Последняя трапеза

      В этой маленькой деревушке на отшибе мира все кажется затяжной сказкой. Не заметишь, как марево и чувство безопасности мягкой оболочкой окутают разум и тело. Тепло светила и бескрайнее золото полей - ничто здесь не омрачено хоть каплей горя.       Затянувшийся блаженный сон, из которого до последнего не хочется выныривать.       Горячая ванна, шершавый камень купальни - контраст ощущений, что стирает томленую дрему от светила этого знойного края, и после которых кожа - единое полотно оголённых нервов, чувствует каждое слабое дуновение, а шелковая перина становится ласковым пухом, приятно леденящим кожу. Рассудок покалывает от перемен температур. Лёгкий сквозняк тёплого ветра из открытых окон по обнажённым телам - как попытка ненадолго возвратить и остудить мнимые остатки разума. Но он сейчас абсолютно не нужен, ведь резкость в движениях, прикосновениях - всё на уровне первородного голода. Крепкие объятия, мокрые поцелуи, почти отзеркаленные движения - слияние в одно целое, не оторваться, как ни пытайся.       Свидетель новой таорящейся истории, оказавшийся в неволе, ведомый руками тлеющего, золотого наследника Разрушения. Оба раскинулись на белых, застиранных простынях, в ставшей родной за краткое время комнатушке отроческого дома.       Фаэнон, или же теперь Каослана - абсолютно неважно, ведь всё так же тесно жмётся. Мажет щекой по животу Первопроходца, стараясь не отстраняться ни на миллиметр. Пытается почувствовать чужое тепло - своя кровь уже давно не греет, только плавит остатки живого. Всматривается в опьянённый янтарный взгляд напротив, без былой игривости и страсти, но с той же нежной влюблённостью - невинно чистой, почти детской. Под пальцами освоенца, перебирающего светлые пряди волос, мгновенно сходит вся боль: стягивающая веками душевная и от множества трескающихся ран на теле - физическая. Расплетает давно умершее чувство, желание, откуда-то изнутри, быть уязвимым. Изначальная цель - клеймо, выжженное на теле временем, а извечное стремление всех уберечь, спасти - запрет на закрытые глаза, расслабленные плечи, на любое проявление слабости. Но единственно важное сейчас - это накрыться чужими руками, погрязнуть в объятиях и на момент забыть обо всём. Прижаться, как можно теснее и бесконечно млеть от мелодий чужого тела - глубоких вдохов в содрогании, волн мурашек от собственного горячего дыхания и ритмичного биения сердца. Оно… Оно, наверное, самое важное. Ведь с каждым ударом будто ослабляют невидимые путы вечного бремени на шее.       Груз молчаливого одиночества, миллиарды лет без возможности высказаться или просто побыть с кем-то, кто хотя бы поймёт, кто хотя бы примет. Что-то давно мёртвое медленно цвело весенним бутоном в стеклянных глазах наследника Разрушения. Оба забывают надобность дыхания в долгом контакте. Отказываясь отстраняться, до опухших губ и потемнения в глазах. Момент сахаром плавится на языке, но послевкусие горечью оседает где-то на подсознании. Хлёсткая пощёчина - стягивающая судорога по телу. Путает разум, оставляя осадок из щекочущих импульсов. Первопроходец, цепляясь за крепкие плечи воина, тянется лицом, лбом ко лбу. Слишком жарко от чужого дыхания, от накрывшего сверху тела. Россыпь слабых поцелуев по шее, плечам, как отголоски старого страха причинить боль одним своим присутствием. Хоть Каослана и знает силу сошедшего с небес, но продолжает аккуратничать. Мнёт пальцами нежное полотно - светлую кожу, надавишь - и останутся неестественные для этого тела тёмные пятна. Едва-едва, как пушистой кистью, будто пробует заново, а та давняя дымка воспоминаний - страстные утехи в мраморных стенах - лишь подсказка, как двигаться, где целовать. Спаситель старается неотрывно смотреть в глаза Келуса, запоминать каждую эмоцию, вздрагивание тела от сладких судорог - всё, что родилось под его руками. Как последняя трапеза перед казнью. И сначала абсолютная тишина - лёгкий звон мерещится где-то на периферии. Не нужно говорить, трепет глаз и язык тел сами подсказывают направления. Пьянящая сладость в этом сплетении душ. Неожиданные стоны слетают с губ Келуса, когда мужчина впивается в его грудь. Вжимается в перину кровати, выгибается дугой, когда его мнут, беспорядочно кусают, губами оставляя красные отметины, а пальцы жмут горошины сосков. И ярко-розовые, распускающиеся бутонами засосы отнюдь не метки собственничества, а записи, подтверждения на обожаемом теле, что жил, чувствовал, любил. Первопроходец содрогается от режущего контраста - проведённой леденящей дорожки из мокрых поцелуев, от ключицы до рельефа живота, по разгорячённой коже. Влажный язык скользит вокруг впадины, ведёт всё ниже и ниже. Тело извивается от волн сладких истом, само подставляется под ласковые, настойчивые руки. Каослана стягивает ткань лёгкого банного халата, после кончиком носа и трепетом губ мажет по внутренней стороне бедра. Мужчина приподнимает таз Первопроходца, закидывает ноги на плечи, сгибает, складывает почти напополам, потянувшись к губам. И парню снизу до дури хорошо: от влажных звуков, тихих стонов, до резких укусов, ссаднящих засосов. Но нежностей, что растворяют рассудок, недостаточно, тело жадно требует большего, изводит податливый разум сладкими волнами в паху. Каждое действие для Келуса - затянувшаяся пытка, когда тот одними зубами тянет резинку нижнего белья. Сам бесстыдник уже абсолютно готов, ведь, видите ли, негоже по их заведённым традициям носить ненужную, прикрывающую естественное, ткань. Обдаёт жарким дыханием обнажённую уязвимость Первопроходца, и его ноги тут же непроизвольно поджались в попытке прикрыть сокровенное, но их мгновенно раздвигают чужие руки. Келус не успевает понять, как собственная ладонь уже ложится на светлую макушку, пропускает блондинистые пряди сквозь пальцы. Мужчина напротив почти млеет, ластится к ладони, но не отрывается от занятия. Губами подхватывает плоть, та моментально твердеет от манипуляций. Неторопливо скользит языком, втягивает ртом, едва сжимая. Момент, и тяжелые вздохи, поскуливания эхом разносятся по небольшой комнате. И это извивающееся тело - лучшая похвала действиям Фаэнона. Неожиданные волны удовольствия сотрясли сознание, громкий стон непроизвольно слетел с губ парня. Изгибаясь в спине, он утопал в мягких перинах из подушек и одеял. На рефлексе сжал белесые волосы, откинул голову набок, но продолжал следить за мужчиной. Глаза в глаза, будто соединялись одними душами. Ни капли смущения, стыда и желания отвести взгляд от открывшейся интимной картины: как он гладит бёдра, очерчивает пресс, гребень тазовых косточек, и как с мокрым, чавкающим звуком заглатывает член до основания. Учащённое дыхание, лёгкое потряхивание светлого, казалось бы, искусственного тела, для златокрового было знаком остановиться. С нелепо тянущимися нитями от губ, из слюны и естественной смазки, выпустить из рта ствол. Тяжёлый выдох Первопроходца и сжатые его бёдрами чужие плечи - несогласие. Хоть он и понимал, что заканчивать на столь малом, в столь желанном моменте, абсолютно неправильно. Но как же хотелось погрязнуть в медовых импульсах, в любимых руках, до мучительной бессознательности. — Каос... лана... не останавливайся... ― шепот, и тихий стон сквозь сжатые зубы. И это имя... До сих пор так непривычно ложится на язык. Ведь, произнося его, даже мимолётно, на подсознании, по венам начинает струиться слабая горечь - бессмысленная, тянущая печаль. Но как ни крути, без этого медового, усталого взгляда не могла бы существовать та чистая, игривая лазурь глаз - две абсолютно разные, неделимые половины одного родного, целого. И опять смотрит так, снизу вверх, нелепо заляпанный слюной и естественной жидкостью - извращённо притягательный. Тело Келуса ещё потряхивает комбинацией из слабости и остаточных импульсов, но он не обращает на это внимание, тянется к бледным, будто мертвецким губам, языком мажет по ним, собирая солоноватую смесь. Безымянный давит на чужую грудь рукой, отодвигает подальше, дабы перевернуться на живот. Нехотя, медленно, воин отстраняется, но жадные руки все продолжают блуждать по его телу. Изящный изгиб спины, туманный взгляд медовых глаз из-за плеча, оттопыренный зад, бесстыдная, раскрытая поза - абсолютное доверие. Это завораживающее зрелище заставляет Каослану едва не выпасть из осознания, времени, и утонуть в увиденном моменте на долгие минуты. Оглаживает округлые, упругие ягодицы, двумя пальцами ведёт по горячей, шёлковой ложбинке. Воздух между ними заряжен жаждой, запахом тел и томлёным предвкушением. Каослана кладёт ладони на ягодицы - просто тяжесть, без давления. Большие пальцы мягко раздвигают полушария, обнажая то самое, что скрыто между ними, и лицом ближе, чтобы тёплый поток воздуха изо рта коснулся подрагивающего кольца мышц. Один раз. Два. Три. Кожа покрывается мурашками, и Первопроходец слышит, как собственное дыхание сбивается. Первое прикосновение языка - всей плоской, широкой поверхностью. Одна леденящая линия, от сфинктера до копчика. Келус вздрагивает, мышцы рефлекторно сжимаются, но он не сопротивляется. Ведь это просто… кисть, смачивающая холст для их будущей картины наслаждения. Теперь только кончик языка - твёрдый, точный как игла, скользит внутрь, преодолевая сопротивление. Это не похоже ни на что другое - мягкое, живое, от каждого движения тихий звук: влажный, интимный, слышимый только им двоим. Язык движется глубже, волнообразными движениями - будто живое щупальце, кругами, растягивая изнутри. Первопроходец издаёт звук, похожий на рыдание, когда кончик начинает тыкаться в стенки нутра, задевая чувствительные места. Его тело начинает непроизвольно двигаться, пытаясь прижаться ближе, и Фаэнон позволяет - сам вжимается лицом так близко, что дыхание смешивается с запахом кожи, а слюна стекает по промежности. И отстранение - пытка для обоих. Мужчина тянется к деревянной тумбе, достаёт из ящика узорчатую колбу с маслом. Смачивает сладким ароматом пальцы, мажет липкой, скользкой смесью . Ладонью жмётся к промежности, но только подушечками пальцев касается ануса - не нажимая, просто рисуя узоры, пока чужое тело не начинает дрожать. Медленно, с неумолимой нежностью, погружает указательный палец до первого сустава. Внутри жарко, тесно, и Безымянный тихо стонет, тычется лицом в подушки, когда палец начинает двигаться, растягивать мышечное кольцо. Второй палец рядом - чтобы растянуть вход вертикально. Оба движутся в противофазе - один вперёд, другой в сторону. Третий палец. Келус начинает рыдать, но бёдра сами толкаются навстречу. Златокровый вводит его так медленно, что чувствует каждое мелкое содрогание засасывающих мышц. Готовит. Приучает к жгучему теплу, к влаге, что скоро заполнит до краёв… И внезапно, почти резко, вытаскивает пальцы. Безымянный чувствует, как растянутое отверстие судорожно сжимается впустоту. Каослана прикладывает ладонь к спине парня, едва касаясь, ведёт по лопаткам, по позвоночнику, по перекатам мускулов. — Мое сокровище… Мой Спаситель… — и аккуратно переворачивает обратно на спину, в той же бесстыдной манере закидывает его ноги себе на плечи. Одной рукой гладит от основания бедра до колена, другой направляет себя в растянутый вход. Мягко, до мучительного долго, проникает в пульсирующее, податливое отверстие. Каждый сантиметр - пауза, позволяющая прочувствовать жгучую полноту. Первопроходец издаёт сдавленный стон, когда чувствует заполненность почти до предела. Каждый толчок - неотвратимый прилив. Когда золотой наследник погружается до конца, наступает момент полной неподвижности. Парень чувствует каждую пульсацию, каждое биение внутри себя, любимые руки охватывают бёдра, прижимают плотнее. Фаэнон начинает двигаться - сначала едва заметные покачивания, затем более глубокие, размеренные толчки. Каждое движение вышибает из Освоенца стон, почти вой, смешанный с мольбой. С каждым толчком тело начинает все чаще дрожать, прошибать молниями до позвоночника. Взгляды плыли, утопали друг в друге, тела горели огнём, сладкие судороги окатывали волнами – предвестниками конца, унося разум в забытие. Почувствовав, как горячая волна удовольствия внутри нарастает, грозя всё смыть, Келус впился зубами в тыльную сторону ладони. Боль - острый якорь, чтобы удержаться здесь, в этом последнем миге, в их последнем танце. Нельзя, чтобы это кончилось. Ещё немного. Три глубоких толчка - до сжатвх зубов, дабы не закричать, и он не смог выдержать, заскулил, почти взвыл, тело напряглось в финальном спазме, внутри до боли сжимая любимого. Горячие струи белесой влаги оросили живот – но это не торжество тела, его капитуляция перед очевидным. И только под конец сладкого мучения, когда рассудок уже начал потихоньку возвращаться, потекли слёзы удовольствия, обожания, ослабшие руки потянулись к сильным плечам, а дрожащие ноги плотно сомкнулись на талии мужчины. Но Каослана и не думал останавливаться. Он вбивал парня в матрас с почти отчаянной, но все еще мягкой решимостью, не продлевая наслаждение, а выжимая из последних секунд всё, что они могли дать - до дна, до первых признаков сладкой боли, до полного опустошения. Резко согнул Безымянного, засаживая глубже, тычась в ту самую сладкую точку. И прилип, осыпая без разбора поцелуями: лицо, веки, терзая губы до крови - не в страсти, в попытке оставить след, в последний раз ощутить того, кого скоро придётся отпустить. Вырывал из его губ уже не стон - надрывной вскрик, когда остаточный оргазм накрыл обоих с головой, снёс сознание. Он излился глубоко внутрь, с болью, будто вливая не свое, а расплавленный свинец - жгучую жидкость прощания, обильно заполняя до предела, что начинало вытекать - тело не в силах было её удержать. Взгляды плыли от страсти, и слёз, что подступали к глазам. Разум уносило в забытье - последнее убежище от реальности, что ждала за стенами этой комнаты. Наследник хаоса прижался теснее к своему Спасителю, уткнулся лицом в шею, оставался внутри до тех пор, пока последние судороги не отступили. Звук расставания плоти - хлюпающий, пошлый, мучительный. Рука легла на низ живота, напоминая о только что пережитом, о мимолётности этого желанного соединения. — Если бы… Если бы я мог загадать желание, я бы загадал остаться тут, с тобой… Навечно. — выдохнул златиус, и в голосе не было надежды, только тихая тоска. Безымянный раскинул ноги, позволяя Фаэнону лечь на себя - может в желании утешить, а может потому, что не имел сил оттолкнуть эту приятную тяжесть, любимого человека, эту последнюю реальность. Ведь они оба знали. Знали до тошноты, до ломоты в костях, что этот сон — лишь отсрочка завершения. Чувства, что накрыли лавиной после оргазма, были не сладостными, — они давили, вытесняя воздух, одно за другим: отчаяние, боль, безысходность. Мужчина уткнулся в плечо Келуса, руками обвив его грудь так крепко, словно мог удержать время. По лицу, из его широко распахнутых, ничего не видящих глаз, потекли слёзы, не от удовольствия — от щемящей, поглощающей горечи. Но чужие мягкие губы настойчиво стирали эти солёные дорожки, шептали без слов обещания спасти, что не бросит, что не оставит одного. Возьмет на свои плечи его давно начатое дело, и обязательно завершит его. А после… После обязательно примит его нового - в любой оболочке - рваной, искаженной, в любом самосознании - в забытом равнодушии, пылающем гневе. В крепких объятиях, в ещё тёплом, сладком пепле соития, они лежали, притворяясь, что не видят тени на пороге. Тени того неминуемого, что уже стучалось в дверь.