Лицо из снов

      Карточка пролежала на стойке в «Барати» два дня. Санджи не выбросил её, но и не прикоснулся к ней снова. Она просто была там — черное пятно на светлом дереве, постоянное напоминание о темных глазах и странных словах хирурга.       Ло наблюдал. Он видел, как в перерыве между подачами Санджи иногда останавливался возле стойки, его взгляд скользил по визитке, прежде чем он резко отворачивался и закуривал у двери. Это был некий ритуал — приближение и отступление. Навязчивая идея рождала ответную навязчивость. Это была хорошая реакция.       На третий день Санджи исчез.       Ло заметил это в середине своего приема. Витрина «Барати» оставалась темной даже в обеденный час, дверь была заперта, на ней висела табличка «Закрыто». Это было вне протокола, вне его тщательно составленных наблюдений. Чувство, похожее на тревогу, но острое и холодное, кольнуло Ло под ребра. Он отменил следующие два приема под предлогом срочного вызова.       Его первым импульсом было позвонить по номеру с визитки, которую он, конечно, запомнил наизусть. Но это было бы слабостью, признанием поражения. Вместо этого он пошел иным путем — через муниципальную базу данных скорой помощи, доступ к которой у него был как у практикующего врача. Ничего. Затем — через общие знакомства в районе. Поставщик овощей, с которым у Ло были профессиональные отношения, в конце концов пробормотал: “Санджи? Слышал, что-то с рукой. Вчера машина скорой приезжала, но не увезла, наверное, не сильно”.       Рука.       Ло почувствовал, как все внутри него замирает, а затем сжимается в тугой, холодный комок. Руки Санджи. Те самые, с тонкими шрамиками, которые он видел во сне и в реальности. Инструмент его мастерства. Его идентичность.       Он действовал быстро. Через полчаса он уже стоял у двери скромной квартиры над цветочным магазином, адрес которой выяснил с пугающей легкостью, используя свои связи и профессию, как отмычку. Он не стучал. Он позвонил на мобильный, номер которого был указан в контактах для поставщиков ресторана. — Алло? — голос Санджи в трубке звучал приглушенно, устало и раздраженно. — Это Ло. Я у вашей двери.       В трубке воцарилась гробовая тишина, а затем короткое, шокированное: — Вы... что? Как вы... — Откройте дверь, Санджи-шеф. Или мне вызвать скорую, чтобы они сделали это за меня? Я знаю, что с вашей рукой.       Еще одна тишина, на этот раз короче. Затем послышался звук щелчка замка. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, удерживаемая цепочкой. В щели виднелось бледное, осунувшееся за эти дни, лицо Санджи. Его волосы были растрепаны, а в синих глазах горела смесь злости, боли и смущения. — Убирайтесь, — прошипел он. — Я не звал врача. — Но он пришел, — спокойно сказал Ло, его взгляд скользнул вниз, к правой руке Санджи, которую тот прижимал к животу, обернутую в небрежную, уже промокшую повязку. — И судя по тому, как вы держите руку и цвет повязки, у вас глубокий порез с возможным повреждением сухожилия. Вы потеряли время. Откройте дверь.       Его тон не оставлял места для споров. Это был голос хирурга в реанимации. Санджи заколебался. Боль, должно быть, была сильной, а страх потерять функциональность руки — еще сильнее. Цепочка упала с глухим стуком.       Ло вошел в небольшую, аскетично обставленную квартирку. Воздух пахнет старым кофе, сигаретным дымом и... слабым, но отчетливым запахом инфекции. — Покажите, — приказал Ло, сняв пальто и закатывая рукава. — Я сам справлюсь... — Покажите. Сейчас.       Санджи, побежденный болью и авторитетом в его голосе, медленно протянул руку. Ло осторожно размотал влажную, пропитанную сукровицей и чем-то желтоватым повязку. Под ней зиял глубокий, неровный порез на внутренней стороне ладони, уходящий к основанию большого пальца. Края были воспалены, отечны. Плохой признак.       Ло молча осмотрел рану, его пальцы — те самые, которые Санджи видел лишь держащими ложку, — были невероятно нежны и точны в прикосновениях. — Глубокий. Задет ладонный апоневроз. Нервы, к счастью, целы. Но началась инфекция. Что вы сделали? — Разделывал тунца. Нож соскользнул, — сквозь зубы выдавил Санджи, отводя взгляд. — И вы решили, что мужская гордость важнее, чем возможность когда-либо снова держать нож правильно? — В голосе Ло впервые прозвучало что-то, кроме клинической холодности. Раздражение. Почти гнев. — Идиотизм. — Не ваше дело! — вспыхнул Санджи, пытаясь отдернуть руку, но Ло удержал ее с железной, но безболезненной хваткой. — С момента как вы не выбросили мою визитку, — это стало моим делом, — тихо, но четко произнес Ло. — У вас два варианта. Я везу вас в больницу, где дежурный хирург, которому все равно, наложит швы как попало, и у вас останется рубец, который будет мешать сгибать палец. Или вы позволяете мне сделать это здесь и сейчас. У меня в машине есть стерильный набор для неотложных случаев.       Санджи смотрел на него, его грудь тяжело вздымалась. Боль, унижение, страх и это необъяснимое доверие, которое он почему-то испытывал к этому навязчивому, невыносимому человеку, боролись в нём. — Почему? — спросил он наконец. — Почему вы это делаете?       Ло встретил его взгляд. В его темных глазах не было ничего, кроме предельной ясности. — Потому что я ненавижу несовершенство. И потому что я уже много месяцев вижу ваши руки во сне. И я не позволю им испортиться наяву.       Это признание, настолько безумное и откровенное, обезоружило Санджи больше, чем любая логика. Он молча кивнул, закрывая глаза.       Последующие полчаса прошли в почти полной тишине, нарушаемой лишь указаниями Ло. Он обработал рану, ввел местный анестетик, аккуратно сопоставил края и наложил швы с ювелирной точностью. Его движения были быстрыми, уверенными, полными грации, которую Санджи раньше видел только в его собственной работе. — Так, — Ло наложил последнюю, идеальную повязку. — Швы сниму через десять дней. Антибиотики и обезболивающее я пришлю с курьером в течение часа. Руку держать в покое. Никакой работы.       Санджи смотрел на свою забинтованную ладонь, затем на Ло, который методично упаковывал использованные инструменты в герметичный пакет. — Вы... храните такое в багажнике? — спросил он слабо. — Я привык быть готовым ко всему, — ответил Ло. Он поднял взгляд. — И к вам в том числе.       Он встал, чтобы уйти, но на пороге обернулся. — Вы не будете одиноки. Я проверю вас завтра. И послезавтра. Пока не буду уверен, что заживает правильно. — Это... не обязательно. — Для меня — обязательно, — отрезал Ло. Его взгляд смягчился на долю секунды. — Не трогайте рану. И не исчезайте.       Он ушел, оставив Санджи сидеть в тишине его квартиры, с чужеродным чувством стерильной чистоты вместо боли и с новым, еще более глубоким смятением в душе.       Ло сел в свою машину, но не завел мотор сразу. Его пальцы сжали руль. Он только что пересек самую важную границу — физическую, интимную. Он прикоснулся к Санджи не как наблюдатель, а как врач. Он видел его уязвимость, его боль, его страх. И он вшил часть себя в его плоть — в виде нитей, стягивающих его кожу.       Одержимость теперь обрела новое измерение — ответственность. И странное, глубокое удовлетворение. Наконец-то он не просто наблюдал. Он действовал. Он исправил несовершенство. Он закрепился в реальности Санджи так, как не смог бы сделать за сотни обедов.       Дорога домой казалась ему иной. Теперь между ним и золотоволосым поваром из снов не было просто улицы. Была нить. Тонкая, но невероятно прочная. И он держал ее конец в своих руках.