Нарушая границы дозволенного

Он замечает его ещё в сорок пятом. Ковыляющего, опирающегося на костыль и полностью отрешённым от мира сего взглядом. Не заметить было трудно — незнакомый город медленно, в силу своих возможностей, плëлся в его сторону. Опустив голову и, видимо, о чём-то крепко задумавшись. Волжский моментом, разумеется, пользуется. С интересом рассматривает его, пока обстоятельства позволяли. Он слышал, что в союзе появилась новая область, в аккурат после присоединения немецкого Кëнигсберга. Стало быть, этот незнакомец и есть новоявленный Калининград? Гриша хмыкает — дёргает ручку и отступает на шаг, открывая дверь прямо перед чужим носом. И этим, кажется, приводит парня в чувства. Он поднимает голову, озадаченно смотря на открывшийся взору кабинет. Пока не переводит взгляд на сам Сталинград. Волжский даже невольно выдыхает — смотрят не со страхом, как это было в последнее время, а, скорее, с недоумением, растерянностью. — Так и врезаться недолго, — прерывая затянувшуюся тишину, подаёт голос Гриша и в приглашающем жесте протягивает руку в сторону. — Проходи. И будто снова вырывает, предположительно, Калининград из мыслей — тот взгляд отводит и лишь кивает, молча перехватывая костыль поудобнее. Гриша его понимает. Про блестящий штурм Кёнигсберга слышал и не раз, видимо, тому совсем сильно досталось, в себя прийти до сих пор не может. А может... Может, просто тоскует по дому? Но одно Волжский мог сказать совершенно точно — новая персона в его жизни, без сомнения, его заинтересовала.

***

— Ты говоришь по-русски? Это явно не тот вопрос, который следовало бы задавать спустя пару лет после первой встречи. Да и, в принципе, заводить разговор с вопроса было не очень красиво. Не то чтобы его остановило незнание собеседником русского языка — он довольно неплохо знает немецкий, поэтому какой-либо языковой барьер вряд ли помешает. Калининград, от последнего костыля избавившийся пару месяцев назад, уже вполне уверенно ходил без опоры. И, собственно, из-за возникшего на одном из поворотов Сталинграда и его вопроса останавливаться не стал. Лишь поворачивает голову, окидывая его долгим, оценивающим взглядом. Не таким, как в первую встречу — Гриша бы даже сказал более живым, ярким. И с улыбкой хмыкает. — А если не говорю, то что сделал бы? — голос немца сквозит вызовом и покрыт лёгким шлейфом насмешки. Волжский в ответ усмехается — ему нравится. Ладно, сам начал, никто не заставлял. — Ich würde mit dir auf Deutsch sprechen, das ist kein großes Problem, — пожимает плечами Гриша, подхватывая чужой тон: такой лёгкий и непринуждённый. Калининград, наконец-то, тормозит. Он удивлён и этого не скрывает — внимательно смотрит на него, словно пытаясь найти подвох. И это пока что явно получается плохо. — Hast du dich vorbereitet oder sprichst du wirklich Deutsch? — он не верит, спрашивает с недоверием и это отчётливо показывает: даже немного щурится. — А смысл мне врать? Смысла врать и правда не было. Они хоть и встретились лицом к лицу лишь во второй раз и спустя какое-то время, но до этого Гриша стабильно видел его каждый год. Иногда даже везло, и получалось формально видеться два или три раза. И всё это время Калининград — Вильгельм, как он выяснил буквально пару часов назад, — был один. Города области на собрания не приглашали, а остальные его откровенно сторонились. А если кто-то и не сторонился то, судя по выражению их лиц, словесно отхватывали от самого немца. Оно и понятно, скалились на него — он скалился в ответ, не теряя времени на разбирательства, кто враг, а кто друг. После войны по-другому словно и не должно было быть. И этот порочный круг хотелось прервать. Вот и сейчас он сделал то же самое, только вот неожиданный ответ почву из под ног выбил. — Ладно, это было эффектно, — наконец отзывается Твангсте, удовлетворённо хмыкнув, и продолжает свой прерванный ранее путь. Только вот шаг убавляет. — Надо же было как-то привлечь твоё внимание, — парирует Волжский и следует было за Твангсте, как он вдруг круто заворачивает в какой-то кабинет. — У тебя получилось, скрывать не буду, — словно поддразнивая, бросает он и, кажется, подмигнув, захлопывает дверью у него перед носом. То, что это получилось ещё тогда, возле двери, он, разумеется, не говорит. На табличке коротко написано «Московский» — значит, ждать его в ближайший час смысла нет. Но после этого короткого разговора Гриша начинает ловить на себе чужой взгляд намного чаще. А когда Твангсте, совершенно случайно, разумеется, ловят на этом с поличным, он и не отпирается — лишь поднимает руки вверх, признавая, что скрываться больше смысла нет. И даже поговорить соглашается, чему Гриша несомненно остаётся рад. Вильгельм, как оказывается, умеет не только скалиться и язвить, а вполне спокойно говорить. И много говорить. А спустя несколько таких болтливых встреч честно сознаётся — ему этого не хватало. Не хватало простого поговорить с кем-нибудь и ни о чëм. Гриша на это заверяет его, что готов слушать столько, сколько потребуется, и даже приглашает к себе. И уже через неделю встречает его на вокзале. Ещё через пару дней оборона бывшего Кёнигсберга окончательно рушится под напором южан. Те, несмотря на неуверенность и недоверие Вильгельма — откровенно послав эти неуверенность и недоверие — затягивают его в свою компанию. И отношения у них даже, вроде как, стали дружескими — Волгоград, честно, не знает как это вообще можно было назвать, но Калининград ему нравился. И как человек, и как друг, как... что-то большее, возможно. На вокзале перед отъездом Вильгельм тихо благодарит — за новую приятную компанию и за хорошо проведенное время, как поясняет он. С тех пор, собственно, Вильгельм и вовсе перестаёт с другими советскими городами пререкаться. Кто-то когда-то в толпе роняет неосторожное «остепенился», но Волжский уверен, что Твангсте, наконец, доверился. Доверился и новую жизнь принял.

***

— Ты сказал, что тут за углом есть магазин, где можно дождь переждать. Что-то я его не ощущаю, — Вильгельм, стирая с лица воду, показательно оглядывается. — Ты теряешь моё доверие, Волжский. — Видимо, уже за одиннадцать перевалило, конечно всё закрыто, — бормочет Волгоград и стягивает с себя куртку. Поднимает выше, над головой, чтобы получилось своеобразное укрытия от дождя и подходит к Твангсте ближе, закрывая и его, — ливень застал их прямо посреди прогулки за пару километров от дома Гриши. Вильгельм скептично смотрит наверх. — Не думаю, что в этом есть какой-то смысл, — хмыкает он, складывая руки на груди. — Я уже насквозь промок, — рубашка, словно в подтверждение его слов, красноречиво хлюпает, когда он поднимает руки и зачесывает волосы назад. По его лицу снова бегут тонкие ручейки, поблескивая от мутного света стоящего неподалёку фонаря. Красиво. — Зато атмосфера приятная, романтичная, — оглядываясь, насколько это было возможно, произносит Гриша и подходит немного ближе. — Романтичная, — Вильгельм его открыто передразнивает, однако хорошее настроение выдаёт довольная улыбка. — Романтичная она была бы, если... Он осекается, прерывая фразу, — Волжский вдруг наклоняется ближе и оставляет едва ощутимый тёплый поцелуй на холодной от воды щеке. — Если что? — лукаво тянет он, явно поддразнивая Вильгельма: и прячет собственное потрясения от столь необдуманного и поспешного действа со своей стороны. — Извини, ты слишком красиво выглядел, чтобы этого не сделать. Калининград в долгу не остаётся. Подрагивающие руки аккуратно ложаться на зардевшееся то ли от холода, то ли от ситуации лицо Волжского, подтягивая ближе. Твангсте целует: сначала осторожно, будто чего боясь, а потом и вовсе усиливая напор. Волгоград руки опускает, накидывая куртку ему на голову — дождь усиливался. — Хоть бы ради приличия разрешения спросил, романтик ты уличный, — тихо, из-за чего слова чуть не терялись в шелесте капель, шепчет Твангсте буквально на мгновение разрывая поцелуй. — Мне показалось, что ты не особо против, — усмехается Гриша, смахивая пальцами ручеёк дождевой воды с его щеки: особого результата от этого не было, сверху заливало снова, но коснуться бледной кожи слишком хотелось. — Вот молодёжь, развели здесь разврат и пошлость, — совсем рядом слышится скрипучий женский голос, отчего оба невольно дёргаются. — Тебе, девчонка, в этом время надо дома уже сидеть, а не с парнями на улице обжиматься. Вильгельм отстраняется, но взгляд, полный нежности, какие-то несколько секунд не отводит. Его руки вдруг скользят по плечам, ложась Грише на спину, а сам Твангсте чуть на нём не повисает. Волжский готов поклясться, что он чувствует проснувшийся чужой азарт. Женщину он, разумеется, без внимания не оставляет. —А я, гражданочка, тоже парень, — глаза, так вовремя поймав свет фонаря, переливаются, хищнически сверкнув, что подчеркнуло наглую, вызывающую ухмылку. Перепало за секунду сложенным зонтом обоим — гражданочка, недолго думая, точеным ударом переезжает сначала Твангсте, а потом и Волжского. Гриша как никогда уверен, что её крики были слышны на другом берегу Волги.

***

— Больше так не делай, пожалуйста, — просит Гриша, протягивая ещё одно сухое полотенце. — Нечего до людей докапываться. Идëшь домой и иди, — довольным тоном отзывается Вильгельм, явно ни о чём не жалея. — Не спорю, но что-то больше не хочется убегать от кого-либо по дворам, — задумчиво тянет Гриша, но улыбку не скрывает: не учитывая одного сломанного зонта, вышло довольно забавно. — Зато согрелись, — парирует Твангсте и подходит к зеркалу. — Признаю, ты был прав. Оставить у тебя пару комплектов сменной одежды было неплохой идеей. Кто же знал, что будет дождь. — Зато помылись, — откровенно передёргивает прошлую фразу Вильгельма Волжский и подгоняет под дверь половую тряпку: с куртки капало не хуже чем на улице. — Да, помыться бы сейчас не помешало, — задумчиво бормочет Вильгельм, со вздохом оставляя попытки хоть как-то уложить взъерошенные волосы, и мысленно прикидывает, кто из соседей пришёл бы раньше всех из-за того, что они шумели водой. От гнетущих раздумий, к слову, быстро отвлекают — буквально выдергивают, подхватывая под колени и так легко поднимая на руки. — Эй, ты чего, — возмущённо было начинает Твангсте, но также быстро затихает: Волжский, буквально усадив его к себе на колени, накрывает их обоих пледом. Тепло. — Всё завтра, сейчас греться и спать, — тихим голосом тянет Гриша и утыкается ему в загривок. Ведёт носом по оголённой коже и благовейно вдыхает запах Твангсте, от чего тот невольно ëжится, но не отстраняется — напротив, льнëт ближе, откланиваясь назад. — Я пахну пылью и грязью. — Неправда, ты пахнешь собой, — шепчет Гриша, обнимая крепче и прижимая к себе. — Так вкусно и сладко, не представляешь насколько. Калининград хмыкает. Поднимает руку, впутываясь в тёмные влажные пряди волос, пропуская их между пальцами и аккуратно расчёсывая. — Ты же не любишь сладкое. — Зато я люблю тебя.