Яд на кончиках пальцев

Осень в Японии была далеко не просто временем года. Она была состоянием души. Прозрачный и холодный воздух, подобный чистому горному хрусталю, мнимо звенел подвесками и пряжками на одежде, нарушая эту эфемерную тишину. Кадзуха — вечный странник, принадлежащий только себе и этому ласковому ветру. Он ощущал эту музыку острее других, потому что уже приличное время провёл в бескрайних скитаниях по различным местам, и чувство единения с природой у него было на высшем уровне. Взгляд цвета тёплого янтаря вбирал каждую деталь увядающего пейзажа, сам ронин смаковал эту невинную и одновременно печальную природную красоту. Уже где-то с неделю Каэдэхара блуждал по предгорьям, следуя зову ветра, неба, дразнящим завиткам давно забытых тропинок, что вели в таинственное «никуда». В конце концов, эти самые причудливые тропинки завели его в лес. Пылающие, кроваво-красные клёны так пылали, будто охваченные адским пламенем. Бордовые, багряные, кроваво-рубиновые листья образовывали плотный многоярусный полог, сквозь который свет пробивался призрачными столбами, словно из другой вселенной, из иного мира. Тихий шелест раздался позади, и по спине самурая пробежал холодок. Кадзуха был наделён особой чуткостью, и потому это небрежное, чужеродное дуновение ветерка уловил сразу. Внезапная тишина, натянутая подобно струнам гуцыня, сковала разум. Кадзуха замер, пальцы рефлекторно сжали рукоять меча, что довольно длительное время покоился в ножнах. Между стройными стволами высоких пышных багряных клёнов, в этой таинственной игре светотени, мыслимой одному лишь лесу, мелькнуло что-то белое. Пушистое, подобно облаку, резкое и резвое. Белоснежные, с алыми, будто полыхающими кончиками хвосты скользили между стройными деревьями, парили в невесомости, и где-то между этими же клёнами приглушённо звучал озорной звонкий смех. Сам лес будто насмехался над поэтом-скитальцем. В мыслях мелькнуло лишь одно слово: «Кицунэ», — и этого было достаточно. Сердце, в предвкушении встречи со столь опасным и диковиным зверьком, учащенно забилось. Кадзуха двинулся на звук, бесшумно, подобно тени, ступая вперёд. Однако чем дальше он углублялся в кровавую чащу, тем более неуловимой становилась его цель. Хвосты резво мелькали, дразняще скользили с разных сторон, заливистый смех отдалялся, заманивая странника в самую глубь леса. Казалось, сам лес играет с ним, ведя по этому причудливому запутанному лабиринту. Внезапно своеобразная погоня прекратилась. На небольшой поляне, окружённой рядом рдеющих клёнов, сидел он. Небольшой лис, шкурка которого, казалось, была в стократ белее первого снега, а два пышных хвоста с алыми кончиками вальяжно лежали на опавших листьях по бокам от него. Лис даже не пытался убежать. Его взгляд, полный немой мольбы, был направлен прямо на Кадзуху. Лисёнок жалобно заскулил, прижавшись грудкой как можно ниже к земле, рысцой прокрался к ногам ронина, боднув мордочкой его колени. У Кадзухи сердце так и сжалось. Он наклонился и протянул руку. Лис, на удивление, не отпрянул, лишь прижался ближе, глядя прямо в глаза, и до сих пор тихо поскуливал. Шерсть на его левой лапке была беспорядочно запятнана тёмно-красной, уже запёкшейся кровью, рана выглядела свежей и довольно болезненной. — Ох-х, бедный лисёнок... — тихо произнёс Кадзуха. — Кто это тебя так? Каэдэхара поднял голову, чтобы осмотреться, и удивлённо выдохнул. Ещё одно мгновение назад здесь была пустая опушка леса, а теперь, будто по волшебству материализовавшись из воздуха, стоял небольшой, местами потрёпанный дом. В его высоких окнах теплился мягкий, радушный свет, а дым кольцами вился из трубы. Это казалось таким неестественным... Но раненый зверь в его ногах был реальностью. Реальностью, жалостливо требующей помощи. — Ладно, — сказал он, осторожно поднимая лиса на руки. — Давай посмотрим, чем я смогу помочь тебе». Лисёнок внезапно притих, спрятавшись под край хаори и зарывшись мордочкой в складки его кимоно. Кадзуха подошёл ближе к двери, а как только постучал в неё, дверь бесшумно поддалась, отворяясь перед гостями.

***

Внутри было чисто и лаконично: пол был выстелен татами, сбоку бамбуковый чабань, посередине — ирори, где стоял чугунный котёл и небольшой чайник. Воздух был наполнен ароматом игуса и рисовой соломы. Кадзуха смело переступил порог, и в тот же миг дверь шумно захлопнулась. Обернувшись, кровь встала в жилах, ведь заместо двери была лишь непроницаемая, густая, кипенно-белая дымовая завеса. Она заполнила собой всё небольшое полупустое пространство, поглощая звуки с улицы и очертания редкой мебели. Передняя белая дымка клубилась вокруг, и Кадзуха чуть было не выронил из рук лиса. Форма зверька в его руках начала стремительно быстро меняться, белая шкурка растворилась, уступив место аристократично-бледной коже, а маленькое хрупкое тельце превратилось в стройную фигуру, облачённую в лёгкую юкату. Кадзуха бережно опустил юношу на футон неподалёку. Из-под белой расписной маски с игривой тоской блестели вересковые глаза, ёкай изворачивается, сгибая одну ногу в колене, с какой-то плавной грацией подтягивая её к себе ближе, отчего подол одеяния небрежно оголяет бедро. Острые уши слегка навострились, а два величественных хвоста ударились о края футона и статично замерли по обе стороны от их обладателя. Ткань юкаты была пропитана уже потемневшей запёкшейся кровью и, несмотря на крайне беспечное поведение самого дзинко, явно доставляла ему дискомфорт. — Ты... — было начал Кадзуха, от волнения нервно сжав ладони в кулаки, но не сумев ничего более сказать, расслабил хватку. — Как это мило... Благодарствую, что не прошёл мимо, странник!! — Голос лиса звучал приглушённо. Одновременно и нигде, и всюду. Мурчаще, заговорчески. Пускай маска и скрывала всё его лицо, по тону было слышно, что он улыбается. Он попытался приподняться, но боль в плече оказалась настолько острой, что с рваным выдохом он вновь осел на мягкую поверхность футона. Два его хвоста вздрогнули, и сам он слегка отшатнулся назад от странника. Лиловая радужка внезапно стала слишком яркой, а зрачки слегка расширились от испуга, когда самурай приблизился особенно близко. Пальцы дзинко вцепились в ткань футона, коготки впились между волокон. — Тише. Мне просто нужно добраться до раны, чтобы обработать её. — голос Кадзухи звучал особенно мягко. Юноша молча кивнул, и ронин, движимый спонтанным порывом сострадания, шустро, но приблизился. Ловкие пальцы с неожиданной нежностью развязали шелковый пояс-оби, и вскоре ткань юкаты, облегающая стройный стан, слегка ослабла. — Сейчас я немного сдвину ткань, чтобы открыть плечо. Хорошо? — Предупредил он, но, не услышав ничего в ответ, вскоре продолжил. Вишнёвая ткань, сдвинутая с плеча, открыла взору бледную, почти фарфоровую кожу и островатую ключицу. Взгляд пал немного ниже, на огнестрельное ранение. Раненая плоть слегка припухла, вдоль краёв виднелись следы пороха и запёкшейся крови. Кадзуха достал небольшой флакон с рисовым саке и чистую полосу белой хлопковой ткани. Небольшое количество спирта в напитке послужит хорошим антисептическим средством и сумеет быстро обеззаразить рану. — Это будет больно. Но я постараюсь быть осторожнее, хорошо? Дзинко стиснул зубы, его хвосты раздражённо и нервно взбивали футон. Юноша дёрнулся, как только холодная ткань коснулась воспалённой раны, жалостливо заскулив. В глазах заблестела лёгкая влага, и если бы не пальцы ронина, крепко удерживающие его запястье, он бы удрал, стыдливо поджав хвост. — Тише, тише, тише. — Холод от ткани пропал, остался лишь жар на повреждённом участке, который в ту же секунду остудил слабый поток воздуха. — Потерпи чуть-чуть, лисёнок. Побудь умницей. К удивлению Каэдэхары, юноша расслабился и слегка притих. Страх и волнение выдавали только пышные хвосты и прижатые к макушке уши, содрогающиеся при каждом новом соприкосновении ткани с кожей. Местами Кадзуха пытался разбавить напряжённую тишину и отвлечь дзинко на разговор. Но тот болтлив не оказался, наверное, боль была всё же сильнее. Из ёкая с трудом удалось вытянуть банально его имя, оказалось, зовут его «Лини», и мысленно Каэдэхара успел подметить, что имя ему довольно-таки подходит. Такое же резвое по звучанию, сонорное. Но статное и немногословное, словно бы совсем безликое. Подстрелил его, по всей видимости, какой-то охотник, когда любопытный лисёнок решил прогуляться ближе к человеческим жилищам. Шкурка белая бы очень дорого была оценена на рынке, а после два пушистых хвоста служили бы верным ковром напротив какого-нибудь очага у зажиточного человека. Пальцы Кадзухи тем временем уже растирали поверх ранения мазь из растёртых лечебных трав. Теперь уже не пекло. Зеленоватая кашица приятно охладила кожу, отчего юноша рвано выдохнул. — Ммм... Будь хорошим мальчиком, осталось перевязать. Не дёргайся. Лис словно уже оправился от лёгкого болевого шока. От такой изощрённой клички взгляд заблестел совсем не по-доброму, зато хвосты приветливо зашелестели по футону и вскоре были прибраны поближе к боку своим владельцем. Кадзуха быстро наложил повязку, обвязав оставшиеся концы для наилучшей фиксации и завязав аккуратным двойным бантиком. Он слегка отодвинулся, давая Лини пространство. Тот быстро потянулся к краям юкаты, поправляя её на плечах и слабо завязывая пояс обратно. Белая дымка вокруг стала медленно рассеиваться, и в доме вновь проступили чёткие очертания мебели. — Чай? — тихо предложил Лини и, получив одобрение в виде мягкой улыбки и кивка головой, переместился ближе к ирори, а после, взяв оттуда небольшой чайник с закипавшей водой, юркнул к чабань, устроившись на мягкой подушке.

***

Уже спустя пару минут они сидели друг напротив друга за низким столиком, и пар от двух чашек поднимался вверх, слегка обжигая щёки. Кадзуха засмотрелся на то, как дзинко держит свою чашку длинными тонкими пальцами, лишь в минуту, когда погружался в свои мысли, стучал по ней островатыми коготками или надавливал слегка объемными подушечками на пальцах. Маска по-прежнему скрывала истинный лик ёкая, заставляя Кадзуху лишь гадать, смотрят на него с мнимой благодарностью или готовы вот-вот отнять душу. Первую порцию чая они выпили в абсолютной тишине. Лишь когда Лини потянулся за кюсу, чтобы разлить новую порцию сенча по чашкам, он поднял голос. — Ты... не первый человек, который так смело и безрассудно заявился в этот лес. — Голос звучал уже более чётко и не так призрачно, как в первый раз. — Но ты первый человек, кто не испугался или не попытался кинуться на меня с оружием. Ты первый, кто решил помочь. — Человек с нечистой совестью всего боится, — отозвался Кадзуха, уперев локоть в колено и прильнув к тыльной стороне своей ладони щекой. — Люди боятся того, чего не понимают. А я всего лишь путник. И мой долг в том, чтобы понимать то, что находится вдали от людей. Понимать саму природу. Понимать жизнь и смерть. И тех, кто находится между. — «Между» — хорошее слово, — дзинко вдруг выровнялся, горделиво расправив плечи. — Мы, кицунэ, всегда находимся где-то «между». Между миром духов и миром людей. Между иллюзией и правдой. Между жизнью и смертью. Даже маска, остающаяся на лицах, подобно второй коже, когда мы меняем облик, служит вечным напоминанием о том, что мы не сбежим от самих себя. Но можем с лёгкостью заставить «себя потерять» какого-нибудь заблудшего путника. Если мы и храним кому-то верность, то только Кюби и Инари, благодаря за то, что живы. Пускай и уклоняемся от пуль и стрел, стоит нам проявить интерес к чему-то запретному. — Должно быть, я... Могу понять тебя. Я бегу от своего прошлого, как ты пытаешься сбежать от самого себя, стараясь исследовать неизведанное. Бегу от ответственности, от тех, кем не оказался принят. Моё оружие отныне служит только мне и бескрайней свободе. За столько времени я научился вкушать тишину, подобно сладостным фестивальным десертам, вкус которых остался лишь в детских воспоминаниях. Но самое главное, что в твоей тишине, Лини, я слышу глубокое одиночество и пустоту. Лини напрягся в плечах и нервно сжал в пальцах небольшую чашку. Когда та была отстранена от тонких уст, стало видно, как губы нервно сжались в тонкую линию. Вторым глотком опустошив ёмкость, юноша шумно поставил её на чубань и поправил маску, снова полностью скрывая нижнюю половину лица. — Но что значит для тебя этот лес? И что за человек решил поднять на тебя свой ствол? Лини понуро опустил голову и, вероятно, прикрыл глаза. Теперь глазницы маски были полностью пусты. — Этот лес — моя обитель. А я сам тот, кто хранит это место в благодарность покровительницам уже около сотни лет. — Юноша сделал небольшую паузу, и послышалось, как тяжело он вздохнул. — Тот человек же был движим желанием славы. Желанием чего-то запретного и дорогого. Хотел похвастаться среди своих, показать, что сумел усмирить нечто древнее и дикое. — Он видел тебя в твоей истинной форме? — Нет. Но он что-то знает. И будто бы пуля была не простой. Она жгла не тело, она ранила что-то глубоко внутри. — Лини нервно поправил край юкаты. — Смею предположить, что на неё наложена какая-то магия. Кадзуха напрягся, и дзинко многозначительно хмыкнул, когда краем глаза заметил, как нахмурились брови ронина.   — Значит... он ещё вернётся? — Вернётся... Или нет. — Внезапно голос приобрёл прежнюю насмешливую звонкость. — Ставлю все девять хвостов хранительницы на то, что заговорил он эту пулю у какой-нибудь старушки, которая «жизнь повидала», да «книжек много почитала» за свои года. Я смогу справиться с ним, если он наведается вглубь леса. На мгновение ёкай замолчал. И чужое ответное молчание его насторожило.    — Иногда мне печально от того, что мы всегда будем обречены фланировать на грани двух миров, полностью не принадлежа ни одному. Для ёкаев мы чересчур человечны. Но для людей... Слишком чудны и чужды. — Ты считаешь это своим проклятием, хотя это самый настоящий дар. Иначе почему люди так хотят изловить кицунэ и приручить их своей воле? Не все люди злые, Лини.   — Не все... — напряжённо парирует юноша. Он слегка вздрагивает, когда чужая ладонь снова потянулась к нему. Уши вновь прижались к макушке и слегка отклонились назад.    — Пф... Неужели ты не боишься? — А должен? — Не боишься быть проклят? Не боишься, что сам лес на тебя гневаться будет? — Так неужели это были не просто глупые детские сказки, чтобы запугать детей и отбить им желание в леса без взрослых сбегать? — А я, по-твоему, похож на сказку? Каэдэхара улыбнулся. Сквозь тёмные тучи проглянули первые лучи восходящей луны. В глазах ёкая блеснула искорка робкой признательности. Лини протягивает руку, словно делая собеседнику одолжение в этом жесте, и слабо пожимает. — Мир огромен, лис. И в нём обязательно найдётся место для тех, кто находится «между». Что-то в груди внезапно кольнуло. Вся ответственность и вся лисья сущность показались Лини неимоверно тяжёлыми. Но не он выбирал. Выбрали его. И когда он знает, что его труды, не всегда открытые человеческому взору, ценят, он продолжает эту внутреннюю борьбу.