Историк

      Костя Луковкин стоял у окна и смотрел на то, как темнеет. Не закат, а именно темнеет солнце в этой дыре садилось за квадратные коробки соседних домов, некрасиво и буднично. Двадцать восьмой год стучал в виски тупой болью, хотя он не пил уже неделю. Просто так, на всякий случай. Чтобы не захлебнуться блевотиной в самый ответственный момент.       Его однушка на отшибе Москвы, в спальном районе, который был похож на все спальные районы России, представляла собой идеальную модель говна: облупленный подъезд, в лифте пахло мочой и дешевым табаком, а сосед за стенкой регулярно бил посуду и орал на кого-то по телефону. Костя платил за эту конуру ровно столько, чтобы не жить на улице, и ровно столько, чтобы каждый месяц с ненавистью переводить деньги анонимному хозяину через приложение. Он ненавидел это место. Он ненавидел всё.       Его друзья, все девять, лежали в земле. Не метафорически, а буквально. Ванька — самый умный из них, взорвался, пытаясь сварить в гараже какой-то новый наркотик для продажи. Говорил, что вот-вот сорвет куш и уедет на Бали. Сорвал, ему оторвало руку и половину лица. Петька, здоровый как бык, по пьяни упал с пятого этажа, пытаясь пройти по карнизу и доказать бывшей девушке, что он «не слабак». Лёха, самый предприимчивый, задохнулся в собственном Mercedes, когда его зажало в пробке после ДТП, а машина загорелась. Остальные — кто от передоза, кто от ножа в пьяной драке, кто от внезапно оторвавшегося тромба. Глупо, случайно, по-идиотски. Иногда Костя думал, что они, тупые ублюдки, были счастливчиками. Они уже отмучились. А он вот, блядь, всё ещё тут.       С родителями он оборвал связь пять лет назад. После очередного скандала, когда отец, вечно пахнущий дешевым портвейном и машинным маслом, опять начал орать, что «все эти твои книжки хуйня, мужиком быть надо!». Мать плакала в уголке, как всегда. Костя вышел, хлопнул дверью и больше не возвращался. Не отвечал на звонки, выбросил сим-карту. Они были для него мертвее своих одноклассников. Родня — это просто случайное скопление клеток, которое пытается тебя задушить своими ожиданиями и упрёками.       Параллельно с этим он делал всё, чтобы не служить в армии. Эта мысль вызывала у него физическую тошноту. Год в казарме, под началом тупых, озлобленных дедов и таких же тупых сержантов? Мытьё сортиров, кроссовки в говне, тупая муштра и постоянный пиздец? Нет, уж лучше в тюрьму. Он купил себе диагноз «шизотипическое расстройство» у знакомого психиатра за сто тысяч рублей все его сбережения на тот момент. Деньги не зря потрачены. Он видел, как выглядят ребята, вернувшиеся из армии с потухшими глазами, с вечной озлобленностью на весь мир. Он и так ненавидел мир достаточно, чтобы не нуждаться в дополнительных уроках.       Его единственной отдушиной, его единственным побегом из этой реальности, была история. Не та, что в учебниках, с датами и портретами царей, а та, что была под ковром грязная, кровавая, настоящая. Его манил семнадцатый год, Гражданка, тот момент, когда всё пошло под откос, и люди показали себя такими, какие они есть свиньями, готовыми разорвать друг друга за клочок земли или за мешок муки. Его диссертация была о механизмах коллапса местного самоуправления в губернских городах в 1918-1919 годах. Сухая, академичная тема, за которой стояли горы трупов, каннибализм, братоубийство и полный пиздец.       И вот, сегодня утром, этот пиздец закончился для него личным триумфом.       Защита прошла, как по маслу. Он стоял в той же душной аудитории МГУ, с дубовым полом и портретами Ломоносова и прочих мертвецов на стенах, и сыпал цитатами, датами, фактами. Его оппоненты, раздувшиеся от собственной значимости профессора, задавали свои каверзные вопросы, а он, Костя Луковкин, отбривал их так, что они только мычали и одобрительно кивали. Он видел в их глазах уважение. И ненависть. Они чувствовали, что он чужой, что он не их пай-мальчик, не их будущий коллега. Он был волк, который случайно забрел на их собачью выставку и взял главный приз.       — Луковкин, вы дали исчерпывающий ответ, — сказал председатель совета, седой как лунь старик с лицом, похожим на высохшую грушу. — Поздравляю. Диссертация выдержана в лучших традициях исторической школы.       «Блядь, какие нахуй традиции? — думал Костя, механически улыбаясь. — Традиция врать, замалчивать и подтасовывать? Я просто показал кусочек правды, и то, от которого вас тошнит».       Он вышел из университета на залитую тусклым солнцем улицу. Было тепло. Где-то щебетали птицы. Люди спешили по своим делам. А у него в руках был акт о успешной защите. Оставалось всего ничего: сшить этот кирпич в пятьсот страниц в твердый переплет, отнести один экземпляр в Российскую государственную библиотеку, другой в отдел диссертаций, и ждать. Ждать три месяца, пока там всё проверят, оформят и выдадут на руки заветный диплом кандидата исторических наук.       Три месяца. Девяносто дней.       Именно в этот момент, стоя на ступенях главного храма отечественной науки, Костя Луковкин впервые за последние десять лет осознал, что у него нет абсолютно никакой цели.       Всё. Финиш. Он достиг того, к чему так долго и так ненавидя всё вокруг, шел. Он пробил стену, а за ней оказалась не новая жизнь, не свет в конце тоннеля, а та же самая, вонючая и серая, реальность. Только теперь без оправданий. Теперь нельзя было сказать: «Вот защищусь, и тогда…». Тогда что?       Он пришел домой, бросил папку с бумагами на стол и сел на стул. Сел и просидел так, наверное, час. Мозг, обычно забитый цитатами из мемуаров белых офицеров и красных комиссаров, статистикой смертности от тифа и указами о продразверстке, был пуст. Мысли не шли. Была только тяжелая, свинцовая пустота.       Начались девяносто дней агонии.       Он отнес диссертацию в РГБ и в ДАНК. Процесс был унизительным: очереди, сонные тетки за стеклом, требования оформить титульный лист именно таким шрифтом, прошить именно такой ниткой. Он всё сделал молча, испытывая жгучую ненависть к каждой детали этого бюрократического ада.       А потом ничего. Дни слились в одно серое пятно. Он просыпался поздно, валялся в постели, слушая, как сосед бьет жену или детей. Потом вставал, пил холодный чай из заварки трехдневной давности и садился за компьютер. Но он больше не мог читать исторические труды. Они вызывали у него отвращение. Он листал новости сплошной цирк уродов: политики, обещающие светлое будущее, блогеры, продающие чудо-таблетки для похудения, репортажи с убийств и ДТП. Один сплошной пиздец.       Он пытался выйти на улицу. Шел по своему району, смотрел на людей. На мамаш с кричащими детьми, на пацанов, распивающих энергетики на лавочках, на вечно куда-то спешащих офисных работников с потухшими глазами.       — Ну и зачем вам всё это? — мысленно спрашивал он их. — Работать, чтобы есть, есть, чтобы работать? Плодить таких же несчастных ублюдков? Радоваться тому, что сегодня в «Пятёрочке» скидка на тухлую курицу?       Он заходил в дешевый паб, где пахло старым пивом и отчаянием. Садился в уголке и пил один. Иногда к нему подсаживались такие же одинокие черти, пытались завести разговор.       — Э-э, парень, а чего один сидишь? Непорядок. Давай, братан, на посошок, за знакомство!       Костя поднимал на него глаза. Взгляд у него был тяжелый, безразличный.       — Иди нахуй, — говорил он тихо и совершенно беззлобно.       Мужик сначала опешивал, потом зверел.       — Ты чо, мудак, сам пошел нахуй! — и отходил, бормоча себе под нос.       Костя возвращался к своему пиву. Он не хотел общения. Он ненавидел этих людей. Он ненавидел их пошлые шутки, их примитивные мечты, их готовность смириться с этой жизнью. Его друзья, те, настоящие, хоть и были тупыми говнюками, но хотя бы горели как-то. А эти… эти просто существовали.       Однажды он попробовал заняться спортом. Пошел в качалку в соседнем ТЦ. Запах пота, железа, самодовольные крики качков, поднимающих неподъемные веса… Он постоял пять минут, развернулся и ушел. Это была та же армия, только добровольная. Тупая прокачка мышц, чтобы казаться сильнее в этом мире, где всё решают не мышцы, а деньги и связи. Или просто чтобы отвлечься от мыслей о том, что твоя жизнь говно.       Мысли о суициде пришли не сразу. Сначала была просто пустота. Потом скука, переходящая в физическую тошноту. Потом осознание. Оно было простым и ясным, как удар молотка по стеклу.       Ему нечего ждать. Нечего хотеть. Нечего делать.       Его мечта сбылась. И оказалась пылью. Он изучал коллапс, и его собственная жизнь пришла к точно такому же коллапсу. Точке ноль. Историческому финалу.       Решение пришло само собой, без истерик, без пафоса. Просто констатация факта. Он дождется диплома. Получит его. И на этом всё закончит. Это будет логично. Красиво, в своем роде. Апофеоз его исследования о бессмысленности.       Он перестал бороться с тоской. Он просто ждал. Каждый день был похож на предыдущий. Он почти не ел, исхудал, щетина покрыла его лицо, но ему было плевать. Он смотрел в окно на уродливый пейзаж и ждал. Это было его последнее, самое главное дело.       И вот день настал. Пришло официальное письмо с приглашением на Ученый совет для вручения диплома.       Церемония была такой же лицемерной и напыщенной, как и всё в этом мире. Опять тот же зал. Опять те же профессора в мантиях, похожие на ворон на насесте. Играла торжественная музыка. Кого-то ещё посвящали в доктора наук, говорили длинные, занудные речи.       — Луковкин Константин Викторович! — раздалось под сводами.       Он вышел. Его грудь сжалась не от волнения, а от омерзения. К нему подошел тот самый седой председатель, ухмыляясь во всю свою старческую физиономию, и протянул ему темно-синий кожзаменительный футляр.       — Поздравляю от всей души, молодой коллега! — пробасил он. — Новых успехов на ниве исторической науки! Гордость университета!       Костя взял футляр. Он был холодным и скользким. Он почувствовал, как его тошнит.       — Спасибо, — выдавил он.       Он не слушал остальных. Он стоял и смотрел на этот диплом. На его имя. На звание, ради которого он потратил лучшие годы своей жизни. Это был просто кусок бумаги. Дорогой, официальный, но не имеющий никакой ценности. Билет в никуда.       Он не пошел на банкет. Он вышел из университета, доехал на метро до своей станции и поднялся в свою однушку. Было около шести вечера. Он сел за стол и открыл футляр. Достал диплом. Прочитал его с начала до конца. Всё было правильно. Всё было официально.       Он положил его обратно. Потом встал, подошел к окну. Окно было старое, деревянное, с щелями. Оно выходило во двор-колодец, на шестнадцатом этаже. Внизу виднелись крошечные машины, песочница, качели.       Он распахнул створку. В комнату ворвался холодный вечерний воздух. Снизу донесся смех детей. Чей-то крик. Лай собаки.       Костя взобрался на подоконник. Пластик был холодным под его босыми ногами. Он посмотрел вниз. Высота была приличная. Гарантия стопроцентная.       Он не чувствовал страха. Только облегчение. Наконец-то этот пиздец закончится. Он выполнил свою программу. Достиг цели. А теперь свобода. Настоящая свобода. От этого мира, от людей, от самого себя.       Он сделал шаг вперед.       Падение заняло несколько секунд. Он не кричал. Он летел, глядя на проплывающие мимо освещенные окна, на спутниковые тарелки, на грязные стены. В одном окне он увидел семью за ужином. В другом человека, сидящего перед телевизором. В третьем никого.       И в последний момент, перед самым касанием асфальта, в его мозгу вспыхнула не мысль, не образ, а чистое, безудержное чувство. Это была ненависть. Ненависть ко всему этому. Ко всей этой жестокой, нелепой, отвратительной хуйне под названием «жизнь».       Потом удар. Тихий, глухой, влажный. И на сером, потрескавшемся асфальте двора раскинулось темное, бесформенное пятно. А в кармане его старой куртки лежал новенький, только что полученный диплом кандидата наук.