Праздничные грёзы

Знайка не любил праздники. Шумные, беспорядочные, они выбивали его из колеи, нарушали стройный ход мыслей, требовали участия, которого он никогда не мог дать. Но этот сон был иным. Он приходил не каждую ночь, а с нерегулярной, выматывающей периодичностью, раз в несколько месяцев, будто проверяя, не ослабела ли его хватка. Всегда одно и то же: ослепительно солнечный день, парад в Цветочном городе. Разноцветные флаги, музыка, смех. И он, Знайка, стоял на импровизированной трибуне, принимая поздравления и восхищенные взгляды. Он был героем, центром вселенной этого праздника. Но всякий раз его внимание, словно стрелка компаса, упрямо отклонялась от толпы, выхватывая одно единственное лицо. Малыш. Незнакомец. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене домика Ромашки, и курил. Дым тонкой, почти прозрачной струйкой вился в неподвижном воздухе. Он был невероятно красив. Нежной, почти хрупкой красотой, которая не свойственна коротышкам. Сероватые с примесью фиолетового, чуть вьющиеся волосы, падающие на высокий лоб, большие, очень ясные глаза цвета пыли, тонкие черты. И в этих чертах – что-то до боли знакомое, словно эхо из давно забытого детства. Их взгляды встречались сквозь толпу, и в этот момент весь шум мира для Знайки стихал. Он видел только его - эту легкость, эту простоту, эту загадочную улыбку, тронутую грустью. И каждый раз Знайка сходил с трибуны, начинал пробиваться сквозь толпу, сердце его колотилось, предвкушая наконец-то услышать его голос, дотронуться, узнать. Но как только он приближался, незнакомец отступал, его образ начинал мерцать, растворяться в солнечных бликах и клубах дыма. Он оборачивался, губы его шевелились, он кричал что-то, но звук тонул в грохоте оркестра и ликования толпы. Знайка застывал, сжимая кулаки, смотря, как призрак тает в воздухе, оставляя после лишь едва уловимый, горьковатый запах табака и щемящее чувство потери. Этот сон преследовал его годами. А потом что-то изменилось. Внезапно и бесповоротно. В один из таких снов, в самый миг их зрительного контакта, Знайка вдруг ясно увидел не просто красивое лицо незнакомца, а… шрам. Крошечный, почти незаметный шрам над левой бровью. И в глубине этих бездонных глаз - усталость, которую он знал слишком хорошо. Он проснулся с криком, застывшим в горле. Сердце бешено стучало. Он сел на кровати, дрожащими руками провел по лицу. — Пилюлькин — прошептал он в темноту, и от этого слова стало одновременно и страшно, и невыносимо больно. Доктор Пилюлькин. Его старый друг. Педант, аскет, человек долга до кончиков пальцев. Тот, кто читал ему нотации о вреде курения, кто ходил в строгом белом халате, от которого пахло спиртом и лекарствами, чье лицо с годами покрылось сеточкой морщин от постоянной заботы и бессонных ночей. Как он мог не видеть этого раньше? С того дня реальность перевернулась. Теперь при каждой встрече с Пилюлькиным Знайка чувствовал странное, сдавливающее горло волнение. Он всматривался в его лицо, пытаясь найти того юного, прекрасного незнакомца в чертах уставшего, немолодого врача. И находил. То в повороте головы, то в игре света на скулах, то в редкой, но такой же светлой улыбке. Он заметил и другие детали. Тонкие, длинные пальцы Пилюлькина, которыми он так ловко перевязывал раны, - разве не такими же легкими они были в его сне, держа сигарету? А запах? Иногда, когда Пилюлькин заходил к нему в кабинет после дежурства, от него пахло не только лекарствами, но и едва уловимой горьковатой свежестью. Теперь Знайка понимал - это запах табака. Тонких, женских сигарет, которые он так яростно осуждал. Однажды, зайдя без предупререния в небольшой медпункт, который Пилюлькин считал своим детищем, Знайка застал его в приемном кабинете за старым деревянным столом. Доктор сидел, откинувшись на спинку стула, уставленно глядя в окно. В его пальцах дымилась та самая тонкая сигарета. Он не курил ее с развязностью Незнайки или Гуньки, которые исключительно баловались, а скорее пригубливал, делая маленькие, редкие затяжки, будто это было не пагубной привычкой, а лекарством от чего-то неизлечимого. Знайка замер в дверях. Сердце его забилось с той самой знакомой, сновиденческой частотой. Вот он. Его призрак. Его боль. Его реальность. Пилюлькин заметил его и резко, почти виновато, потушил сигарету. — Знайка! Я не знал, что ты… — Ничего — голос Знайки прозвучал хрипло. — Я просто зашел. — Он подошел ближе. Воздух в комнате был тяжелым от смеси запахов табака, старого дерева и лаванды, которую Пилюлькин использовал для дезинфекции. Это был пьянящий, опасный коктейль. — Я думал, ты не куришь — тихо сказал Знайка, не в силах отвести взгляд от его рук. Пилюлькин усмехнулся,коротко и безрадостно. — Врачи - худшие пациенты. А еще… иногда нервы сдают. Ты же знаешь. Знайка знал. Он знал о бессонных ночах Пилюлькина, о его тихой, никому не видимой борьбе с болезнями и смертью, о его одиночестве. Но он никогда не связывал это с тем призраком из своих снов. А теперь эти два образа сливались в один, создавая невыносимое напряжение. — Что с тобой, Знайка? — Пилюлькин посмотрел на него с искренним беспокойством, и в этом взгляде была вся его суть - врач, друг, человек. — Ты последнее время какой-то странный. Бледный. Бессонница? — "Да" — хотелось крикнуть Знайке. — "Бессонница из-за тебя! Из-за этих проклятых снов!" — Да, что-то не спится — уклончиво ответил он. — Пилюлькин встал, подошел к небольшому шкафчику с лекарствами. — Я могу дать тебе легкое снотворное. Безвредное. — Нет! — отрезал Знайка резче, чем планировал. Он видел, как Пилюлькин вздрогнул. — Просто… не надо. — Он не хотел, чтобы сны прекратились. Теперь, когда он знал, кто их главный герой, он боялся их потерять. Это была единственная возможность увидеть того, другого Пилюлькина - легкого, молодого, недосягаемого. Агония продолжалась неделями. Знайка метался. Он искал встреч с Пилюлькиным, а потом, едва завидев его, придумывал предлоги уйти. Он ловил его взгляд за общим столом, и ему казалось, что в глазах доктора мелькает то же недоумение, та же тревога, что-то невысказанное. Однажды ночью сон пришел снова. Но на этот раз все было иначе. Толпа была тише, а крик незнакомца - громче. И на этот раз Знайка разобрал слова. Это было не слово, а имя. Его имя. «Знайка!» — кричал ему тот, чье лицо было лицом Пилюлькина, но озаренным юной, неистовой страстью и болью. И в его глазах стояли слезы. Он проснулся с мокрым от слез лицом. Он плакал во сне. А может, и наяву. В груди была пустота, которую нужно было заполнить немедленно, любой ценой. Была глубокая ночь. Не думая, не рассуждая, подчиняясь слепому порыву, он оделся и вышел из дома. Город спал. Улицы были пустынны и тихи. Он шел быстрым шагом к дому Пилюлькина, сердце колотилось где-то в горле. Он постучал в дверь. Сначала тихо, потом громче. Прошла вечность, прежде чем дверь со скрипом приоткрылась. На пороге стоял Пилюлькин, бледный, в помятой пижаме, с запавшими от недосыпа глазами. В руке он сжимал старый медицинский молоток - на случай непрошеных гостей. — Знайка? Ради касторки, что случилось? Кто-то заболел? — его голос был хриплым от сна и тревоги. — Нет — выдохнул Знайка, переступая с ноги на ногу. Ему было жарко и холодно одновременно. — Я… мне нужно было тебя видеть. Пилюлькин с недоумением отступил, пропуская его внутрь. В маленькой, аскетично обставленной комнате пахло им - лекарствами, чистотой и той самой, едва уловимой сигаретной горчинкой. — Ты в порядке? — спросил Пилюлькин, ставя молоток на место. — Ты выглядишь ужасно. — Я не могу больше это терпеть — начал Знайка, не в силах совладать с дрожью в голосе. — Эти сны… Они преследуют меня годами. И ты… ты в них. — Пилюлькин замер. Его лицо стало непроницаемым. — Какие сны? – Ты молодой, красивый. Ты куришь. На параде. Мы смотрим друг на друга, а ты… ты исчезаешь. И я не могу тебя догнать. Никогда. — Он подошел ближе, нарушая все допустимые границы. Он видел, как вздрогнули ресницы Пилюлькина, как сжались его губы. — Это просто сны, Знайка. Бессонница, переутомление. Я дам тебе успокоительное… — Нет! — Знайка схватил его за руку. Запястье было тонким, хрупким, как в его снах. — Это не просто сны! Это ты! Почему ты кричишь мое имя? Почему ты плачешь? — Пилюлькин попытался вырваться, но его движение было слабым. — Отпусти. Ты не в себе. — Я никогда не был в себе так, как сейчас! — голос Знайки сорвался. Он притянул Пилюлькина к себе, близко-близко, так что их лбы почти соприкоснулись. Он мог чувствовать его прерывистое, испуганное дыхание. — Я все эти годы искал тебя там, во сне. А оказалось, ты здесь. И ты стареешь, и ты устал, и ты прячешься за своим халатом и своими лекарствами. Но ты - это он. Тот самый. — Слезы снова выступили на глазах Знайки. Он был ученым, человеком логики, но сейчас все его логика рухнула перед этой простой, животрепещущей истиной. Пилюлькин смотрел на него, и его защитная стена медленно, камешек за камешком, начала рушиться. В его глазах читался не просто испуг, а облегчение. Страшное, долгожданное облегчение. — И что ты теперь будешь делать? — прошептал он, и его голос звучал надломленно. — Со мной? Со мной, настоящим? Я не тот мальчик из твоего сна, Знайка. Я старый, больной доктор с дурными привычками. — Ты мой — просто сказал Знайка. И это было самой главной научной аксиомой его жизни. Он наклонился и поцеловал его. Это был не поцелуй из нежного сна. Он был грубым, отчаянным, соленым от слез. В нем была вся годами копившаяся тоска, страх, ярость от невозможности догнать и облегчение от того, что он наконец это сделал. Пилюлькин сначала застыл, потом его тело обмякло, и он ответил с такой же яростной, отчаянной силой, вцепившись пальцами в плечи Знайки, будто боялся, что его снова унесет невидимым потоком. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, в комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая только их прерывистыми вздохами. — Я… я видел тебя тоже — тихо, почти неслышно признался Пилюлькин, отводя взгляд. — Не во сне. Наяву. Все эти годы. На парадах, собраниях. Ты сиял. А я стоял в толпе и курил. Думал, ты никогда не посмотришь в мою сторону. — Знайка прижал его к себе, чувствуя, как худое тело доктора мелко дрожит. — Смотрю — прошептал он в его волосы. — Я всегда смотрел. Просто не понимал, что ищу. — Он повел Пилюлькина к узкой, аскетичной кровати. Все происходило медленно, почти робко, словно они боялись спугнуть хрупкое чудо, которое только что родилось между ними. Знайка снимал с него пижаму, касаясь ладонью шрамов - не только того, маленького над бровью, но и других, невидимых, оставленных годами одиночества. Он целовал морщинки у глаз, уголки губ, хранившие вкус табака и горечи. Пилюлькин отдавался с тихой, доверчивой покорностью, которая сводила с ума. Его привычная строгость растаяла, обнажив ранимую, нежную сущность. Он был таким же хрупким, как тонкая сигарета в его пальцах, и таким же горьким, и таким же необходимым. Когда они слились воедино, это было не буйством страсти, а медленным, почти болезненным слиянием. Знайка смотрел в его глаза, в те самые глаза из своих снов, и видел в них теперь не призрачную грусть, а реальную, осязаемую боль, любовь и надежду. Он шептал ему на ухо слова, лишенные научной логики, полные только одной, простой истины: «Я здесь. Я тебя нашел. Я не отпущу». Пилюлькин плакал, тихо, беззвучно, обвиваясь вокруг него руками и ногами, как будто боялся, что это всего лишь еще один сон, и с рассветом он исчезнет. Но рассвет наступил, золотистый и настоящий. Он пробивался сквозь занавески, освещая беспорядок в комнате и двух спящих коротышек, сплетенных в объятиях на узкой кровати. Знайка проснулся первым. Он почувствовал тепло другого тела, прижатого к своей спине, и легкое, ровное дыхание у своего уха. Он открыл глаза и увидел рассвет. Настоящий. Без парадов, без толп. Тихий и мирный. Он осторожно повернулся. Пилюлькин спал, его лицо, утомленное и беззащитное, было обращено к нему. В первый раз за много лет в его сне не было ни праздников, ни бегущих призраков. Был только глубокий, спокойный сон. Знайка притянул его ближе, чувствуя, как бьется его сердце в такт сердцу Пилюлькина. Он знал, что трудности никуда не денутся. Что будут ссоры, недопонимание, что Пилюлькин будет прятаться за свою работу, а он - за свои исследования. Что привычка курить никуда не денется за одну ночь. Но он также знал, что кошмар закончился. Призрак был пойман, обрел плоть, тепло и имя. Имя его друга. Его любимого. Он закрыл глаза, вдыхая знакомый, горьковато-лавандовый запах, и уснул снова. Впервые за много лет - без снов. В полной, абсолютной тишине и гармонии. Они нашли свою реальность. И она, наконец, была счастливой.