Говно

      Вселенную рвало на части. Не в переносном смысле в самом что ни на есть прямом. Могучие федерации, чьи имена ничего не значили для тех, кто не родился в коконе их флотов, рвали друг у друга глотки за системы, богатые редкими кристаллами, пригодные для терраформирования миры, астероидные пояса, набитые рудой. Это была великая, космическая борьба титанов, чьи отголоски долетали до окраин в виде контрабандистов, дешевых новостных сводок и кораблей, выгружающих свой человеческий мусор.       Планета С-381, она же «Скат», она же «Свинарник», она же, в кругах тех, кто хоть раз слышал это название, «Дерьмо-Планета». Именно сюда, на этот божий (если бог извращенный ублюдок) забытый всеми шарик, свозили весь сброд, всех неудачников, всех, кто был неугоден системе. Убийцы, насильники, воры, политические диссиденты, просто те, кому не повезло оказаться не в том месте и не в то время. Гигантская вселенская помойка, канализационный сток Галактики.       Денису было девятнадцать. Его преступление умещалось в один щелчок мысленным интерфейсом. Лайк. Один ебучий лайк под глупым мемом, где карикатурный президент Терранской Федерации был изображен в неловкой позе. Ирония. Шутка. Для искусственного интеллекта, прочесавшего его цифровой след, это был «акт подрыва устоев, распространение клеветнической пропаганды и оказание поддержки экстремистским элементам». Суд был скорым, словно на конвейере. Пять лет ссылки на С-381. Мать рыдала в зале, отец смотрел в пол. Денис до последнего не верил, что это вообще возможно.       Но вот он уже лежал в тесной, холодной капсуле для десантирования. Автоматический голос отсчитывал секунды до выброса. Его тело сдавливали ремни, а на шее плотно сидел холодный металлический ошейник. Единственная ниточка, связывающая его с прошлой жизнью. На дисплее перед глазами горели слова: «Приговор приведен в исполнение. Ошейник деактивируется по истечении срока заключения. 1825 дней. Попытка удаления или самовольного покидания зоны действия приведет к детонации. Удачи».       Удачи. Последняя, циничная плевок в душу.       Капсулу вышвырнуло из трюма корабля-тюрьмы. Несколько минут невыносимой тряски, грохота об атмосферу, давящих перегрузок. Денис кричал, но его крик тонул в рёве термощита. Потом резкий, парашютный рывок, и тишина, нарушаемая лишь свистом ветра. Удар. Глухой, мощный, выбивающий из легких весь воздух. Стекло иллюминатора треснуло, залитое чем-то густым и коричневым.       Он лежал, не в силах пошевелиться, слушая, как стихают скрипы металла. Пахло. Боже, как оно пахло. Это был не просто запах нечистот. Это был запах гниющей, разложившейся органики, помноженный на миллиарды, вывернутый наизнанку и доведенный до абсолюта. Запах вселенской параши. Его вырвало прямо в шлем. Автоматика капсулы с шипением откинула люк.       Денис выполз наружу, падая на колени в мягкую, податливую, теплую массу. Он срывал шлем, жадно глотая воздух, но тот лишь был гуще и концентрированнее. Его снова вырвало, теперь уже желчью. Слезы текли из глаз, смешиваясь с дерьмом на его щеках.       Он огляделся. Пейзаж был инопланетным и кошмарным. Небо вечно серое, в ядовито-желтых разводах. Ни солнца, ни звезд. Поверхность планеты представляла собой мешанину из двух основных ландшафтов. Бескрайние, бурлящие «океаны» жидкого кала, испускающие пузыри зловонного газа. И «материки» более твердые, слежавшиеся пласты того же вещества, по консистенции напоминающие влажный, плотный грунт. Они образовывали причудливые «острова», «хребты» и «долины». Везде, куда ни глянь, оттенки коричневого, серого, черного. Ни деревьев, ни травы, ни воды. Только говно. Сплошное, бесконечное говно.       Он просидел так, не знаю сколько, впав в ступор. Мысли путались. Пять лет. В этом аду. Пять лет.       Его спасло (если это можно было назвать спасением) то, что его капсулу заметили. Сначала он услышал хлюпающие шаги. Из-за коричневого холма появились двое. Они были заляпаны с головы до ног, их одежда представляла собой лохмотья, сшитые из непонятных материалов. Лица были покрыты струпьями и шрамами. Один из них, крупный, с мутными глазами, ухмыльнулся, обнажив редкие желтые зубы.       — О, свежак! — просипел он. — Смотри-ка, Витёк, какая нежная пиписька к нам свалилась.       Витёк, тощий и юркий, хихикнул:       — Ошейник-то блестит. Значит, деньжат с собой наверняка припас. Или жрачка есть в капсуле?       Денис попытался встать, но его ноги подкосились.       — Отстаньте, — прохрипел он.       — Ой, отстаньте! — передразнил его крупный. — Вежливый какой. Я — Гриша. А это Витёк. Мы тут, можно сказать, комитет по встрече гостей. Давай свои вещи, пацан. Нехорошо с пустыми руками на новом месте появляться.       — У меня ничего нет, — честно сказал Денис.       Гриша подошел ближе и пнул его ногой в бок. Боль, острая и настоящая, пронзила Дениса.       — Не ври, мразь. Все вы, политические, с сюрпризами.       Витёк уже лазил в капсуле, вышвыривая наружу какие-то обломки. Гриша наклонился над Денисом.       — Ладно, раз ничего нет, тогда снимем с тебя хоть первача. Новенькие всегда сочные.       Он потянулся к застежке на комбинезоне Дениса. И тут в Денисе что-то сорвалось. Весь ужас, вся ярость, вся несправедливость, которые копились в нем все эти недели, вырвались наружу единым, слепым, животным порывом. Он не думал. Он среагировал.       Со страшным криком он рванулся с земли, вцепившись в Гришу. Они оба с грохотом повалились в жижу. Мир сузился до коричневого липкого месива, до сиплого хрипа Гриши, до дикой боли в кулаках. Денис бил. Бил куда попало. В лицо, в шею, в грудь. Он чувствовал, как костяшки его пальцев с хрустом входят во что-то мягкое, слышал, как Гриша захлебывается и бьется в конвульсиях под ним. Витёк сначала попытался пнуть Дениса, но тот, не переставая молотить по уже бездыханному Грише, дико орал и метнул в него горсть дерьма, попав тому прямо в лицо. Витёк, протерев глаза, с испугом посмотрел на обезумевшего парня и дал деру.       Денис отполз от тела Гриши. Тот не двигался, его лицо было превращено в кровавое месиво, смешанное с коричневой грязью. Денис стоял на коленях, весь трясясь, его руки были по локоть в крови и дерьме. Его снова вырвало. Теперь он был убийцей. На второй день. За лайк и за то, что не дал себя ограбить и, вероятно, изнасиловать. Таковы были здешние порядки.       Он не знал, сколько просидел так. Его окружили. Мужчины и женщины, такие же грязные, изможденные, с пустыми глазами. Они смотрели на него без эмоций. На его искаженное ужасом лицо, на его окровавленные руки, на труп Гриши.       Из толпы вышел мужчина лет сорока. Его лицо было испещрено шрамами, но самый заметный три зигзагообразные линии, похожие на следы от молний, шли от виска к углу рта. Он был одет чуть лучше других его куртка из брезента была почти целой.       — Так, — его голос был хриплым, но тихим. Эту тишину слушали все. — Гриша был говнюком. Но он был нашим говнюком. Кто ты, щенок, и по какому праву тут свою дичь устраиваешь?       Денис попытался что-то сказать, но издал только хрип.       — Меня… Денис. Привезли… вчера.       — За что? — спросил человек со шрамом.       — За… лайк. К мему.       В толпе кто-то коротко рассмеялся. Человек со шрамом даже бровью не повел.       — За лайк. Ну, добро пожаловать в ад, мальчик. Здесь сидят и за чих не в ту сторону. Меня зовут Крот. Я тут, можно сказать, старший по этому дерьмо-бараку. Ты только что одного из наших отправил к праотцам. По здешним понятиям, я должен тебя прикончить, чтобы неповадно было.       Денис почувствовал, как холодеет внутри. Конец. Всё.       — Но, — Крот помолчал, давая слову вес, — Гриша был говнюком. А ты, я смотрю, с яйцами. Пусть и с перепугу. Таких у нас ценят. Хочешь жить?       Денис смог только кивнуть.       — Тогда правила простые. Ты теперь наш. Банда «Молний». — Он указал пальцем на шрамы на своем лице. — Видишь? Каждому, кого мы принимаем, мы это наносим. Раскаленным прутом. Знак, что ты теперь часть нас. Согласен?       Что ему оставалось? «Нет» означало смерть. Здесь и сейчас.       — Согласен, — выдавил Денис.       Его подняли и повели по зыбкой, но твердой поверхности «материка». Они пришли в некое подобие поселка. «Куртанки». Так здесь называли жилища. Это были приземистые, квадратные сооружения, слепленные из того же спрессованного дерьма, словно гигантские куски кизяка. Они лепились друг к другу, образуя уродливые, вонючие кварталы. Воздух был густым и тяжелым.       Процедуру посвящения проводили в одной из куртанок, побольше. Это было что-то вроде штаба. Внутри пахло дымом, потом и все тем же дерьмом. Крот раскалил на импровизированной печи — дыре в полу, где тлели какие-то брикеты — длинный металлический прут, на конце которого была приварена загогулина в виде зигзага.       — Держи его, — приказал Крот двум своим людям.       Дениса схватили крепко. Он зажмурился, слыша, как шипит раскаленный металл, подносимый к его лицу. Боль была адской, абсолютной. Он закричал, когда плоть на его левой щеке зашипела и запахло горелым мясом. На секунду он потерял сознание, но его привели в чувство, шлепнув по окровавленной щеке. Слезы лились ручьем, смешиваясь с кровью.       — Молодец, — буркнул Крот. — Теперь ты «Молния». Поздравляю.       Ему дали какую-то тряпку, чтобы промокнуть кровь, и отвели к одной из куртанок. Она была маленькой, не больше трех метров в длину и ширину.       — Здесь будешь жить. С Лексой. Не будешь ебать ей мозги — проживешь дольше. Она свои пять лет уже отбила. Опытная.       Крот ушел. Денис, все еще плача от боли и унижения, отодвинул кусок брезента, служивший дверью, и вполз внутрь.       Внутри было тесно и темно. Свет проникал лишь через небольшую щель под «потолком». Воздух был спертым. В углу, на подстилке из каких-то высохших коричневых плит, сидела девушка. Она смотрела на него спокойными, уставшими глазами. Она была грязной, как и все, но черты ее лица были тонкими, а взгляд живым и умным. На ее лице тоже красовались три шрама-молнии. И, что самое главное, на ее шее не было ошейника.       — Новенький? — тихо спросила она. Голос у нее был хрипловатый, но не грубый.       Денис кивнул, не в силах вымолвить слова. Боль на лицу была все еще огненной.       — Меня… Денис.       — Лекса. Приляг. Сейчас принесу глины, наложу на ожог. Свежий всегда хуже.       Она вышла и через минуту вернулась с горстью влажной, прохладной коричневой массы. Она была похожа на всё, что тут было, но почему-то не казалась такой же грязной.       — Это… что это? — прошептал Денис.       — Говно, — просто сказала Лекса, аккуратно накладывая массу на его обожженную щеку. — Но чистое. Твердый слой, сверху. Вытягивает гной, унимает боль. Здесь всё из него. И еда, и лекарства, и дома. Привыкай.       Он лежал, закрыв глаза, чувствуя, как прохлада немного заглушает боль. Это был первый проблеск чего-то, отдаленно напоминающего заботу, с момента его прибытия.       — Спасибо.       — Не за что. Просто выживаем.       Он помолчал, глядя в коричневый потолок.       — Меня на пять лет сослали. За лайк. Представляешь?       Лекса ничего не сказала, продолжая возиться с какой-то тряпкой.       — Но… но я отсижу. Всего пять лет. Потом этот чёртов ошейник снимется, и я уберусь отсюда к ебеням. Найду способ. Обязательно найду.       Лекса перестала возиться. Она медленно повернулась к нему. В ее глазах было что-то, от чего у Дениса похолодело внутри. Не жалость. Не сочувствие. А горькая, усталая правда.       — Денис, ты действительно в это веришь?       Он уставился на нее.       — В что? Что ошейник снимут? Так и будет! Там таймер. 1825 дней. Технологии, блядь! Они не могут просто так…       — Они могут. Никто отсюда не уезжает.       Денис замер.       — Что… что ты несешь? Ты же здесь. У тебя… у тебя нет ошейника.       Он указал на ее шею.       — Да, его сняли три года назад. Автоматически. Как и обещали. Ровно через пять лет после моего прибытия.       Она помолчала, давая ему осознать.       — И что? Почему тебя еще не забрали?       Лекса горько усмехнулась.       — Забрал кто, Денис? Корабль, который нас сбрасывает, даже не садится. Он просто вышвыривает капсулы и уходит. Здесь нет космопорта. Нет связи. Нет ничего. Только мы, говно и банды, которые дерутся за клочок посуше. Федерация потратила кучу денег, чтобы доставить нас сюда. Думаешь, они будут тратить еще больше, чтобы забрать обратно? Им на нас плевать. Ошейник не устройство для контроля. Это — ложная надежда. Приманка, чтобы ты не сдох в первый же месяц от отчаяния. Чтобы ты вёл себя смирно, пока отсчитываешь свои пять лет. А потом… а потом ты понимаешь, что надежды нет. И ты остаешься здесь. Навсегда.       Она говорила ровно, без пафоса, констатируя ужасающий факт.       — Посмотри вокруг. Хотя бы на наших. Половина из тех, кого ты видел, уже без ошейников. Крот свой сбросил лет десять назад. Мы все здесь — отсидевшие. Мы все здесь — пожизненные.       Денис сидел, не двигаясь. Ее слова пробивали брешь в его сознании, рушили последний оплот, за который он цеплялся. Пять лет. Он мог продержаться пять лет. Ради свободы. Ради возвращения. Ради того, чтобы посмотреть в глаза тому идиоту, который осудил его за лайк.       А теперь оказалось, что никакой свободы нет. Что его жизнь кончилась в тот момент, когда капсула вошла в атмосферу Ската. Что эти пять лет — лишь отсрочка перед вечным заключением в этой дерьмовой яме.       Он посмотрел на Лексу. На ее шрамы. На ее пустые глаза, видевшие слишком много. На ее свободную шею, которая не была свободной. Он посмотрел на свои руки, все еще в крови и дерьме. Он посмотрел на стены своей новой, дерьмовой квартиры, своей дерьмовой жизни.       И в этот момент, сквозь боль, сквозь тошноту, сквозь только что пережитый ужас, до него дошла вся чудовищная, абсолютная, непроглядная правда.       Он не уедет отсюда. Никогда.