Renasci

      Окружающий мир кажется стеклянным или устекленённым. Что-то между прикосновением и сном, реальностью и отторжением. Полузабытие, растворяющее тело в поверхностях, зудом ползущее по коже тысячей мурашек. Кровь по венам не течёт, застыв вишнёвым соком в сосудах — под тонкой бледностью кожи это виднее всего. Очевиднее. Тело то проваливается, то вновь выныривает, а ощущения обнимают зыбучими песками, рассыпаясь под пальцами, скребущими пустоту каждый раз в неудачной попытке найти ориентир, способный либо вернуть, либо оттолкнуть сильнее, дальше. Туда, где не будет ничего. Ни страданий, ни болящей, прожигающей кислотой грусти, что впилась тисками тернового венца вокруг тела, прорывая любые существующие барьеры и надавливая там, где сильнее всего клокочет кровью рана потерь.       Он умер. И смерть оказалась не совсем такой, какой ему она виделась. Ни старушки в чёрном с острой косой, ни Ада или Рая. Зыбкое существование, потопление своей не-жизни в месте, пропитанном трупами в деревянных гробах. Кажется, Люцифер тут вечность. Кажется, вечность в Люцифере в ответ.       Проникла скользким паразитом внутрь, сгрызая то ли остатки, то ли останки. Срывая с губ хрип, но не настоящий. Это всё не по-настоящему. Ему не нужно тут дышать, есть, спать. Душа, висящая на волоске от чего-то; бурлящаяся в котле там, где не положено и не должно, но, оказывается, что так бывает — и ничего, ничегошеньки тот не может с этим сделать.       Злость была. Страх. Паника, отвращение, отчаяние и торг. Но остальному миру всё равно: живёт, дышит, шумит своим белым далёким шумом тоном чуть выше, перекрывая все страдания своей необъемлимостью. Существование в вакууме, полном острых и холодных шипов, на которые то и дело натыкаешься при каждом незначительном движении. Эта медленная, непрекращающаяся смерть.       Морнингстар не знает сидит он или лежит. Парит ли в воздухе или тяжёлым камнем продавливает незримо землю. Всё кажется одним целым, но одновременно с этим чужеродным. Неприжившийся орган, быстрая смерть. Масло в воде — лужа идёт кругами от капель, но не может пробить защиту полупрозрачного золота.       Очередная осень, лето или зима с весной вокруг не имеют разницы, цены, важности. Тонкое, полупрозрачное существование не чувствует ничего, будто ничего не меняется, будто сон не заканчивается, и всё давит, и давит, и давит.       Боль всё ещё есть в воспоминаниях: сильная и независимая, как красивая женщина, овладевшая его телом за считанные секунды, отрывая по кускам всё, что можно было назвать привычным и нормальным. У него и осталась-то одна только эта самая память. Держаться за неё значит мучаться, но забыть нельзя, абсолютно нельзя, когда душу скребут кошки другой, не столько фантомной болью.       Люцифер помнит запах волос Чарли, её бока под ладонями, когда поднимает её на руки. Ей шесть и она хихикает, и смеётся, и заливается, давится этим счастливым смехом и радостью своего мира, который сосредоточен на родителе. Он правда старался быть хорошим отцом. Сейчас об этом думать странно: мёртвый отец намного хуже, чем какой-либо ещё. Вспоминает ли она отца? Или Лилит успела придумать историю о том, что он был ужасен? Об этом лучше не думать.       Лучше не думать вообще.       Туман иногда приближается, иногда отдаляется, журчит на уши бессмысленными словами, которые невозможно понять — примерно так и выглядит всё то внешнее, что сейчас недоступно. Закрыто. Сожжено вместе с его физическим телом, которое гниёт в гробу. Черви, извиваясь, пожирают плоть, а жуки откладывают личинки внутри органов, довольные, сытые, теплые.       Не думать. Не думать. Не думать.       Когда думаешь страх возвращается. Сжимает шею, впивается когтями. Душит. До хруста, до хрипа, до отлома головы. Люцифер не помнит как дышать, но помнит как задыхаться. Когда перед глазами жужжат разноцветные мушки, а картинка расплывается, распыляется, расщепляется, чтобы взорваться сверхновой в виде агонии бесконечного страдания, давящего на грудь тонной камней.       Окружающий мир безразличен, пока что-то не меняется.       Это происходит резко и неаккуратно, будто резиновую утку в ванной долго держали пальцами, а потом отпустили. Морнингстар падает на четвереньки на землю, хотя, может, всегда был в таком положении, а может вообще никогда не был нигде, но сейчас земля под коленями и ладонями рыхлая и сырая, мягкая. На секунду кажется, что его хоронят заживо, прямо без гроба, без свидетелей, как животное. Тело дрожит, словно от сильного натиска. Так плохо. Так больно. Невыносимо раздирающе. Глаза выжигает туман, сгустившийся на кладбище.       Не думать. Хоть бы это всё закончилось. Нет, не думать.       — Сгинь, — грубо звучит сверху, но не раздраженно. Скорее размеренно. И голос красивый, профессиональный, поставленный, даже телевизионный или что-то в этом роде. Люцифер хмурит брови, прежде чем отодвинутся, садясь на землю и поднимая взгляд.       Собственные холодные руки мелко дрожат, и необъяснимо сильно хочется приблизиться, прижаться. Молодой человек кажется тёплым, даже горячим, огненным; будто тот единственный, кто может унять всю эту ядерную зиму в каждой клеточке тела. Это пугает сильнее, чем должно: порыв странный, неестественный. Получается разглядеть только смазанно, не собирая картину воедино, словно пазл из разных наборов, который пытаешься сделать одной цельной картиной. Волосы волнистые, тёмные. И кожа тоже на тон темнее, чем у Люцифера. Карие глаза, презрительный прищур. Родинка на щеке. Выглядит как настоящий придурок.       — Налюбовался? — ласково-вежливо-распевчито мурлычет брюнет. Точно придурок.       Морнингстар долгие несколько секунд пытается вспомнить как говорить. А умел ли он вообще? Конечно, да. Он был живым. Не думать. Был. Это есть в памяти головы, хоть и не мышц. Голос неровный, сиплый, обрывистый, когда прочищает горло. Чувство странного отчаяния и одиночества затапливает грудь: Титаник тонет, всем уготовлена смерть, шикарное последнее приключение. Бросайся в воду и корми собой морских тварей. Сухие губы размыкаются, и он проводит по ним языком.       — Какого чёрта, — выходит не вопросом, не предложением. Выходит чужеродно. Просто выходит, гость, задержавшийся на языке, не родной, не свой, не принадлежащий, кажется, никому до этого. Слова идут эхом и от этого болит голова. Пытается снова, упрямо: — Как ты меня видишь? Почему я здесь?       — Я не соглашался давать интервью, — парень фыркает, за плечо грубо отталкивая Люци. Тот хмурится, чувствуя, как от непонимания вспыхивает злость, и сам удивляется этому чувству. Он так давно не чувствовал что-то по-настоящему, что поверить в это сейчас нереально.       Внезапно Морнингстар понимает, что всё стало более чётким. Настоящим. Реальным. Неуверенно, неловко, неправильно, но улыбка трогает губы. Искренняя, яркая. Выдыхает воздух из рта, и от холода осени выходит тёплый пар. О, Боже. Боже. Боже. Волнение так стремительно, что ощущается как поезд без тормозов, врезавшийся в тело. Голова начинает кружиться, а энергия так и прошибает тело — глупая, отчаянная надежда, до этого погребённая вместе с телом.       Вокруг пушится своей разноцветностью осень, словно большой кот черепаховый кот. Ветер ерошит листья и грязь, воздух гудит от тумана, покрывшего низ земли своей неуверенной дымкой, касаясь и обволакивая всё, до чего дотягивается, будто большое облако, спустившееся с неба. Кладбище замерло в тишине двух единственных посетителей, в отсутствии света фонаря, согнувшегося потерянной сиротой у дороги в полметра от своего близнеца; множества близнецов, окруживших неприступным войском извилистый железный чёрный забор — краска в траве и трещинах, старая и никому не нужная. Жизнь выглядит как настоящий зверь, к которому можно прикоснуться, получить укус и обнять, потрепав за нежную шерсть за загривке.       В один момент так ярко, так сочно, так чувственно.       Но в другой — всё резко меняется. Органы, вываливающиеся из тела. Противные и красные, склизкие кишки. Это не происходит на самом деле, но от этого разрушение не становится другим. Картинка гнётся во все стороны, рядеет, идёт помехами и трещинами, готовясь вновь стать тем, чем была до. Словно отключенный от розетки прибор.       Брюнет уходит и Люцифер, неловко поднявшись на ноги, догоняет его. Понимает: да. Чёрт. Это из-за этого придурка. Он жив только из-за него, или рядом с ним, или из-за какой-то другой, странной, бессмысленной причины, которую Морнингстар не может понять. Как не может понять и почему это всё происходит. Он мёртв. Он, блять, мёртв. Были похороны, было его тело. Это...не имеет смысла.       — Стоять, — хватает за руку более грубо, чем хотелось бы. Но он на нервах, ему простительно. Всё-всё простительно вообще-то, потому что не Люцифер это начал. Это он тут ничего не понимающая невинная овечка-жертва, так что нежничать точно не сможет.       — Объясни мне что происходит. Я знаю, что ты знаешь.       — Ого, — парень оборачивается, смотря сверху вниз, слегка наклонив голову. Люцифер не колеблясь смотрит в ответ, не разжимая руки. Чужая кожа горячая через рубашку, и кажется, словно это тепло перетекает в Люцифера через прикосновение, наполняет, как пустой, треснувший сосуд. Сердце ударяется о рёбра. Господи. Сердце? Ударяется? В это не хочется верить, но возвращаться в пожирающие, терзающие лапы послесмертия не хочется ни на грамм. — Какая смелость. Хотя, скорее наглость.       — Пожалуйста, — более тихо добавляет, видя враждебность, раздражение, отвращение в карих глазах. Собственный голос звучит более отчаянно, чем хотелось бы, но по-другому никак. По-другому уже не получится и от этого понимания ползут противные мурашки по коже, щекоча холодными тонкими лапками кожу. Гроб. Насекомые. Не думай. Не думай, блять.       — Хорошо. Я вижу мёртвых. А они меня в ответ. Причём видят меня очень...нужным. Уже понял почему? — чужая рука насильно разжимает его пальцы, вынуждая отпустить. И когда Люцифер успел так отчаянно вцепиться? Словно ребёнок, испуганный толпой в шумном и громком супермаркете. Словно Чарли, когда была они ходили в больницу, а она до жути боялась уколов. Не думать. Нет.       Блондин не даёт прикосновению закончиться, сжимая сухую тёплую руку в своей. Когда другой парень хмурится, в груди всё-таки что-то беспокойно жужжит осой, ввинчиваясь в кости. Медленно вздыхает с открытым ртом и прерывисто, быстро, дыша не животом, а намеренно лёгкими.       — Мне нужно...просто... я не хочу оставаться здесь. Я что угодно сделаю. Пожалуйста, — искренность собственных слов настолько кристальна, что звенит, как разбившееся стекло. Пар выходит при словах, зависая в воздухе на несколько секунд, прежде чем раствориться, исчезнуть, иссякнуть.       Люцифер опускает взгляд, чувствуя неловкость. Это слишком откровенно, чтобы можно было озвучить, слишком непозволительно. Отмотать бы время назад. Не умирать. Не умирать. Не умирать.       — Прекрасно. Раз уж твоё существование зависит от меня, заключим сделку. Будешь делать то, что я говорю, когда понадобишься мне. В противном случае я уйду, и ты останешься и дальше в своём бесконечном Аду, — слишком ласково. Как будто к ребёнку обращается. Раздражение вспыхивает с новой силой. Чёрт. Выбора нет. Ничего нет. Это тупик, цепь, надетая на шею. Это злит до дрожи. Люцифер так сильно хочет процедить: да пошёл ты. Уйти. Но позади все мосты сгорели. Весь мир сгорел. Позади только холод и печаль, боль и память, удушающей петлёй затягивающаяся на шее. Поэтому он вдыхает осенний, знакомый только в воспоминаниях, воздух.       — Я согласен.