A model that conquered my heart

Y en mi reloj todas las horas vi pasar

Porque te vas?

Todas las promesas de mi amor

Тибальту ещё со времён его подростковой жизни нравилось увлекаться фотографией. Когда он с Меркуцио, со своим возлюбленным гулял по просторным улицам Вероны, держась за руки, в его поле зрения всегда попадали фотографы, постоянно горбящие спину, в надежде поймать превосходного качества кадр, а на против фотоаппарата находившегося на штативе, с кошачьей грацией модель принимала различного рода позы. Тибальт всегда ловил себя на мысли, что он хочет также, запечатлять прекрасное, останавливая время на бумаге. Ему всегда хотелось изображать так Меркуцио, чтоб тот выгибался, смотрел в камеру, словно кокетничая со зрителем. И он - пообещал себе взрослому, из него вырастет наилучший фотограф Вероны. И не прогодал же. Почти. И сейчас, в свои двадцать четыре года, он является одним из самых много посещаемых фотографов. В центре города, у него даже имеется своя студия. Но того ли оно всё стоит? Конечно, он рад, ведь фотосессии стали для него неотъемлемой частью жизни, и главным заработком в конце концов. Но именно эта работа привела его к расставанию с Меркуцио. Тибальт почти всегда предпочитал себя своему делу, в то время как Меркуцио, практически постоянно оставалось ждать когда же о светлейший обратит на него внимание, что было по истине крайне редко. И вот, уже как четыре года он остался один. И это одиночество было крайне невыносимым в из квартире, которую Меркуцио после своего ухода оставил Тибальту, от чего второй во все вспылил, кинув их общую фотографию со стола в гостиной, которая была сделана на мосту Понте Пьетра, где-то в середине осени, после чего на него накатила волна таких душераздирающих рыданий, от понимания того, что он потерял свой смысл жизни, а что соседи сверху начали волноваться, что же случилось этажом ниже. Первые три дня после их расставания, Тибальт почти не ел, пытаясь заглушить недавнюю, ужасную и вовсе противоречащую ему ситуацию горой работы. Он оставался в студии допоздна, фотографировал до такой степени, что ноги стали ныть от изнурения, а веки - слипаться. Возвращаться домой, он от слова совсем не горел желанием. Хотя какой уж теперь это дом, четыре стены спирающие, дыхание не более. Четыре года для него превратились в сущий ад, в котором он был обычным смертным, по знавшим вкус горести и отчаяния. Он не знал где Меркуцио, с кем он, как он. И это огорчало больше всего. У Тибальта на лице все мускулы сводило, а низ живота неприятно тянуло от одной только мысли о том, что человек ради которого он нарушил все свои жизненные принципы, и пред кем так крупно облажался, может быть с кем-то другим, с тем кто по-настоящему может сделать его счастливым, в отличии от самого Тибальта, который не смог сберечь его от собственной самозанятости и гордыни. Не было такого дня, чтобы Тибальт и не вспоминал о Меркуцио. Тибальт не раз в интернете или каких-нибудь мессенджерах заглядывал на профиль Меркуцио. Ведь тот смог настолько высоко забраться по карьерной лестнице, что за него то и дело оставалось радоваться где-то в стороне. Меркуцио всегда мечтал быть моделью, и вот, он работает в модельном агентстве, ездит по всему миру на показ мод, ведь он об этом очень сильно мечтал. А в то время когда он был вместе с Тибальтом, он ведь на показы в другие страны то лететь не мог, Тибальт сам бы о себе не позаботился. Ведь он себе даже еду не в силах разогреть, а про приготовить и говорить нечего. За Тибальтом всегда нужен был глаз да глаз. Тибальт сидел за маленьким кухонным столом, тыкая чайной ложкой в клубничный йогурт. Продукт, некогда ярко-розовый, поблёк и покрылся неприятными водянистыми разводами, вызывая скорее отвращение, чем желание его съесть. Еда давно перестала быть удовольствием; теперь это была лишь необходимая, назойливая процедура, как почистить зубы или заправить кровать, которую он, впрочем, тоже зачастую игнорировал. Тишина в квартире была густой, звенящей, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов на стене — тех самых часов, под которые он когда-то, обняв Меркуцио, клялся в вечной любви. Теперь они отсчитывали время его одиночества. Он отодвинул стаканчик, с раздражением наблюдая, как его содержимое колышется. Четыре года. Четыре года он существовал в этом вакууме, где даже воздух, казалось, был пропитан памятью и сожалением. Он построил карьеру, стал тем самым «наилучшим фотографом Вероны», но цена этого успеха оказалась неподъёмной. Он потерял того, ради кого, если быть с собой до конца честным, всё это и затевалось. Знаете, Тибальт в своей жизни ожидал многого. Он, с его склонностью к меланхолии и иронии, мог поверить в то, что инопланетяне давно среди нас, или что через пару лет на Землю рухнет гигантский метеорит и положит конец всем страданиям. Но в то, что на его телефон, лежавший сейчас рядом с опостылевшим йогуртом, вдруг высветится имя «Меркуцио»… этого он предвидеть не мог. Вибрация заставила его вздрогнуть. Серый экран вспыхнул, и от этого имени, яркого и живого, в груди что-то сжалось, перехватив дыхание. Палец сам потянулся к кнопке принятия вызова, будто против его воли. — Алло? — его голос прозвучал хрипло, неестественно. — Тибальт. — Голос в трубке был именно таким, каким он его помнил — бархатным, низким, с лёгкой насмешкой, которая, казалось, была его второй натурой. Расслабляющим и возбуждающим одновременно. — Надеюсь, не разбудил? Хотя, зная твой график, сомневаюсь, что ты вообще когда-либо спишь. — Нет. Не разбудил, — Тибальт попытался собраться, сделать свой тон нейтральным, профессиональным. — Что случилось? — А что, у меня обязательно что-то должно случаться, чтобы позвонить бывшему? — Меркуцио рассмеялся, и этот смех ёкнул где-то глубоко в груди Тибальта. — Шучу. У меня дело. Деловое. Для нового номера «Vogue» нужна серия. Стиль — нечто на стыке эротики и высокой моды. С платьями. И я подумал… кто снимает меня лучше всех? Кто знает все мои углы, все мои выгодные ракурсы? Тибальт молчал, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. — Ты же не откажешься, да? — продолжил Меркуцио, и в его голосе вдруг пропала насмешка, осталась лишь лёгкая, почти неуловимая неуверенность. — Поговорим? Вживую. В том кафе на площади Бра. Помнишь? — Помню, — выдавил Тибальт. — Когда? — Час. Жду. Кафе на площади Бра мало изменилось за эти годы. Все те же столики под тёмно-зелёными тентами, тот же запах свежесмолотого кофе и сладкой выпечки. И всё же для Тибальта всё было иным. Каждый кирпич в мостовой, каждый луч солнца напоминал ему о прошлом. И вот он увидел его. Меркуцио сидел за столиком в углу, изящно откинувшись на спинку стула. Он был воплощением стиля и мрачной элегантности. Длинный чёрный плащ был наброшен на плечи, из-под него виднелись такие же чёрные штаны с длинным низом, сидевшие на нём безупречно, подчёркивая стройность ног и линию бёдер. Их держал широкий кожаный ремень. Слегка светлая, смуглая кожа оттеняла идеальный ровный профиль и строгие черты лица. Чёрные волосы средней длины, уложенные с небрежной точностью, мягкой волной падали на лоб, и чёлка слегка прикрывала левый глаз, добавляя ему загадочности. Тёмный контур вокруг карих глаз делал его взгляд ещё более глубоким и пронзительным. Когда он поднял руку, чтобы поправить очки, Тибальт заметил худые длинные пальцы с ногтями, покрытыми чёрным лаком, и два аккуратных пирсинга под нижней губой — две чёрные точечки, как будто поставленные рукой татуировщика-виртуоза. В правом ухе поблёскивали три тонких чёрных колечка. Он был не просто красивым. Он был произведением искусства. И Тибальт, как много лет назад, почувствовал укол восхищения и жгучей потери. — Присаживайся, не стой столбом, — улыбнулся Меркуцио, указывая на стул напротив. Его взгляд скользнул по Тибальту, оценивающе, но без насмешки. — Выглядишь… уставшим. Работа заедает? — Что-то вроде того, — буркнул Тибальт, опускаясь на стул. — Ты же не для светской беседы позвал. — Прямолинейен, как всегда. Люблю это в тебе. Ну, или любил, — Меркуцио сделал глоток эспрессо. — Итак, журнал. Тема, как я уже сказал, — эротика и мода. Платья. В основном, чёрные, асимметричные, много ткани, которую можно обыграть. Нужно что-то воздушное, но с драмой. Чувственное, но не вульгарное. — И ты выбрал меня, — Тибальт сказал это не как вопрос, а как констатацию факта. — Кто же ещё? — Меркуцио отставил чашку. Его взгляд стал пристальным, изучающим. — Ты всегда видел меня не просто как модель. Ты видел… суть. Даже когда я сам её не видел. Ты ловил моменты, которые другие не замечали. Мне нужна эта твоя одержимость, Тибальт. Мне нужен твой взгляд. От этих слов в груди Тибальта что-то ёкнуло. «Одержимость». Да, именно она их и разлучила. Его одержимость делом, которая затмила всё остальное. — Я не уверен, что это хорошая идея, — честно сказал Тибальт, глядя в сторону, на проходящих мимо людей. — Почему? Боишься, что старые раны вскроются? — голос Меркуцио снова приобрёл лёгкий, язвительный оттенок. — Или боишься, что не сможешь работать профессионально? — Я всегда профессионален, — резко парировал Тибальт. — Вот и прекрасно. Тогда договорились? — Меркуцио вытащил из внутреннего кармана плаща тонкий конверт. — Вот концепт, эскизы платьев, локация — твоя студия, завтра, в десять. Освещение, как любишь ты — естественное, боковое, много теней. Тибальт взял конверт. Их пальцы едва не соприкоснулись, и он почувствовал короткий разряд, будто от статического электричества. Он отвёл руку. — Договорились. Следующий день в студии прошёл в напряжённой, почти болезненной атмосфере. Воздух был густым от невысказанных слов и приглушённых эмоций. Меркуцио был профессионалом до кончиков своих выкрашенных чёрным ногтей. Он двигался с кошачьей грацией, которую Тибальт когда-то так обожал, ткань платьев обвивалась вокруг его худого тела, то открывая, то скрывая линии плеч, изгиб спины, упругие ягодицы. Он смотрел в объектив так, словно за ним стоял не бывший возлюбленный, а просто инструмент для воплощения искусства. — Хорошо, — тихо говорил Тибальт, щёлкая затвором. — Теперь откинь голову назад. Закрой глаза. Представь, что тебя касается ветер. Меркуцио повиновался, его длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Он выгибался, платье скользило по его телу, обнажая ключицу, тонкую шею. Каждый кадр был пыткой и наслаждением одновременно. Тибальт ловил моменты, в которых Меркуцио был так прекрасен, что это причиняло физическую боль. Он видел в его глазах ту самую суть, о которой тот говорил, — уязвимость, скрытую за маской уверенности, ту самую, которую когда-то знал только он один. — Думаю, этого достаточно, — наконец сказал Тибальт, опуская камеру. Голос его был сиплым от напряжения. — Материала хватит. Меркуцио медленно выпрямился, сбрасывая с себя облако чёрного тюля. —Спасибо, Тибальт. Это было… интенсивно. Они молча разобрали оборудование. Процесс был отлаженным, почти механическим. Когда Меркуцио ушёл, поцеловав его в щёку на прощание с лёгкостью, не оставляющей следов, студия погрузилась в тишину, ставшую ещё более звенящей, чем прежде. Черные, уже слегка запачканные сапоги Меркуцио ступали по осенней слякоти, хлюпая. Дождь не жалея парня, то и дело лил как из ведра. Подводка под глазами давно размылась, а по мягким, слегка покрасневшим щекам стекали прозрачные струйки, от чего глаза противно щипало. Выкуренная ментоловый сигарета, которая была зажата в его пальцах, уже потухла. Быстрой походкой дойдя до своего мерседеса, начал искать ключи от него в больших карманах пальто. — Чёрт, да где они..?! - наконец нащупав их, он разблокировал машину, садясь на место водителя, тяжело выдохнув. Он пытался не думать, забыть, стереть всё к черту. Начать жизнь с нового листа, но вот не учёл он того, что в зависимости от листа, почерк не изменится. Тибальт не сможет уйти из его жизни, да и сам Меркуцио не хочет его отпускать, несмотря на всё то, что между ними было. Его хрупкие плечи содрогались в беззвучных рыданиях, в ходе чего он головой оперся на руль, из-за чего тот бикнул, заставляя мимо проходящих людей обернуться на звук. — Ненавижу.. Ненавижу тебя! Сволочь! - и вновь плечи начали содрогаться в рыданиях, перемешанных с беспомощными всхлипами, руками он беспомощно вцепился в руль, и чуть ли не бился головой о клаксон на руле. Дорога обратно в место жительства для Тибальта была совсем иной. Метро. Продуваемое, со всякими пьяницами и кучей народу. Что собственно сейчас его и окружало. Он сидел на сиденье зажатый какой-то чересчур душистой женщиной, и пожилым человеком, который о чем-то рассуждал себе под нос. Мысли Тибальта пылили в каком-то отдельном от него русле. Меркуцио поцеловал его в щеку. Это была победа. Это было достижение, которое пульсировало в ширинке его штанов. Ох, Меркуцио, ведь Тибальт даже и не подозревает, как первому тяжело, хотя сам на седьмом небе от счастья, с которого ему бы следовало спуститься. Просто рефлексно ведь так вышло.. Вернувшись домой, в свою пустующую квартиру, Тибальт не мог заставить себя поесть или лечь спать. Он сел за компьютер и начал скидывать фотографии. Кадр за кадром на экране возникал Меркуцио. Его взгляд, его губы, изгибы его тела, скрытые и явлённые тканью. Каждая фотография была шедевром, полным тоски и невысказанного желания. Тибальт увеличил один из кадров. Меркуцио полулёжал на фоне белого циклорама, чёрное платье сползло с одного плеча, обнажив гладкую кожу. Его карие глаза, подведённые тёмным, смотрели прямо в объектив, прямо в него, с смесью вызова и приглашения. Его пальцы с чёрным лаком впились в ткань, будто в момент страсти. — Какой же ты всё таки.. И тут что-то в Тибальте надломилось. Четыре года сдержанности, гордыни и отчаяния рухнули под тяжестью этого взгляда. Он откинулся на спинку компьютерного кресла нервно выдохнув. Потертая рука сама потянулась вниз, к ширинке штанов, расстегивая молнию на штанах. Он ведь даже и в домашнюю одежду не переоделся. Настолько ему хотелось на любоваться его бывшей, но неумолимо преданной музой. Не отрывая взгляда от экрана, от этого запечатлённого образа его утраченной любви, Тибальт приспустил чёрные боксеры, обнажая пенис. Челен уже был набухшим, с выпирающими венками, явно жаждущий приятных, и даже в какой то степени поистине острых ощущений. Рука легла на основание члена, медленно начиная водить вверх - вниз, касаясь лобковых волос, под вздохи вырывающиеся из его приоткрытого рта. Проводя рукой чуть выше, к головке органа, он слегка надавил на неё, впоследствии чего из его рта вырвался рваный, прерывистый стон, но при этом полный наслаждения. Подушечка большого пальца, ощутила некую жидкость, которая стекала вниз по стволу из утеры. Из уретры на головке члена выступила прозрачная жидкость - предэякулят. Тибальт продолжил двигать ладонью, размазывая естественную смазку. Покрасневшая, прикусанная губа, не могла сдерживать его грязные, похотливые стоны, камнем спадающие с обрывка прежней трезвости, вид на мониторе словно опьянял, гипнотизировал фотографа. Его низ живота сжался от волны тепла, ударившей в ноги. В последний раз проведя по основанию члена, тот достиг апогея, кончая себе на живот. Тело ещё содрогалось в экстазе, полностью затуманивая разум, а губы жадно ловили воздух, в уголках глаз скопилась некая жидкость, стекая по щекам. Глаза щипало, а нижняя губа начинала дрожать. В горле застрял болезненный ком, который давил на состояние Тибальта, слова словно застряли, а плечи содрогались в приближающейся беззвучной истерики, а из горла только и доносилось хриплое «.. Меркуцио.. Меркуцио, прости меня.. Меркуцио.. » Его затуманенный оргазмом и слезами взгляд, перенёсся на монитор потертого жизнью компьютера. И глядя на улыбку, запечатлённую навсегда от него отдалённую, он с горечью подумал: «Того ли оно всё стоит?» Ответ, оглушающий своей простотой, висел в душном воздухе квартиры, перемешиваясь со запахами гари от нагревшейся зарядки и одиночества. Нет. Не стоит.