House of Memories

С Дилюком не бывает скучно.  Кэйа, конечно, не скажет этого вслух даже под весьма устрашающей пыткой — щекоткой совиным пером. Как не признается и в том, что без Дилюка бывает запредельно тоскливо.  Разлука, конечно, понятие весьма относительное, и Кэйа гордится своим самообладанием. Всё же, когда ты по уши сперва в учёбе, а затем — в работе по макушку (и ещё немного сверху), какие-то приоритеты волей-неволей приходится менять. Не ради героического превозмогания, а ради сохранения банальных ресурсов, которые, как он очень скоро понимает, не тянутся как слаймы. Мечты о том, как во взрослой жизни он будет находить время на всё, ещё и в запасе останется, в этой самой жизни натыкаются на непримиримую, как сброшенные Селестией шипы, реальность. И если поначалу столкновение с ней рождает совсем не условные шишки, то с течением времени привычки становятся крепче, а глухая необъяснимая боль в груди (“Вы совершенно здоровы, господин Кэйа”) почти затихает. Отсутствие Дилюка сказывается на всём — особенно когда Кэйа перестаёт себе врать, — но сильнее всего на снах. В них, наполненных буйством красок и летним радостным солнцем, Дилюк неизменно рядом. Проверяет ли виноградные лозы, ведёт ли задушевные беседы с поставщиками и покупателями, гоняет ли задумчиво травинку во рту, глядя на облака, или давит ногами виноград (последнее входит список того, что, увидев однажды, Кэйа хотел бы видеть почти каждый день). Во снах Дилюк тянет его за собой прыгать через костёр. Кэйа тормозит лишь потому что любуется алым росчерком огненных прядей, изящным взмахом рук и совершенно настоящими крыльями феникса (иначе как объяснить то, что Дилюк буквально взлетает в воздух и замирает на несколько мгновений). Кэйа любит его взлёты, но приземления ждёт всем сердцем — убедиться, что Дилюк по-прежнему рядом. В таких снах они придумывают имена и истории созвездиям, смеются с завывания ветра (“Опять Барбатос в творческом кризисе”), пьют молодое вино, а в случае Дилюка — неизменный сок, и раскрашивают ночь отблесками искр между пальцев: ярко-рыжие огненные перескакивают с ладони Дилюка на Кэйю, встречаясь со снопом льдисто голубых и пускаясь в пляс. После таких снов Кэйе хочется спрятаться в бочке с вином и прикинуться осадком. Шансы, конечно, ничтожны, и всё же. Он почти смиряется с тишиной. Не абсолютной, конечно; ни на винокурне, ни в штабе он не бывает один. Тишина внутри — там, где раньше был смех и споры, повышенный тон и шёпот такой тихий, что его слышала лишь душа. Думает много и обстоятельно: о том, что должно быть сделано, о том, что уже упущено. О том, что, когда Дилюк вернётся — никаких “если”, это Кэйа от себя гонит как можно дальше, — узнают ли они друг друга, и смогут ли их искры отдаться такому же беззаботному веселью или же обречены навеки застыть в смоле воспоминаний. Дилюк возвращается раньше, чем приходит ответ, и поначалу Кэйе кажется, что его подменили. Волосы всё так же ярче любого пламени, руки привычно касаются лоз, но в глазах читается бездна. Не та, что время от времени приносит головную боль доброй части Тейвата. Его личная — та, что говорит о почти что безвозвратной потере себя. Вместе с ним тускнеют и сновидения, и Кэйа не может избавиться от навязчивой мысли о том, что петь теперь будет только сталь, обагряясь кровью. Он принимает новую реальность, скрепя сердце, и почти принимает себя в ней, когда, в одну из тёплых летних ночей, Дилюк ложится рядом с ним на примятую траву и устремляет взор в небеса. Тишина между ними столь хрупкая, что Кэйе хочется задержать дыхание. — Я бы хотел, — начинает Дилюк, — чтобы Тлеющий Уголёк, наконец, нашёл свой дом. Кэйа сжимает плащ. — Я уверен, что так и будет. Но если нет — Бесконечный Вальс готов принять его. — Закружит ведь. — Возможно, — Кэйа позволяет себе улыбнуться. — Но, кажется, Угольку это всегда нравилось. Он чувствует тяжесть на бедре и позволяет себе опустить голову не сразу, а выдержав несколько мгновений для приличия. Дилюк смотрит снизу вверх пристально, испытующе, будто проверяет, тот ли это Кэйа, которого он помнит.  Кэйа и сам хотел бы это знать. — Потанцуем? — Дилюк поднимает руку ладонью вверх, лёгкое свечение окутывает пальцы. Кэйа ощущает, как вся тяжесть минувших лет разом отпускает его. А там, глядишь, и собственные крылья раскроются. — Ты ведёшь, — касается рукой, внутренне обмирая от долгожданного и вновь обретённого тепла. Лёд, думает он, никогда не терял своё пламя.