агапэ

«Каослана.»

      Мидей никогда не слышал это имя из уст его обладателя. Никогда не задавался вопросом, действительно ли «Фаенон» — друга имя настоящее? Ему было по большей мере плевать, ведь обзывал он всегда его «Спасителем».       Какова же настоящая тяжесть бремени этой проклятой карты? Насколько отчаянным был шаг смириться со своей безупречностью в качестве сосуда? Насколько же лишен ненужного внутренний яростный мир Каосланы, раз уж для Сталекслепа он был идеальным телом без изъяна? Какой силы ненависть таил этот человек?       Мидей уже битый час скитался по этому безмолвному месту. Не мог очнуться от вечного сна. Тела, изуродованные до неузнаваемости яростью Сталесклепа, рассеивались прахом по чудовищно сильным ветрам. Мидей знал, что, даже если бы то было сотворено руками Каосланы — это не он.       Зияющая в центре кроваво-алого неба черная дыра краски не придавала. Лишь воздух становился всё гуще и тяжелее. Воздуха в легких уже не оставалось, а пропитанные затхлым запахом крови земли били в ноздри противным зловонием. Тела здесь разлагались стремительно, также быстро сгорая в агонии.       Мидеймос резко обернулся, заслышав звук треска. Не такого, как от пламени. Словно трескается под гнетом аномальной температуры лёд. А ледяные глыбы — это Память.       Которую надлежало бы вырвать с корнем. Прервать нейронную связь и замедлить процесс самоуничтожения Каосланы.       Мужчина в осколке воспоминаний приставил меч к собственному горлу. Из глубокой царапины хлынула золотая кровь. Мидей подошел ближе. Земля разверзалась: воспоминание разбилось о красные шипы.       — «Нужно двигаться дальше», — донесся до слуха сбивчивый шепот Каосланы, тут же сорвавшийся на сдавленный крик.       Принц проводил взглядом россыпь золотых песчинок, что тут же воспламенились в воздухе, превратившись в огненные потоки. Поймал несколько уцелевших фрагментов, сжав их в ладони. Они не теряли своего бледного золотого мерцания, оставляя ожоги на ладонях.

«Не могу… пересилить… этот гнев…»

      Мидей ступил на разрушенную ступень высокой лестницы. Чем ближе он к эпицентру — тем скорее запустит этот процесс. Процесс пробуждения ото сна. Мужчина повернул ладони к себе лицевой стороной, поднял руки. Бесконечные ссадины и порезы. Спускающиеся к локтю струи крови, что опадали на землю с глухим стуком.       Ему не страшно. Он знает, что это уже прожито, что это не повторится. Но смириться с тем фактом, что это — новый мир грёз Каосланы, бесконечно тяжело. Это не спокойные пшеничные поля, о которых он мечтал, не тихая деревушка, где слух щекочет разве что чириканье птиц, а плеч касается теплый весенний ветерок.       Каослана никогда не сможет скрыться от собственного прошлого, раз за разом вынуждая смотреть на пропитанные яростью, леденящим душу холодом и смертью земли клетки Сталекслепа. Раз за разом прокручивая в своей навсегда поврежденной голове разве что смерти златиусов, воспоминания Похитителя Пламени и убийства родной семьи.       Звон высоких колокольчиков раздался из самой дали этих земель, в самом начале. Это Кирена — Мидей знает. Чтобы залатать непоправимые душевные раны Каосланы, ей пришлось создать эту иллюзию в единственном в своем роде пространстве Сталекслепа навсегда. Чтобы Фаенон попросту окончательно не сошел с ума, каждый раз, когда будет закрывать глаза.       Незамысловатая звонкая мелодия колыбельной из тех колокольчиков, что висели над избушками пушистых фей в корнях древа Элизии Эйдес, разрушала какофонию из душераздирающих криков умертвленных Каосланой людей и скрежета биения чужого сердца.       Мидей маленькими шажками пробирался всё ближе к эпицентру. Ступени казались бесконечными. К вечно горящей ярости, лишенной истинных желаний Каосланы. К тому самому искаженному миллионными пытками «эманатору», что был способен только пытаться вскрикнуть от боли с зажитым ртом.       Каждый шрам души Каосланы — это трещина в лестнице. Их было много. Около тысячи. А то и больше. Трески языков пламени доносились отовсюду, в воздухе витал пепел — трупный или обыкновенный, неважно.       Мидей попытался вдохнуть полной грудью. Очевидно, безуспешно. Преодолев последние ступени, его слуха вновь коснулся крик — крик умирающей в одном из циклов Гиацины. Гиацины, умирающей от руки Каосланы. Громко. В животе что-то болезненно крутанулось и сжалось, а следом к горлу подступил рвотный ком.       Принц достиг вершины. Сердца. Он слышал его отчаянный стук, что сотрясал землю; видел стекающие к глубоким трещинам реки золотой благородной крови, которую качало это несчастное сердце; видел его сквозь оголенные темные ребра, кожа с которых слезла и лишь в местах осталась едва различимыми почерневшими от ожогов кусками плоти.       Сталесклеп. Или то, каким он должен был предстать, слившись с Каосланой окончательно. Заимев голову, лишенную истинных побуждений и желающую только уничтожать всё без остатка.       Мидей поднял на него глаза. Зрачки поначалу сузились, а после расширились, запечатывая в голове навсегда образ искусственного Божества.       Каослана навряд ли мог говорить. У него и вовсе не было лица: лишь скелет и знакомые до боли кучерявые пепельные пряди, что развеивались от сильных порывов ветра, обезображивая челку. Под ребрами билось золотое сердце, что истекало кровью. Та впадала в целое озеро, в которое наполовину было погружено божественное тело.       Он не смотрел на него. Не реагировал. Его костяные запястья кандалами были прицелены к высоким башням бесконечного пространства в небе. Башни держали черную дыру — её купол, клетку. Каослана и вправду был словно агнец. Руки которого навсегда пригвоздились к отравленному Разрушением небу.       На голове светились чёрные шипы с золотыми прожилками — корона. И обвившие её острые терновые лозы. Символично. Своеобразный терновый венец.       Божество вдруг двинуло костью указательного пальца. Запястье сдвинулось, повисло на кандалах. Неспеша Он склонил голову набок. Величественно. Не так обычно цари смотрят на своих подданных — в них есть вожделение, в них есть презрение. Либо же в их взглядах есть тот самый задор, лидерская харизма, притягательность. Каослана — или то, чем он стал — смотрело на него, не имея глаз. Снисходительно. Совершенно равнодушно.       Мидей сглотнул. В горле за мгновения образовалась сахарная пустыня. Разумеется, умереть он здесь не сможет, сколько бы раз не повторял Каослане о его слабом месте в прошлом. Есть ли в этом Сталекслепе хотя бы малая часть настоящей души Спасителя, ещё не отчаявшегося и не сошедшего с ума от бесконечных смертей?       Каослана наклонился. Его черный скелет затрещал, оседая пылью и пеплом в кроваво-золотом озере. Вместе с тем затряслась и земля: лестницы пошли трещинами и начали крошиться. А пьедестал, где стоял Мидей, начал по крупицам рушиться.       Божество без каких-либо усилий вырвало кандалы, разрушив высоченные башни. Осколки полетели в кипящее озеро, тут же потонув, образов клубки пара и пыли над поверхностью.       Плотное кольцо проржавевшей стали продолжало сковывать костяное запястье. От тонких размеров скелета, то съехало к изгибу локтя, безвольно повиснув и наполовину опустившись в кипящую кровь. Ржавчину начало разъедать.       Голова Каосланы склонилась высоко над Мидеем, что чувствовал себя лишь вошью под чужими ногами. Он изучал. Он не спешил уничтожать его, не спешил изменять его по своей прихоти, не стирал: словно пробудившееся от долгого сна бедствие, он медленно раскрыл свою ладонь, поднёс её к полуразрушенному пьедесталу. Опустил поросшие мхом и прочей живностью кости на бетон.       Мидей задержал дыхание и попытался успокоить сердце. Стиснув челюсти, он спрыгнул с последнего уцелевшего фрагмента прямо на ладонь Каосланы. Затем бетон в это же мгновение провалился вниз, утонув в золотой крови.       Каослана, треща костями, сложил раскрытые ладони вместе, давая Мидею больше пространства для опоры. Поднял его в воздух, оставив прямо у своего сердца, что было заперто в прочной клетке из ребер. Принц поднял взгляд на его лицо. Вернее, на то место, где оно должно было быть.       На запястных костях Мидей заметил странность: растительность. Нет, не плесень и не другие элементы трупного разложения. Это были самые обыкновенные цветы. Фаенон, кажется, когда-то плёл Мидею венок из похожих.       Кажется, это было в Роще Муз. Почти в каждом цикле.       Каослана ничего не предпринимал. Опустив голову, он продолжал смотреть на Мидея в своих руках, пока гало из черной дыры над его головой неистово тряслось, выражая все страхи, весь гнев и всю его безысходность.       Клетка из башен пропала. Он потерял точку опоры.       Так вот каково это — любить Божество?       Мидей не решался выдавить из себя и слова. Да, в кремносском не существовало слово «нерешительность», но почему-то принц в полной мере её ощутил. Чувство, что одно неправильное действие, и эта лишенная всякого изъяна божественная картина рассыпется, как разбитая мозаика.       Пространство вокруг словно сбавило градус напряжения. Воздух стал чуть легче, пускай и дышать полноценно всё равно не получалось. Бесконечная тряска земли подуспокоилась. Каослана… милосерден. Даже будучи Сталесклепом.       — Выходит, ты даже так всего лишь ищешь спокойствия, — вдруг тихо произнес Мидей. Больше самому себе. Но Каослана его услышал: сердце в ребрах забилось чуть быстрее. Страхи. Недоумение. — Остынь, Каослана. Всё закончилось.       Но Божество ему не верило. Черная дыра забилась сильнее, судорожно начала увеличиваться в своих размерах. Кристальные золотые наросты на божественном теле засветили ярче. Теперь разглядеть Сталекслепа — или Каослану — было гораздо проще.       — Мне жаль, — впервые за долгое время их поистине давнего знакомства произнес Мидей. — ..Что ты переживаешь это. Если бы я только мог… я бы сделал всё возможное, чтобы смочь облегчить груз на твоих плечах.       Каослана склонил голову. И вдруг весьма осмысленно качнул головой. Движения медленные, неловкие — это тело явно ему чуждо. В точности как и телу Сталесклепа чужд Каослана, пускай его голова и была якобы подходящей.       Каослана согнул мизинец ладони. Мидей чуть не потерял равновесие, но затем ухватился за кость пальца, прижавшись к нему всем телом. В нос ударил запах свеже скошенной травы. Даже странно. Ведь трава на костяшках была наполовину сожжена… По-видимому, она продолжала цвести, даже когда увядала под гнетом пламени. Регенерировалась.       Каослана остановился, и его сердце вдруг замерло. Принц провел ладонью по фаланге, часто задышав. Сердце подпрыгнуло в груди.       — Я бы хотел… чтобы ты был свободен от этой навязанной ярости, — дрожащим голосом произнес мужчина. Нос забился. Странно было, что говорил лишь он один — словно псевдо-монолог об искуплении. — Чтобы ты смог проживать эти дни в спокойствии, чтобы ты встречал рассвет не после этого бесконечного цикла кошмаров, а после спокойных снов!.. Как ты всегда мечтал. Слышишь?!       Сердце Каосланы возобновило темп. Размеренный. Спокойный.       — Ты заслужил покоя, Каос! Ты заслужил мира, ты заслужил освобождения из этой клетки. Хаос никогда… никогда не станет чем-то разрушительным, пока он будет твоей частью! Ведь даже если Раздор будет в нужных руках.. — он перевел дух. Воздуха не хватало уже критически. — Он сможет расцвести и встать на сторону человечества!       Каослана вновь замер. А затем поднял сомкнутые руки ещё выше: Мидей оказался на уровне его лица. Пепельные волоски сгорали от пламенных потоков, которые, как оказалось, присутствовали на такой высоте.       Тернии лоз впивались в лицо. Постепенно сростались со скелетом. А корона из шипов угасала, бледнела. Терялась. Терялась в собственной значимости, в бремени «Спасителя», «Сталесклепа».       Мидей на секунду опустил взгляд вниз: если вдруг Каослана решит его отпустить, он разобьется о воду вдребезги. Принц сам себе усмехнулся: ему, в целом, падать в смертельно опасные воды не впервой. Только вот если Река Душ славилась своим умертвляющим холодом, в данном случае он мог разве что заживо свариться.       Мужчина сделал два смелых шага вперёд. Вытянул руку. Провёл ладонью по чужому безликому лицу — как бы странно то не звучало. Чужое сердце остановилось. Черная дыра над головой — которая оказалась теперь в опасной близости — внезапно сузилась и перестала дрожать в небе.       Каослана осторожно склонил голову ближе. Мидей выдернул продолговатый шип, оторвав его от венка и сжав в кулаке. Затем принц прислонился к его черепу лбом и закрыл глаза, тяжело выдохнув.       — Успокойся. Ты больше не должен никого спасать.       Реальность пошла рябью. Мидей почувствовал, как подул прохладный ветерок. Он услышал, как рассыпается чужой скелет; услышал, как чужое замершее сердце затрещало и упало в кипящую золотую кровь. Земля из-под ног уходила. Скелет рассыпался по ветру.       Мидей, не открывая глаз, полетел вниз.

***

      Он проснулся под чужое сбивчивое дыхание. Принялся оглядываться по сторонам: глянул на скопление звезд за панорамным окном, повернул голову на смятую простынь рядом. Словно кто-то до треска её сжимал. М-да, проводница будет злиться.       Мужчина тут же подскочил на ноги: панически частое дыхание доносилось из приоткрытой ванной. Ворвавшись без стука, он застал Каослану, что судорожно пытался прийти в себя. Снова кошмары. Снова воспоминания. Мидей всё понял только проснувшись.       Каослана немигающим взглядом смотрел на собственное отражение: мертвецки бледное лицо, круги под глазами и.. кровь из носа.       После битвы со Сталесклепом это тоже превратилось в существенную проблему.       Он даже не замечал Мидея, продолжая пялиться на свое отражение. Его глаза выглядели особенно светлыми из-за суженных от ужаса зрачков. Мидеймос заметил кровавые следы на ободке унитаза: должно быть, сначала вырвало, а затем из-за этого и пошла кровь.       Мидей осторожно коснулся его плеча. На пробу. Как и ожидалось, Каослана тут же крупно вздрогнул и впился окровавленными пальцами в раковину, оглянувшись на Мидеймоса, словно воочию завидев антихриста.       Его зрачки тут же пришли в норму. Взгляд стал чуть осмысленнее, пускай он начал что-то в спешке нашептывать. Это тоже вполне нормальная процедура. Каослана всегда после сна бормочет. Да и во сне — тоже.       — Я… Мне..       — Мне тоже, — без лишних слов понял Мидей.       Он осторожно отцепил пальцы Каосланы от раковины, взяв его за руку. Под пальцами бился пульс. Чересчур частый, но, главное, что был. Затем, не разнимая их рук, Мидей потянул его за собой. Взял холодный компресс из морозильника и вернулся в ванную, наклонив голову Каосланы вперёд над раковиной и приложив завернутый в прохладную приятную ткань лёд к чужой переносице.       Каослана тяжело сглотнул. Дрожащим голосом произнес:       — Прости… тебе снова приходится возиться со мной.       — Если я сонный — не значит, что я не могу собственноручно разбить тебе нос снова, — буркнул Мидей, умостив подбородок на его плече. Разумеется, он несерьезно. Каослана поджал губы. — Не говори такое никогда. Если бы я не был готов взять за это ответственность — я бы не настоял на том, чтобы ты мог ночевать со мной.       — Экспрессу тоже тяжело справляться с моими… — он пристыжено шмыгнул носом. — ..приступами.       — Кому сейчас не тяжело? — серьезно спросил Мидей.       Каослана помедлил с ответом. Опустив глаза, он нахмурился. Мидеймос медленно прикрыл глаза.       — Мы все будем долго отходить.       — Мне нужно становиться самостоятельней, — безрадостно усмехнулся тот. — Я постепенно превращаюсь в вечно рыдающую гниль.       И это говорит человек, который утерял способность плакать тридцать три миллиона циклов назад? Мидей вздохнул: Каослана не мог найти никакого проблеска света в этой тьме. Не мог плакать — потерял преимущество. Спрятал чувственность. Это преимущество вернул — заимел утерянный давно недостаток.       — Чтобы в неё превратиться, вероятно, должно пройти уж точно больше двух недель, — проворчал Мидей, принявшись осторожно поглаживать мужчину по спине. — Каос. Забудь бесконечные сожаления. Я знаю, это сложно. Но ты ведь поступил бы точно также, если бы вдруг всё это произошло со мной, ведь так?       — ..Да.       — Вот и всё.       Каослана замолчал. Ему было нечего возразить.       Сталекслеп сломал его. По словам того врача, отправленного на подмогу межзвездной корпорацией, это поправимо. Но процесс не быстрый, совершенно. Сталекслеп внес в рассудок Каосланы «правки», благодаря которым пытался запрограммировать того на неизбежный проигрыш. Лишь более скорый.       Из-за чего теперь заместо спокойного мира грез Каосланы — в который и то удавалось ему попасть очень редко — навсегда сменился либо разумом Сталесклепа, что остался внутри Спасителя после слияния навсегда, либо кошмарами о смертях златиусов, о резне в деревне.       Кирена пыталась внести свои правки, но всё оказалось безуспешным. Даже дитя Памяти не могло вторгнуться в законы уже рожденного, пускай не коронованного, эманатора. Сталесклеп также нанес Каослане достаточный ущерб, чтобы даже после регенерации ему пришлось страдать от появившихся проблем со здоровьем.       Наконец Каослана сплюнул отсыревшую кровь в раковину, прочистив горло от застоя внутри. Без помощи Мидея он смог спокойно умыться, а затем, слегка прихрамывая, попятился обратно в комнату.       Мидей протер влажной тряпкой кровавые разводы и запрятал компресс обратно в морозильник. Каослана же стоял за его спиной, не решаясь возвращаться обратно в постель. Мидеймос обернулся и осторожно коснулся ладонью его щеки.       — Я понимаю, что для тебя это — стул для пыток, — шепнул мужчина, заправив выбившуюся прядь спутанной челки за ухо. — Постарайся будить меня сразу как только проснешься, хорошо? Выработаешь рефлекс. Дальше дело за малым.       Они пытались по-разному: чтобы Мидеймос прятал руку поперек талии Каосланы, дабы проснуться; чтобы Спаситель спал в непосредственной близости рядом с ухом Мидея, дабы тот мог услышать его сбивчивое дыхание или смог поймать момент, пока тот начнет ворочаться.       К сожалению, принц спал достаточно крепко, а пробужденный Каос в полу забвении передвигался бесшумно, поскольку лишние шорохи его до жути пугали, как и любые другие внешние раздражители. Грубо говоря, если не найти рядом человека, что его «разбудит», он может пробыть в таком загнанном состоянии порядка часа. А то и больше. По крайней мере, час уже был однажды задокументирован.       Каослана кивнул. Мидей оставил короткий поцелуй на чужих губах и прислонился лбом к чужому лбу. Тело невыносимо ломило. Наверное, Сталекслеп всё-таки какие-то фантомные пёрышки — или косточки — ему во сне повыдирал.       — Пойдём. Заварю снотворное.       — Ты можешь не утруждаться.       Наверное, любой другой бы воспринял эту фразу саркастично. Да и в иной ситуации это так бы и прозвучало. Мидей повел его на кухонный блок, потянув мужчину за локоть.       Каослана терпеливо выжидал ответа с непроницаемым выражением лица. На полном серьёзе. Мидей поставил чайник и сел на край стола, зевнув.       — Заруби в своей голове, что я просто ухаживаю за тобой. Ладно?       — Должно быть, люди не проводят свидания исключительно за приемом таблеток.       Мидей покосился в сторону аптечки. Ему тоже были прописаны курсы каких-то препаратов. Он также боролся с кошмарами. А иногда, по воле случая, попадал в пространство грёз Каосланы. В целом, Сталекслеп нанёс многочисленные удары по рассудку всем — даже тем, кого не было на Амфореусе.       — А где планируешь свидание проводить? В открытом космосе? — усмехнулся после недолгой паузы Мидей, спрыгнув со стола.       Чайник вскипел. Он налил в кружку горячей воды, после разбавив наполовину холодной. Засыпал порошок и принялся размешивать снотворное. Каослана внимательно следил за его руками. Затем зацепился глазами за пейзаж за окном.       Мидей протянул ему кружку. Первое время Каослана отказывался: ссылался на горечь, на деле снова боялся. Мидеймос не считал его слабаком. Не обзывал трусом. Возможно, прошлый Мидей бы посчитал его немощным.       Нынешний Мидей не мог не испытывать вину. За что именно — он толком сам не понимал, но почему-то порой задумывался: что, если Каослане становится только хуже из-за него? Что, если он его триггерит? Пробуждает в нём негативные воспоминания?       С другой стороны, по-другому он и не мог. Они вдвоём не могли. Каослане было тяжело показывать слабость перед кем-то другим, а Мидей беспокойно спал, если не слышал его дыхание. Находился в постоянном напряжении. Видел ужасные картины во снах.       Спаситель окружал его повсеместно практически все жизни. Ни при каком конечном исходе цикла он не избегал его, не упускал возможности сблизиться. Поэтому с вечно маячившим бельмом на глазу в лице Каосланы поначалу пришлось смириться. А теперь Мидей просто не представляет собственное существование без него.       Каослана встал со стула и щелкнул пальцами перед его лицом, тем самым вырвав Мидеймоса из раздумий. В транс они порой входили поочередно.       Доковыляв до постели, Мидеймос лёг на спину. Каос осторожно опустил голову на его грудь, в районе сердца. Буквально на днях они обнаружили, что тот лучше засыпал под его сердцебиение. Мужчина в принципе погружался в сон достаточно долго: попросту потому что боялся. Ужасно сильно боялся.       И принц это понимал.       Он поднял взгляд к потолку, принявшись по привычке перебирать спутавшиеся мягкие пряди. Гладил по голове. Каослана поудобнее устроился щекой на груди, плотно прислонившись ухом к чужому сердцебиению. Прикрыл глаза.       — Спасибо.       — Неправильное слово. Не говори его, — лениво пробормотал Мидей, опустил взгляд на мужчину. Запустил всю пятерню в чужие волосы на затылке, проведя подушечками пальцев по коже головы. — Меня не за что благодарить.       Каослана пробормотал тихое «мгм» и замолчал, подставляясь под чужие прикосновения.       Мог ли Мидей повлиять на его внутренний гнев, успокоив вечно яростного Сталесклепа, слившегося с Каосланой в мире грез последнего? Или это очередная шутка его разума, который эманатор тоже успел повредить?       Завтра Анаксагор предлагал поиграть в какую-то сворованную Циферой в архиве Дань Хэна настольную игру. Оставалось надеяться, что Каослана хотя бы немного поспит.       Мидей крепко стиснул его в объятьях, прикрыв глаза. В моменте пришлось ослабить хватку. Каослана сжал его руку и хрустнул плечом. Переборщил.       Спустя час послышалось размеренное дыхание.