цинично. — Знаю, спать с мужиком — грешно. Но уже поебать как-то. В общем... Я буду ждать тебя в своей комнате. Если захочешь. Он развернулся и ушёл, его шаги глухо отдавались в тишине прихожей. Он оставил Длинного одного в центре кухни, в кольце пустых банок, заставив его разбираться в хаосе собственных мыслей, чувств и телесных предательств. Размышление было недолгим.       Домовладелец, уже в своей комнате, скинул на стул синюю водолазку и стоял посреди полумрака в одних боксерах, прислушиваясь к гулкому биению собственного сердца. Взгляд его был прикован к щели под дверью, пока та не поглотила полоску света из прихожей. Дверь бесшумно отворилась, и в проёме возник силуэт Есенина. Он вошёл, с усилием притворил дверь за спиной и замер, не в силах поднять взгляд. Его лицо всё ещё пылало смущением и выпивкой. — Блять, ты меня переубедил, урод, — его голос прозвучал хрипло и сдавленно. — Но знаешь, что? —Что? — тихо переспросил Владелец, не двигаясь с места. —Это меня пидором не делает. Глупая, неуместная отговорка повисла в воздухе на секунду — и они оба хрипло, по-пьяному фыркнули. Этот нервный, снящий напряжение смех стал последним мостом, который рухнул между прошлым и тем, что должно было случиться сейчас. Следующие мгновения сплелись в единое, жгучее и желанное целое. Они оказались на кровати, в клубке сброшенной на пол одежды, и всё, что осталось — это тепло кожи и спешное, жадное дыхание. Есенин, оказавшись снизу, впился пальцами в его плечи, скользил ладонями по напряжённой спине, покусывал шею, оставляя метки, в которых не было злобы, а лишь слепая потребность чувствовать. Домовладелец был сверху: его руки, вначале резкие, теперь с неожиданной нежностью ласкали грудь, рёбра, дрожащие бока долговязого тела. И каждый его прикосновение встречался тихим, инстинктивным стоном — ответным импульсом, который говорил громче любых слов. В этом не было ни стыда, ни ужаса, ни богохульства. Была только эта оголённая, до жути простая правда: два одиночества, нашедшие друг в друге хоть какое-то, пусть и временное, спасение от небытия за стенами этой комнаты. Всё было правильно. Всё было хорошо. Жгучие поцелуи Домовладельца, словно языки пламени, сползали по телу Есенина, оставляя за собой мурашки и содрогания. Когда губы коснулись самого сокровенного, Длинный вздрогнул, пытаясь вырваться из плена нахлынувших чувств. — Нет, стой... — отчаянно выдохнул он, но протест утонул в новом приливе ощущений. — А-ах... Владелец дома медленно, почти изучающе, провёл языком по головке члена, наблюдая, как всё тело партнёра напрягается в немом стоне. Уголки его губ дрогнули в усмешке — Есенин съёживался и выгибался одновременно, его пальцы впились в матрас, из его губ срывались громкие, прерывищие стоны. — Сука, ты че, как девственник? — хрипло прошептал Домовладелец, прежде чем вновь склониться над ним. — За-заткнись, нахуй... ах... просто заткнись! Но слова потеряли всякий смысл. Домовладелец погрузился в ритм, умелый и уверенный, будто и вправду не впервые. Одна его рука скользила по влажному от пота животу, другая — нежно массировала яички, и каждый импульс, каждая ласка заставляли Долговязого сходить с ума. Он вцепился в простыни, его стоны становились всё громче, всё беззащитнее, вырываясь из самой глубины. И тут движение прекратилось. Домовладелец резко поднялся, навис над ним и с силой, но без жестокости, прижал ладонь к его раскрытому рту. — Ты заткнёшься, или нет? — его шёпот был обжигающе тихим и резким. — Нас услышат, идиот. В его глазах, совсем близко, плясали отблески пьяной дерзости и трезвого, животного страха. Голубые глаза Есенина, затуманенные желанием и непониманием, метнулись к партнёру, безмолвно вопрошая: «Почему ты остановился?» Внезапный порыв — влажный, тёплый язык скользнул по его ладони — заставил Домовладельца инстинктивно отдёрнуть руку. На миг в воздухе повисла нелепая напряжённость, и они оба хрипло рассмеялись, срывая её. Этот смех стал последним мостиком к новому, ещё более жгучему поцелую, в котором утонули все вопросы. Их языки сплелись в страстном, почти отчаянном танце. Горячее дыхание смешивалось, срываясь на тихие, прерывистые стоны — в них была не только страсть, но и вся накопившаяся боль, тоска по хоть какому-то утешению, по той иллюзии близости, что была им так необходима. — Ебать! — Есенин вскрикнул, когда рука партнёра обхватила их члены, начав ритмично, с нарастающей скоростью тереться о него. Тело вздрагивало в такт каждому движению. — Почему... почему так приятно? Вместо ответа Домовладелец снова заткнул его поцелуем, грубым и властным, ускоряя ритм. Он не позволял ему стонать громко, впиваясь в губы, поглощая звуки, словно боялся, что сейчас кто то ворвется. Есенин, сдавленно постанывая, неохотно подчинялся, хотя всё его существо рвалось наружу в оглушительном крике. Вскоре чаша переполнилась. Длинный с силой оторвался от его губ, выгнулся в неестественной, почти судорожной дуге, запрокинув голову. Из его горла вырвался громкий, хриплый стон, который тут же сорвался в болезненный, надсадный кашель. Всё его тело содрогнулось в конвульсиях оргазма; руки беспомощно ударили по смятому белью, а ноги судорожно согнулись, сводимые резкой болью в мышцах. Владелец дома лишь усмехнулся — коротко, беззвучно, с видом усталого циркача, завершившего трюк. Он провёл рукой по липкому, тёплому семени, размазанному по его животу, с лёгким отвращением отметив его фактуру. Чуть отстранившись, он несколькими резкими, привычными движениями довёл себя до конца, сдавленно простанывая, и сперма густо брызнула ему на пальцы. Есенин, тяжело дыша и медленно возвращаясь в разбитое, протрезвевшее тело, наблюдал за этим. И именно в этот момент, глядя на него, на себя, на всю эту грязную, пошлую реальность, их близости, его накрыло волной острого, физического отвращения. Не к Домовладельцу — а будто к самому себе. Горький привкус стыда наполнил рот. "Зачем?" — пронеслось в голове. Именно сейчас, в гробовой тишине после бури, он с ужасом понял, что пожалел о том, что согласился на такое.

***

Утро встретило их без всякой жалости. Хотя окно было плотно занавешено, назойливый, ядовито-яркий свет продавливался сквозь ткань, заливая комнату мутным, пыльным маревом. Первым очнулся Владелец дома. Его сознание вернулось к нему не как пробуждение, а как падение — с тяжёлым ударом в висках и свинцовой тошнотой во всём теле. Голова раскалывалась так, что казалось — проще было бы зарыться в землю и там тихо сдохнуть. Он грубо отстранил руку Долговязого, лежавшую на его боку. Тот что-то пробормотал во сне, но не проснулся. С трудом поднявшись с постели, Владелец с отвращением стряхнул с себя остатки сна и вчерашнего липкого угара. Не глядя на спящего, он машинально натянул одежду, взял своё верное ружьё, ощутив холод металла как единственную знакомую и реальную вещь в этом качающемся мире, и вышел из комнаты. Длинный сам потом очнётся и уйдёт. Если, конечно, захочет. Первым делом он направился к холодильнику. Рука потянулась к ручке почти с молитвенной надеждой, которую он сам себе боялся признать. Скрипнула дверца. И его взору открылась самая настоящая трагедия, затмившая собой и пожар в городе, и собственное отчаяние. На полке, сиротливо перекатываясь, стояли всего две банки «Бобра». Последние. И это была самой настоящей трагедией для хозяина дома...