Waltz of the stars

Как и в любой другой музыкальной шкатулке, устройство той, что стояла перед Хонджуном, было до боли простым: крутящиеся шестерёнки заставляли маленькие зубчики скользить по выступам, создавая подобие примитивного кристального перезвона, — но ему никогда не составляло труда вспомнить, как эта композиция звучала в исполнении целого оркестра. Как тягучая скрипка проникала не просто в самое сердце, но пронзала его насквозь; как яркие переливы челесты вспыхивали подобно фейерверкам, а нежнейшая флейта непринуждённо выворачивала душу наизнанку. Плавная, слегка печальная мелодия, доносящаяся из механического сердца музыкальной шкатулки, каким-то волшебным образом всегда помогала Хонджуну успокоиться. Это была избитая классическая мелодия, но это была их мелодия, и именно это делало её особенной. Нервно кусая губы, он снова и снова поворачивал ключик завода и, прикрыв глаза, вслушивался в знакомые ноты, пока его дыхание наконец-то не выровнялось, а тревоги не отступили. Ему всё ещё было чего бояться, о чём переживать, но с музыкой всегда было чуточку легче. Завод механизма снова остановился, прервав композицию на самом её пике, а вместе с ней замерла и балерина, изящно крутившаяся вокруг своей оси в такт мелодии. Вздохнув, Хонджун наклонился поближе к фарфоровой фигурке и мягко улыбнулся бледному личику балерины. Иногда он ощущал себя точно так же, как и она, — изо всех сил крутящимся на одном месте под многочисленными пристальными взглядами. В поисках одобрения, восхищения, безоговорочной любви. Вот только Хонджун, в отличие от хрупкой балерины, пригвождённой к зеркальному пьедесталу на крышке шкатулки, всегда мог сойти со сцены и сделать первый шаг. Он никогда не ждал чуда — он сломя голову бежал туда, куда его звало сердце, истосковавшееся не просто по дому, но по человеку, который был для него важнее всего на свете. — Не скучай тут без меня, — пробормотал он и, выпрямившись, взглянул в окно, за которым в надвигающемся полумраке виднелись опустевшие парижские улицы. Видеть город таким было совсем непривычно, но даже этому было своё объяснение — в конце концов, Рождество — семейный праздник. Те, кто был далеко от дома и не нашёл себе компанию, наверняка обосновались в центре города, коротая время в окружении таких же одиноких незнакомцев. Но, в отличие от них, Хонджун, хоть и жил в Париже совсем один, не был одинок. Там, на другом конце континента, в маленькой квартире в тихом районе Сеула, его всегда ждали, несмотря ни на что. Завидев подъехавшее такси, Хонджун подхватил чемодан и поспешил вниз, зная, что даже если будет бежать на пределе своих возможностей, никогда не появится в нужном месте вовремя. Он давно опоздал и на рождественский ужин, и на трогательное вручение подарков, но всё равно мысленно подгонял таксиста, самолёт, время и даже саму вселенную — лишь бы добраться до Сеула как можно быстрее. Дом встретил его тишиной, лёгким запахом чистоты и окутывающим с ног до головы теплом. В его студии в Париже всегда было прохладно, но в Сеуле, в их квартире, всё было иначе. Замешкавшись у входной двери, Хонджун задвинул чемодан в гардеробную и замер у комода, задержав взгляд на музыкальной шкатулке, которая была как две капли воды похожа на ту, что осталась в Париже. Вот только эта балерина застыла, торжественно повернувшись к нему спиной, словно она была обижена на Хонджуна ещё сильнее, чем её хозяин. Сонхва купил обе шкатулки ещё год назад, в Венеции, куда они втихаря сорвались посреди тура, не сказав никому ни слова. С того однодневного приключения не осталось ни одной фотографии, но появилось нечто большее — то, что было только у них двоих. То, что бережно хранило в себе не только мелодию, но и наполненные трепетом воспоминания. Стыдливо поджав губы, Хонджун медленно развернул шкатулку так, чтобы балерина больше не была обращена лицом в стену, и, подмигнув ей, прошмыгнул в спальню. Распластавшись на кровати в позе морской звезды, Сонхва тихо посапывал, то и дело бормоча что-то несвязное. Его длинные, слегка вьющиеся волосы разметались по подушке, дыхание было спокойным, ровным. С трудом сдерживая улыбку, Хонджун медленно шагнул ближе к кровати, краем глаза подмечая, что комната совсем не была украшена. Сонхва всегда любил яркие, слегка вычурные украшения, но в этот раз единственным напоминанием о прошедшем недавно празднике был лишь желтоватый свет уличной гирлянды, попадающий в комнату через окно. Сглотнув подступивший к горлу ком слёз и вины, Хонджун покосился на электронные часы, бодро показывающие пять утра, и осторожно сел на самый край кровати, боясь потревожить сон Сонхва даже малейшим движением. Молча любуясь его расслабленными чертами лица, Хонджун снова и снова крепко убеждался в том, что этот мужчина и был его единственным домом. Оказывается, не имело никакого значения, где именно он встречал Рождество, сколько мишуры и огоньков было вокруг. Важно было лишь то, что они наконец-то были рядом. — Хва, — не выдержав, прошептал он, осторожно касаясь тёплой щеки любимого ледяными кончиками пальцев. Сонхва потребовалось несколько ленивых секунд, чтобы открыть глаза и удивлённо уставиться на Хонджуна, словно на призрака. — Ты приехал? — хрипло спросил он, потирая глаза. — Но что насчет Парижа? — Кого волнует Париж, — улыбнулся Хонджун, но Сонхва так и не улыбнулся в ответ. Торопливо сев на кровати, он впился пытливым взглядом в измотанного перелётами Хонджуна, словно пытаясь прочитать его мысли и истинную причину того, почему он так неожиданно вернулся из Франции. — Это было важно для тебя. Та выставка… — Ты важнее, — горячо заверил его Хонджун, крепко сжимая ладонь Сонхва в своей. — Я старался изо всех сил закончить с ней вовремя, и всё равно не успел. Прости, что я опоздал. Но, может быть, мы можем… — Хонджун-а, — губы Сонхва задрожали, как будто он с трудом сдерживал слёзы. Но боли или радости? Обиды или прощения? — Я так скучал по тебе! Хонджун никогда не мог подобрать подходящих слов, чтобы описать, как сильно он скучал в ответ. Как невыносимо сильно любил. Он всегда доказывал свои чувства действиями, и даже сейчас, не найдясь, что сказать, нежно обхватил лицо Сонхва ладонями и поцеловал его, отчаянно надеясь, что этого будет достаточно. Что в лихорадочном столкновении их губ он сможет передать хотя бы крупицу раскаяния и невыносимой тоски, которая изводила его всё это время. Зарывшись пальцами в мягкие локоны Сонхва, Хонджун целовал его невпопад, срываясь на совершенно бессмысленные «прости», которые стали лишь громче, стоило ему ощутить соль чужих слёз на своём языке. — Мне не нужны твои извинения, — прошептал Сонхва, утягивая его за собой на кровать. В тепло одеяла и цветочный запах кондиционера для белья. В близость, которой им обоим так не хватало. — Мне нужен ты. Спасибо, что приехал. В голове Хонджуна роились тысячи слов благодарности и любви, и он пытался, правда пытался ответить, но в конце концов капитулировал перед стремительным напором. Плавясь от требовательных поцелуев в шею, он неуверенно старался убедить Сонхва в том, что ему было нужно принять душ, что от него пахло солёным арахисом, который он ел в самолёте. Что он, чёрт возьми, лежал в кровати прямо в одежде, чего Сонхва никогда не позволял ему делать. Но одного взгляда в горячо любимые, бездонные глаза было достаточно, чтобы забыть про все свои «но» и «я должен». С Сонхва не было других вариантов, кроме как сдаться и с улыбкой на губах принять свою участь. Хонджун всегда плохо спал, но в нежных объятиях Сонхва он заснул всего лишь через несколько минут. Когда он проснулся, за окном было снова темно. С наслаждением потянувшись, Хонджун нехотя встал с кровати и, слегка покачиваясь, поковылял на кухню, откуда доносилось тихое бормотание шоу, которое они любили включать фоном. Услышав приближающиеся шаги, Сонхва, до этого пристально смотревший в окно, обернулся, и мягкая улыбка тут же тронула его губы. — Идет снег, — тихо, с почти детским восторгом в голосе сказал он и махнул рукой, подзывая Хонджуна подойти поближе. — Не может быть! Восторженно ахнув, Хонджун резво подбежал к окну, покрытому завитками морозного узора, и с придыханием заглянул в него. — Это первый снег в этом году? Он не был романтиком, и всё же любил эту странную, слегка наивную легенду про встречу первого снега с предначертанным тебе человеком. — Да, — Сонхва кивнул, вновь мечтательно уставившись на кружившие в воздухе снежинки. — Похоже, он ждал твоего возвращения. Как и я. Когда Хонджун вышел из аэропорта, на улице стоял пробирающий до костей мороз, но не было ни намёка на снег — лишь тонкий слой наледи и инея на дорожках. Но сейчас серая улица за окном и правда стремительно преображалась: крупные хлопья белоснежного снега медленно превращали всё вокруг в сказку, по чистой случайности застрявшую в плотной застройке мегаполиса. Они будто бы оказались в маленькой мечте, в очередном сне, где не существовало ни обязательств, ни препятствий, ни невыносимого расстояния. — Выглядишь потрясающе. Неловко почесав взлохмаченную макушку, больше всего напоминающую гнездо, Хонджун смущённо улыбнулся. Он знал, что сейчас был совсем не похож на ту версию себя, что красовалась на билбордах и обложках журналов. Рядом с Сонхва он всегда был просто Хонджуном, его Хонджуном, которого можно было удивить обычным снегопадом. — Кофе был бы как нельзя кстати… — Уже почти восемь вечера, — парировал Сонхва, принявшись заваривать безумно полезный, но такой ненавистный Хонджуну рисовый чай. Покорно кивнув, Хонджун сел за стол и погрузился в судорожные размышления о том, как превратить остаток этого совершенно обычного дня в нечто особенное и подарить Сонхва хотя бы частичку того Рождества, которое им так и не удалось отметить. — Какие планы на вечер? — осторожно спросил он. — Никаких. Все уже отпраздновали Рождество, так что… — Что нам мешает всё равно устроить праздник? Только для нас двоих. Радостно позабыв о чае, Хонджун бросился прочь с кухни и, наспех переодевшись, убежал, даже не потрудившись рассказать Сонхва подробности своего безумного плана, который созрел в его голове за какие-то считанные секунды. Всего через час Хонджун, запыхавшись, ввалился в квартиру и практически свалился на пол от усталости. Мышцы во всём теле, окаменев, ныли от перенапряжения, лёгкие нещадно горели оттого, как он, преодолевая сугробы, бегал из одного магазина в другой, стараясь найти всё, что нужно. — Хонджун? Какого чёрта? — Сонхва громко рассмеялся, озадаченно разглядывая огромный кипарис, который Хонджун с огромным трудом дотащил до квартиры. Дерево заняло практически половину коридора, и было таким пушистым и высоким, что едва пролезло в дверной проём. — Где ты его достал? — Лучше тебе не знать ответа на этот вопрос, — пробубнил Хонджун, обезоруживающе улыбнувшись. Балерина осуждающе покосилась на него с высоты комода, будто бы зная, что именно он натворил. — Просто когда будешь проходить мимо торгового центра, сделай вид, что там всегда стояло три дерева. — А продукты? — Честно купил! А теперь одевайся потеплее, — воскликнул он, поднимаясь на ноги. — Хочу кое-что сделать. Тебе понравится. Выскочив на улицу, где снегопад только усилился, они рука об руку направились навстречу непогоде, петляя по узким, пустынным улицам, пока не оказались в небольшом сквере. Здесь, в окружении деревьев, ветер казался мягче, а снежинки больше не впивались иголочками в кожу. — Зачем мы пришли сюда? — Сонхва огляделся по сторонам, но кроме них в заснеженном парке не было ни единой души. — Когда ты последний раз лепил снеговика? — Ну… — задумчиво протянул Сонхва, кутаясь в пальто. — Прошлой зимой мы с Сан-и лепили уточек! — Тогда пусть в этом году будет снеговик? — с надеждой спросил Хонджун, опускаясь на колени перед огромным сугробом. Снег был слегка влажным, рыхлым — идеальным для того, чтобы слепить из него не только снеговика, но даже целую ледяную крепость. Помедлив, Сонхва опустился рядом и, торопливо чмокнув Хонджуна в щёку, кивнул. Их пальцы быстро онемели от холода, но они упрямо доводили своего снеговика до идеала, пока тот не уставился на них глазками-камушками. — Как мы его назовем? — спросил Хонджун, отряхивая руки от налипшего к ним снега. — Он похож на Уён-и! — Он нас убьет, если узнает. — Это будет ещё одним нашим секретом. Жаль, мы не можем взять его с собой, — Сонхва печально вздохнул, заботливо похлопав слегка угрюмого, и в то же время поразительно улыбчивого снеговика по ледяной макушке. — Домой? Я ужасно замёрз. Поцеловав Сонхва в самый кончик носа, слегка порозовевшего от мороза, Хонджун живо кивнул и, подхватив его под руку, потащил в сторону дома. В самый эпицентр кусачей метели. Снеговик-Уён радостно смотрел своим убегающим родителям вслед, нежась в усиливающемся морозе. Снова оказаться в тепле после холода улицы было невероятно хорошо. Несмотря на нахлынувшую сонливость, Хонджун упрямо настоял на том, чтобы украсить их слегка неказистое рождественское дерево. Через какое-то время торопливо украшенный кипарис занял почётное место посреди гостиной, источая невесомый хвойный аромат. Соорудив поздний незатейливый ужин, они устроились на диване, принявшись болтать обо всём на свете: о музыке, о Париже, о выставке Хонджуна и об очередном наборе «Лего», который Сонхва купил «под влиянием ретроградного Меркурия». Дни напролёт проводя на приёмах и вечеринках, Хонджун безумно тосковал по таким вечерам, по уюту их с Сонхва дома и по тому, как просто и легко всё было. Он жадно наслаждался каждым мгновением, мечтая, чтобы этот волшебный вечер никогда не заканчивался. — Спасибо. — За что? — удивлённо спросил Хонджун, делая глоток вина. Терпкость напитка приятно оседала на языке, а по телу пробегали волны расслабляющего жара. Всё это время Сонхва с удовольствием уплетал торт с матча-кремом, найденный в одной из ближайших к дому кондитерских, но сейчас едва заметно погрустнел, а его взгляд стал невозможно серьёзным. — За это, — криво улыбнувшись, он указал вилкой на недоеденный кусок торта. — За то, что вернулся. За то, что делаешь всё, чтобы порадовать меня. — Я не сделал ничего особенного, — нахмурившись, Хонджун придвинулся ближе, чувствуя странное, неприятное напряжение, вибрирующее где-то под рёбрами. — Должен ли я сделать вид, что не понял, что ты украл дерево специально для меня? — усмехнулся Сонхва, торопливо вытирая успевшую прокатиться по щеке слезу. — Если тебя за это посадят в тюрьму, обещаю навещать тебя каждый день. — Я польщён, — пробормотал Хонджун, благодарно целуя Сонхва в самый уголок губ, слизывая с них остатки сливочного крема. Он совершенно не любил сладости, но каждый новый, приторно сладкий поцелуй вызывал у него всё больше желания пристраститься к лакомствам, которые так любил Сонхва. — Кажется, сейчас самое время для того, чтобы я наконец-то отдал тебе твой настоящий подарок. Подскочив с дивана, Хонджун быстрым шагом направился в коридор и, взяв с комода шкатулку, вернулся в комнату. Комок нахлынувшего волнения, собравшегося в солнечном сплетении, давил со страшной силой. Нервно сглотнув, Хонджун сел на самый край дивана и завёл механизм шкатулки до упора. С первой же ноты балерина начала плавно кружиться под музыку, которая вместо того, чтобы привычно успокоить, разволновала Хонджуна лишь сильнее. Он не сразу понял, что Сонхва, затаив дыхание, смотрел на изящную фигурку, пока музыка не прекратилась и балерина не застыла, выжидающе вскинув голову. Сверля пустоту нарисованными голубыми глазками, она словно приказывала немедленно завести механизм снова. — Ты когда-нибудь открывал шкатулку? — тихо спросил Хонджун, стыдливо отводя взгляд от балерины. — Там пусто, — пожал плечами Сонхва. Прямо под зеркальной сценой балерины и правда пряталась небольшая выемка, покрытая перламутром, и всё же никто из них не хранил в ней ничего ценного. — Сделай это. Неуверенно покачав головой, Сонхва взял шкатулку в руки и, осторожно открыв её, ахнул — в прежде пустой выемке лежало тонкое колечко из белого золота, украшенное бриллиантами. — Я не понимаю. Ты уже дарил нам кольца. — Да, но это… — пробормотал Хонджун, ёрзая на самом краю дивана. Его щёки, которые ещё недавно были красными от мороза, теперь стали пунцовыми по другой причине. — Что? — Сонхва уверенно сжал его ладонь, выглядя таким чертовски обеспокоенным, что Хонджуна затошнило от собственной неловкости. — Это для тебя. Только для тебя. Это рождественский подарок. — О… — И я хотел тебя кое о чём спросить. — Это предложение? — Что? Нет. Да, я имею в виду… — закрыв лицо ладонями, Хонджун окончательно поплыл от смущения. Всё же, красивые речи давались ему с большим трудом, особенно, когда это касалось его чувств. — Перестань дразнить меня. Ласково улыбнувшись, Сонхва махнул рукой, позволяя ему продолжить говорить. — Я знаю, что мы никогда не сможем сделать это официально, но ты прав. Это моё предложение быть вместе навсегда. Молчание Сонхва, длившееся невыносимо долгие секунды, стало настоящей пыткой. Замерев, Хонджун испуганно наблюдал, как он достал кольцо из шкатулки и, осторожно покрутив его, надел на безымянный палец. — Пожалуйста, скажи, что это значит, что ты согласен. — Какой же ты дурак, Ким Хонджун, — обхватив его шею руками, Сонхва притянул Хонджуна к себе, нежно целуя его пересохшие от волнения губы. — Знаешь, у меня тоже есть для тебя подарок. — Ты — мой подарок, — на выдохе сказал Хонджун, оставляя на шее Сонхва цепочку влажных поцелуев. Ему и правда было достаточно этого — обычной близости и поцелуев, этой любви, которую благословили снопы разноцветных фейерверков где-то за окном. Кем бы он ни был, как бы далеко ни уезжал, Сонхва всегда ждал его, всегда был готов принять. И Хонджун ни за что на свете не желал что-то менять. Он был готов подарить Сонхва весь мир в благодарность за это безграничное терпение и любовь. — Но прошу тебя, — едва сдерживая улыбку, пробормотал Сонхва, медленно стягивая с Хонджуна свитер. — Больше никогда не воруй ради меня деревья.