Любовь и горькие травы

В полумраке пещеры всполохи пламени от костра выхватили резковатые черты того, кто склонился над чашей с чем-то источающим горячий пар. Сердце глухо ухнуло и пропустило удар, когда Итачи узнал человека, и на мгновение даже позабыл о накатывающих вновь болевых волнах от свежего ранения в бедре. Он сосредоточился на потенциальной угрозе. Однако, представляющим опасность один из великих саннинов сейчас не выглядел. Уловив на себе напряженный взгляд черных, пытливых глаз Учихи, Змей сощурился, бледные губы исказила самодовольная усмешка, такая до дрожи знакомая и мерзкая.Он и впрямь не хотел вреда, по крайней мере, не сейчас, но осунувшийся от боли и обезвоживания мальчишка, теперь бдящий за каждым его движением, так походил на лань: раненую, загнанную, недоверчивую, но готовую при необходимости биться за свою жизнь до последней капли крови. Змей подошел и присел на мокрые камни напротив юноши, протянув руку. Итачи дернулся, инстинктивно желая отстраниться, но саннин остановил его. -Сменю повязку, не дергайся. Эта уже вся пропиталась кровью. Смердит. Где твой напарник, Итачи-кун? Он оставил тебя? Сузившиеся зрачки нечеловеческих светло-желтых глаз зафиксировались на лице Итачи, ожидая ответа. -Я преследовал врага, и, по всей видимости, потерял сознание от болевого шока и перегрузки после применения Аматерасу. Там было много низин и оврагов, туман, плохая видимость. Полагаю, он не смог меня разыскать и был вынужден отправиться дальше один. Голос Итачи был сиплым и каким-то механическим, каждое слово давалось с трудом. Змей поднес к его растрескавшимся губам дымящуюся чашу, ту самую, и от нее невыносимо тянуло горьким снадобьем. «Горные травы».-Подумал Итачи. Саннину он так и не верил, с чего бы, но пересохшее горло умоляло о влаге, а если это еще и поможет снизить боль... Через несколько долгих суток, где под сырыми сводами их пристанища день сливался с непроглядной ночью в нечто неразличимое, Итачи наконец смог усилием воли заставить ослабшие конечности ходить, хромая, превознемогая, но все же ходить. Нетвердые шаги привели его в близлежащую рощицу тонких, младых деревьев. Там, наедине со своим измученным разумом, он задался вопросом: что движет Орочимару? Почему тот не воспользовался его уязвимым состоянием? Не прикончил на месте, не забрал столь желанные глаза, не отомстил? Ведь это он, Итачи, косвенно повинен в бесславном побеге Змея из Акацуки, он унизил его, отобрал руку. Такое холодное, рассчетливое, честолюбивое создание не могло просто простить и забыть, должна была быть причина, и от этого становилось все тревожнее. Итачи нужно было двигаться дальше, время не ждало. Так и не обретя ответов, он побрел назад. Орочимару, кажется, тоже не собирался надолго задерживаться на одном месте. Он поднял внимательный взгляд на парня. -Уже можешь ходить, Итачи-кун? Все же, восполняемость жизненных ресурсов твоего организма поистине невообразима и ошеломляет. Итачи был безразличен к похвале, он это уже слышал, слышал не раз за свою жизнь, и не позволял сбить себя с толку восхвалениями. Лицо парня было непроницаемым и пугающе спокойным. -Почему, Орочимару? Я хочу знать. Змей моргнул. Он понял суть вопроса без лишних пояснений. И осознание того, что он презренен юноше, что тот находит его лишенным человечности эгоистичным монстром, было как никогда ясным. Медленно поднявшись, он приблизился, помещая одну ладонь на темноволосый затылок Итачи, а другой притягивая того за талию. Если парень уже достаточно окреп для того, чтобы закончить его полную непростительных деяний жизнь на месте, так тому и быть. Но этот безумный шаг и был ответом на "почему". Первичный шок Итачи сменился изумлением, глаза широко распахнулись, тело напряглось, кажется, что даже жилы натянулись, как струны. Но он не оттолкнул мужчину. Не оттолкнул по своим, затаенным в никому не доступных уголках его сердца причинам, отвечая на глубокий, полный изголодавшейся тоски поцелуй Орочимару. Прохладные пальцы мужчины скользнули под одеяние, обнажая хрупкие белокожие плечи, опаляя горячими касаниями губ выступы ключиц среди этой стылой прохлады. Невзирая на все еще досаждающее ранение, Итачи жаждал каждого глубокого, томительно приятного толчка в свое стройное, такое молодое, но уже столько перенесшее тело, от ощущений внутренности внизу живота стягивало тугим узлом возбуждения. Уснули они вместе, так и не расцепив объятий, и впервые за многие годы для Итачи-безмятежно, без кошмарных наваждений и нервных вздрагиваний. На рассвете им предстояло покинуть это место и направиться порознь, но оба знали: что бы теперь не подкинула жестокая жизнь, что бы ни было за плечами, какие горести и раны, они есть у друг друга.