major system error

Чёртов Париж, чёртовы узкие улочки, чёртова Баленсиага и чёртовы тряпичные кеды с Вайлдберис, которые в секунду промокли под парижской изморосью и повышенной влажностью из-за Сены. Стертые подошвы скользят по старой склизкой брусчатке, а подъем в гору почему-то до сих пор не заканчивается. Дима прикидывает в голове, сколько ему еще ползти вверх на негнущихся коленях, и ставит сотую галочку у пункта «уволиться нахуй, как только закончится тур». В этот момент тонкая лямка брендового пакета в очередной раз впивается в плечо, проезжаясь по набитому синяку. Уже нет смысла смотреть вперед, поэтому Ицков смотрит только себе под ноги, считая крупные камни, которые считаются здесь аналогом собянинской плитки. Каждый камень становится дополнительным испытанием — тонкая подошва кед сравнима с бумагой, а Дима будет нуждаться в массаже только когда закончится этот проклятый день или если его прямо сейчас затащат в подворотню, где окажется дрочильня. А пока он может только наслаждаться отбитыми плечами и полным дрочиловом на работе. Помечтает позже. Пока Дима обо всём этом думает, под ногами уже начинает виднеться простой человеческий асфальт. Вновь слышится шум дороги и начинают проглядываться признаки цивилизации. Клуб, в котором сегодня будет концерт, в считанных секундах ходьбы, но почему-то хочется вернуться обратно на бесконечную дорогу. На телефон уже начинают приходить нервные сообщения, и Диме не нужно доставать его из кармана, чтобы узнать, что там написано. Где ты Почему так долгоооооооо? Ты знаешь, что я не люблю ждадб Ицков уже представляет, какой начнется ад за закрытыми дверьми клуба. Скорее всего саундчек кончился пару минут назад, и Сережа вновь вспомнил о его существовании. У этого придурка внимание пятилетнего СДВГ-шного ребенка, который почему-то решил словить гиперфиксацию на одном несчастном менеджере, рискующем двинуть кони ещё до начала следующего концерта. Может, это только и к лучшему, не придется искать силы, чтобы писать в общий чат сообщение о увольнении, возиться с бумажками и искать билет до Москвы, бюджет которого впишется в скромные димины накопления. Слава Господу, что в этой шарашке не действуют божественные законы ТК РФ, поэтому двухнедельную отработку можно прочиллить на Елисейских полях вместе с местными бомжами и туристами. Дима даже мог бы сказать, что никто бы и не заметил его отсутствия. Но только не Сережа. Он бы начал трезвонить на тему своего латте на коровьем, попросил бы взбить подушку в номере или найти всратый магнитик для мамы в качестве сувенира. Ицков знает со стопроцентной вероятностью, что этот капризный ребенок будет напоминать о своем существовании еще долго. В его понимании семь плюс семь всегда равно два. Это сделка с дьяволом, которую не разорвать даже кровью. Да и дьяволу будет всё равно, потому что он уже мило сопит на мягких взбитых подушках, периодически вздрагивая от сквозняка, который пробивается через, так сказать, винтажные оконные рамы в номере отеля. Дима не раз ощущал этот холод на коже и простынях. Сережа слишком хорошо пользовался их «дружбой», с течением которой Ицков просто стал нянькой, мальчиком на побегушках и бесплатной жилеткой для нытья. Недодружбой это считал только Майс, и то, только в те моменты, когда ему нужен был кто-нибудь, кто сможет охранять его жуткие кислотные сны. Дима почему-то на это соглашался, каждый раз, когда это случалось, не смыкал глаз в темноте, переходя на какой-то новый уровень усталости, которая просто заставляет работать твой мозг без остановки. А Дмитриев рядом только и посапывал, периодически закидывая свои конечности на бедро или живот Диме. Было в этом что-то странное, но Ицков закрывал на это глаза ради лишних бабок за сверхурочные и винил во всём странную творческую натуру Сережи. После цветных волос и сбритых бровей можно было догадаться, что будут ещё какие-то приколы. Стоило попросить за них доплату. Приколы в своём стандартном формате продолжаются, когда Дима наконец-то попадает в клуб. Он идёт самым длинным путём, оценивая размеры танцпола и прошмыгивая мимо захудалого бара. Охранник нехотя сканирует взглядом его бейджик с ёмким «manager» и толкает тяжелые технические двери за кулисы, где начинается череда серо-засранных коридоров, где под слоями краски были похоронены теги их предшественников. Ицков даже ставит себе пометку напоследок нарисовать на стене член, чтобы Париж вечно помнил о каком-то жалком Диме-мальчике-который-сейчас-развалится-из-за-пакета-баленсиаги. Пакет с Баленсой — только верхушка айсберга этого пиздеца, если так задуматься. Главный пиздец прямо сейчас ждёт его за закрытой дверью гримёрки, заставляя входить телефон Димы в ультравиброрежим своими однотипными сообщениями. Да доберутся до тебя твои идиотские ботинки, еблан. Эта фраза вылетает изо рта Ицкова даже быстрее, чем он успевает подумать. Майса это даже будто не удивляет. Он только растягивает свой огромный рот в косой улыбке: наконец-то он дождался этого момента. Момента, когда у Димы окончательно свистнет фляга на его идиотские просьбы. — Знаешь, мне кажется, ты забыл кое-что в бутике, — произносит это с привычным насмешливым тоном, — я хотел еще одну побрякушку, тебе должна была упасть ссылка в телегу. Диму такой хуйнёй не возьмешь. Пакет падает куда-то к ногам Дмитриева, из него на протоптанный паркет сразу же выкатывается злосчастная коробка, побрякивая своим тяжелым содержимым. Как же Ицков хотел пройтись по лицу Сережи в этих самых ботинках. Да так, чтобы оставались графичные полосы и отпечатки, кожа краснела, наливаясь зачатками синяков прямо как в идиотских мультах вроде Луни Тюнз. — Поройся в пакете, тебя там ждёт сюрприз, еблан, — если бы у Сереги были брови, то они обязательно улетели куда-нибудь под его чёлку. Он даже на секунду растерялся, сбросив прежний налёт насмешливой уверенности. Дима всегда порхал вокруг него как бабочка. Даже, скорее, как полудохлая моль с ободранными крыльями. Заглядывал ему в рот, чтобы получить премию в виде пары лишних часов сна. Иногда даже рядом с самим Сережей. Все знают, как становится неприятно, когда терпилы перестают терпеть. — Брат, твой следующий рейс в Москву случится прямо сейчас, если ты выкинешь подобную хуйню ещё раз, — Сережа закипает мгновенно, пинает коробку под ногами, но контролирует силу удара ладонью, который приходится Диме в солнечное сплетение. Ицков лишь отшатывается, но не теряет равновесие. Септум в носу глупо перекручивается, добавляя нелепости ситуации. Дима может думать только о этой хуйне и том, как по-идиотски он выглядит, решив внезапно быкануть. — Да пожалуйста. Оформляй. Или ты не можешь сделать этого без моей помощи, придурок? — если бычить, то идти до конца. Диме будет достаточно самолетной труповозки в багажном отделении. Никаких бизнес-классов, особого меню, пузырьков шампанского и масочки для сна. — Вали нахуй. Всё равно не можешь делать свою долбанную работу должным образом. Никакого роскошного мак-си-му-ма, — произносит по слогам, на каждый из них тыча пальцем в плечо Ицкова. — Я-то уверен, что эксперт в направлении «на хуй», Сереж, — конечно же Дима знает, чем контрить эту тупую тираду. Они никогда не говорили о этих странных «ночных посиделках», о том, как Сережа цеплялся за него пальцами и старался оказаться как можно ближе, бормоча что-то невнятное во сне. О том, что Дима прекрасно знает, какие его волосы на ощупь и какие линии на его татушках. Внутри всё бурлит и одновременно стоит колом. Кажется, будто голова сейчас взорвется от звона в ушах и тонны невысказанной хуйни и садистких мыслей. Дима уже тысячу раз представлял, как душит Майса подушкой, удаляет демки с его компа, выливает на него горячий кофе и выбрасывает его чемодан из парижского люкса. В моменте от этих мыслей становится настолько хорошо, что Дима расплывается в улыбке, глядя на бледное лицо Сережи, которое начинает покрываться неровными красными пятнами. Нервничает, малыш. Никто больше не будет охранять его кошмары. — Повтори, — цепляется за футболку, больно хватаясь за кожу и, кажется, дотрагиваясь до самой сути. Слово звучит задушено: Майс не может выдавить ничего кроме него, жалко ухватившись за Диму, который может вот-вот просочиться сквозь пальцы. — Не буду, пошёл нахуй. На этом моменте мог бы случиться изысканный тарантиновский диалог, но Сережа решил совершить самый неожиданный плот-твист в жизни Димы. Футболка хрустит, зажатая в чужом кулаке — Ицков оказывается в обжигающей близости к серёжиному торсу, чувствуя, как при каждом прерывистом вдохе тот становится всё ближе. Столкновение губами происходит самым жалким образом. Майс врезается в чужое лицо, мажет куда-то мимо, проходясь по татуированной скуле и порывисто съёзжая к уголку рта. Он находит губы в самый последний момент, позволяет отпустить несчастную димину футболку и хватает Ицкова за щёки, случайно сминая отросшие пряди его дикой причёски. Сережа со всей накопленной нежностью впечатывается в губы напротив, оставляя слишком невинный чмок, который продолжается с полминуты. Майс никогда не был робким человеком. Как можно быть робким, когда ширинка твоих скинни девяносто процентов всего времени расстегнута? Внутри всё горит, а в груди теплится страх. Что делать дальше? Дмитриев не пытается углубить поцелуй, напоследок сминает верхнюю губу Димы и медленно отстраняется, так и не отнимая ладоней. Ицков моргает и проводит языком по губам, пытаясь осознать происходящее. Кирпичик за кирпичиком собирается в ебучий Бурдж-Халифа. В этом случае, кирпичики — все тупые звоночки, которые проскакивали в поведении Сережи. Почему-то от этого становится легче. Дима сам отправляется за продолжением. Впивается в сережины губы с ответной яростью, вкладывая в движения весь вселенский заеб от работы на Дмитриева и мстя за каждый заскок Майса. Ицков делает то, на что не решился Сережа. Позволяет себе углубить поцелуй и размыкает челюсти, намекая Майсу, что готов продолжать этот идиотский плот-твист, который они предугадали ещё задолго до этого момента. Сережа реагирует мгновенно, проскальзывая языком в чужой рот. Это выходит мокро, в какой-то мере мерзко и дурманяще. Дима чувствует языком каждую трещинку на чужих губах, прикусывает их, чтобы сделать больнее, и мгновенно зацеловывает это место. Честь, которая двигала Ицковым последние тридцать минут, куда-то мгновенно улетучилась. Скорее всего в тот момент, когда он почувствовал ладони Сережи на своем лице и столкнулся с его удушающим отвратительным одеколоном. — Не уходи, — Серёжа медленно отлипает от его рта, но не спешит отходить. Всё так же цепляется за обломанные пряди волос и мельтешит взглядом по потерянности Димы, — Я еблан. — Я знаю. Лучше всех. Дима всё же пишет в чат, что он увольняется. Он не дожидается начала концерта и едет в отель остервенело кидает вещи в чемодан, который, ого, почему-то уже давно нашелся в номере Дмитриева. В процессе какого-то долбоебического порыва в багаж летит сережина футболка, от которой он чаще всего избавляется во сне. Ицков в последний раз бросает взгляд в окно на парижские сумерки, смотрит на блеск Эйфелевой башни и вновь думает о том, какой же Сережа несчастный позер. С Бурдж-Халифой Дима загнул — кирпичики Майса собираются максимум в Эйфелеву башню. С этим ещё можно работать. В такси Дима пишет последнее сообщение, чтобы отрубить телефон и наконец-то выдохнуть окончательно и в тишине осознать этот грёбанный плот-твист. Увидимся в Москве Только у Сережи впереди ещё около пяти концертов, а у Димы пара недель, чтобы найти новую работу или наконец-то залить свои пиздострадальческие демки на саундклауд.