Последняя любовь

      Впервые Олег выплёвывает на ладошку пару светлых лепестков ромашки лет в четырнадцать и морщится, когда тонкие остатки цветов пачкаются в вязкой крови, полосами расползаясь по светлой коже. Его кровь кажется инородной, слишком тёмной для того, чтобы быть натуральной, но едкий запах ромашек, смешанный с соленым металлом, на всю жизнь вонзается в память.       Олег громко матерится, надеясь, что это всего лишь его очередная бурная фантазия или шутка братьев, но реальность просачивается в его юную голову очередным выстрелом автомата. Не шутят так. Даже в их семье.        Олег проклинает эту девчонку – Иринку – с параллельного класса, всеми словами мира, ведь в то время правда верит, что это сработает. Потом забирает слова обратно – Саша говорит, что проклятие – это плохо. Только вот Олег снова и снова давится лепестками не понимая почему девочка выбрала не его.        Любовь – это ведь так просто.       Через неделю Шепс окончательно понимает, что кашель совсем не от того, что он шлялся в тонких кроссовках в минус девять, а потому, что Ира улыбается у подъезда совсем не ему.  Ира не любит. И эта информация в голове укладываться совсем не хочет. Олегу не понятно, почему такое простое «люблю» так больно отдается в глотке. Когда кашель почти переходит в пневмонию, и его закрывают дома на все зимние каникулы, Олег понимает, что любить, оказывается, бывает больно. Любить не так, как, например, новую игрушку на компе, новую музыкальную группу или шоколадное мороженое – нет. Любить по-настоящему. Человека.        Любовь из «просто» превращается в «разочарование», и Олег обещает себе больше никогда не любить.        Обманывать самих себя в их семье, видимо, какой-то особо экстремальный аттракцион. Только вот Олег изначально никогда не любил Диснейлэнды.        Во второй раз он попадает в больницу в семнадцать с отеком лёгких, когда врач-терапевт – Светлана Ивановна – в детской поликлинике ставит ему двухсторонний бронхит из-за странных хлюпающих звуков на том конце провода стетоскопа, и разводит руками. В лёгких, совсем близко к сердцу – расцветают водяные лотосы, хозяйка которых, снова, блять, выбирает не его.  — Прости, Олежа, — губы кривит, и жмётся к стене палаты.        Спустя годы Олег даже не может вспомнить, как её звали.       Но тогда – в семнадцать – Олег всё понимает.        С трудом выкарабкивается, обещает себе больше вообще никогда-никогда, а потом и вовсе бросает всё и уезжает в Москву. Просто потому что хочется, просто потому что дышать там, говорят, легче. Обещают, клянутся.        В Москве людно, тяжело дышать и непривычно одиноко. Духота будто никогда не заканчивается, и дышится тут легче только идиотам. Олег делает этот вывод ещё в первый месяц пребывания, но возвращаться в Самару почему-то совсем не хочется. Будто заколдовал кто. Звучит ещё комичнее, если вспомнить, что колдовать должен он сам.        Совсем скоро, получив заветную синюю руку, Шепс почти не чувствует угрызений совести, когда спустя три месяца после переезда его невесты к нему в Москву и подаренное заветное кольцо, последнее летит в помойное ведро, а все обещания перестают существовать.        Олег никогда и не обещал ей вечной любви, но почему-то именно от вида розовато-белых лепестков в чужой крови тащит блевать.        Катя выплёвывает массивные круглые лепестки белых пионов, и клянётся больше никого и никогда не любить. Олег криво улыбается, и смеётся больше над собой, хотя ситуация в целом получается хуёвая – у него почти не скребёт в грудной клетке. Он не задыхается. Понимает как это. Советует завязывать с ним, и выбросить из головы насовсем.        Девушка лишь криво улыбается, хрипит что-то совсем непонятное и давится очередным приступом кашля.  — Любить хуёво, Кать, — Олег закуривает, выпрямляет спину, и плечами жмёт, стараясь сделать вид, будто это не его сраные пионы сейчас  гадят дорогой паркет в Сашиной кухне.  — Не люби лучше, — получается совсем хрипло, и приходится прочистить горло. Не помогает. — Особенно меня.        Олег надеется, что последнее звучит не слишком по-долбаёбски, хотя, терять ему уже совсем нечего.        Олег просто пиздец как ненавидит эти цветы.        Все цветы.       Он не думает о том, что чувствует сейчас его уже-бывшая девушка, не чувствует жалости или ещё какой-то положенной при расставании дичи. Олег ощущает лишь дикий, раздирающий все внутренности холод, и что делать с этим не знает.        «Не люби лучше» — звучит собственной хрипотой в мыслях так долго, что Олег забивает думал ли он до этого хоть о чём-то другом.        А потом внутри что-то щелкает в один рандомный ноябрь, и проёбываться первым оказывается паршиво.       Олегу будто снова пятнадцать, и он ненавидит все ромашки мира – кто вообще придумал, что эти цветы красивые? Кто вообще придумал цветы любить, скажите? Кто вообще... Олег снова задыхается. Впервые за несколько лет чувствует настолько сильный приступ удушья, что даже не успевает сообразить, что происходит.        На пол в офисе ТНТ летит маленький оборванный зелёный лист и почему-то Шепса это больше забавляет, чем пугает. Он хохочет на весь этаж, шугает этим ором Матвеева, который, наверное, думает, что его друг окончательно ёбнулся, и растирает носком новых вансов остатки растения. Внутри всё ощущается по-другому, будто в лёгких не просто что-то расцветает, а как-то ядовито пощипывает. Олег такое впервые в жизни чувствует, и совсем не удивляется, когда к концу съёмок одного из блоков первого сезона Битвы сильнейших на асфальте вместе со слюной и кровью оказывается маленький фиолетовый бутон.  — Вот же блядство, — резюмирует медиум, затем более менее уняв новый приступ тошноты, присаживается на корточки и растирает пальцами тонкие, немного шершавые острые лепестки неизвестного цветка.  — Полный пиздец, — добавляет уже позже, когда растением внутри него оказывается ядовитое, расползающиеся, как плесень вечно цветущее безобразие.        Когда Олег читает в Википедии, как ухаживать за этим фиолетовым дерьмом, которое почему-то всё таки кто-то называет «цветком» становится совсем не смешно. Правда, он пытается хоть как-то расслабиться, поэтому кидает в диалог с Сашей скрин с вырезанной фразой из какой-то статьи по уходу за растением:        «Рекомендуется работать в перчатках».        Олег мерзко хихикает, когда Саша в ответ присылает грустный смайлик, а потом скидывает ссылку на латексные перчатки из сексшопа. Юморист, блять.        Олег почти смиряется со своей участью, старается держаться подальше от своего «раздражителя» и живется вроде-как сносно. До тех пор, пока цветок в легких не начинает разрастаться, как плющ.        Олег себя за все свои слабости проклинает, смотрит бешеной собакой на смеющегося над шуткой Марьяны Череватого и думает, как же можно было так вляпаться.        Катьки, Ленки и их ромашки с лотосами в мыслях летят нахер с такой скоростью, что Олег путается в собственных ногах, не успевает ухватиться за перила парадной лестницы Особняка, и летит мордой вниз следом за ними – прямо в асфальт – даже не надеясь выйти из этой ситуации безболезненно, но по факту оказывается в руках у Череватого, который успевает перехватить Олега уже в самом конце пути. Руки у Влада тёплые и он держит Олега в объятиях чуть дольше положенного – ну, так Олегу кажется ровно три секунды, пока снова не накрывает ледяным ужасом.  — Олег, ну ты и бедствие, конечно, — Влад тихо смеётся, смотрит, сука, прямо в глаза – снова дольше положенного – и так приторно-сладко улыбается, будто не понимает нихуя.        Шепчу хочется вздёрнутстя.       Он чувствует тягучее шевеление в груди и давится вздохом, потому что лёгкие совсем отказываются раскрываться.        Олегу хочется заорать.        Прямо в голос, прямо тут – посреди улицы. Завыть не своим голосом и это: «Алех, Алех, Алех» на репите в голове как мантру повторять. Пока воздух не закончится. Пока ядовитые лепестки не пустят свой яд во все органы. Пока Олег наконец не сдохнет в луже крови, обрамленной фиолетовыми пушистыми ублюдками.  — Да тебе же нравится, — Олег отшучивается, улыбается в ответ почти также сладко, показывая зубы, кивает в сторону курилки, и удаляется романтично-прозаично выплёвывать сраные лютики.        Олег до последнего думает, что это они. Маленькие, ядовитые, как сорняки, но красивые и синие – прямо, как дурацкий комбинезон Влада в котором он недавно ездил на испытание.        Дышать с каждым днём становится тяжелее, голова кружится по сто раз на дню, а есть Олег перестаёт почти полностью – странные, будто обволакивающие все внутренности цветы не дают и шанса хоть на какое-то спасение.        Через пару недель на съёмках костюмер почти отчитывает Олега за болтающиеся на нём штаны и нервно закалывает булавками пояс, жалуясь на то, что снова придётся сшивать.        Это «снова» застревает у Олега в глотке почти также болезненно, как и дурацкие фиолетовые лепестки, от количества которых он уже не знает куда сбежать. Ими забита вся комната, какие-то маленькие бутончики он даже находит в кармане пальто. Саша по большей части молчит. Просит не забывать есть и хоть иногда звонить маме, потому что Александру надоело придумывать отмазки, почему младший из Шепсов не приезжал домой уже несколько месяцев.        Хвалят за этот пиздец Олега только поклонники в комментариях под постами в телеграмме, радуясь, что у их любимчика снова острые скулы и тонкая шея. Олег пролистывает их все, прежде, чем лайкнуть пару девочек – чисто для профилактики и пробубнить себе под нос, зачитывая очередной комментарий про внезапную худобу:  — Аттракцион невиданной щедрости имени Владислава Витальевича Череватого.        Получается громче, чем Олег рассчитывал и сидящий по соседству Гецати, с которым предстоит трястись пять часов в самолете до очередного города, переспрашивает, что Олег сказал.        Олег думает, что ничего такого, поэтому просто машет головой, и сдерживает очередной порыв тошноты, проглатывая горький комок из кислоты и цветов.        Олег думает, что выхода из этого ужаса живым у него в этот раз точно нет, и вечером после испытания нажирается, как никогда раньше.       Пишет дурацкие пьяные сообщения Владу, потому что они вроде-как приятели, вроде-как переписываются иногда в телеге и даже ходят пить кофе по выходным.        Блядство.        «Я в тебя так пиздецки влюблён, Владик» — печатает Олег и удаляет сообщение быстрее, чем успевает загореться даже одна галочка.  — Так влюблён. 

***

— Ты себя совсем загнал, — Влад в курилке, как снег на голову зимой в Питере появляется – то есть совсем внезапно – и после пятиминутной беседы о погоде чисто для галочки, тащит в какой-то бар. Мол, надо так, Шепс. Расслабимся, выпьем. Узнаем друг друга получше – так же правильно?       Так же делают заклятые соперники, да?        Да, ведь, Олеж? — Стараюсь, — Олег рюмки четыре подряд в себя вливает, по стулу на стойке растекается и почти не замечает, как их «узнаем друг друга получше – так же правильно» превращается в мокрые поцелуи и дрочку в грязном толчке этого дурацкого бара.        Олег дышит в чужую шею, почти не верит – взгляд после текилы слишком мажет, а Влад достаточно пьяный и возбужденный, чтобы пытаться хоть что-то анализировать. Шепс для него сейчас слишком. Слишком во всех смыслах. Олег слишком живой. Жадный в этих странных, животных, будто диких поцелуях – куда только дотянешься. В рваных касаниях и укусах. Олег слишком жадный, слишком нуждающийся… слишком. Будто прощается каждый раз, как целует, будто это первый и последний раз, будто если дышать не губы в губы, то и вовсе не получится.        Олег странный такой, с ледяными руками, слишком горячими сухими губами с корочками от укусов и привкусом ягодных сигарет. Влад не думает – чувствует. А потом все мысли разлетаются о бессвязный шепот на ухо и из ощущений остается только влажный язык на шее и холодные руки повсюду.        После, молча пялясь на то, как Олег выкуривает вторую сигарету в несколько затяжек, Влад думает, что Шепс вроде взрослый, а сверху на свой бронхит курит всякую гадость. Влад не понимает, как такой нелепый и угловатый Шепс в такого тонкого, остроскулого мальчишку превращается. Маль-чиш-ку.  Слово будто леденец перекатывается на языке, и Влад облизывает губы. Чувствует все те же вишенные ноты, остатки текилы и кровь.        Кровь, вообще-то, он чувствует лучше всего.  — Кто она? — спрашивает совсем тихо, перехватывая пальцами остатки сигареты, и также глубоко затягивается.        Олег даже не смотрит в его сторону, ёжится только, и сплевывает очередной крошечный лепесток, который в темноте переулка кажется почти чёрным. Влад также молча шагает ближе, и опережая Олега, помогает ботинком собственные кровавые листья по асфальту размазать.  — Не делай вид, будто не понимаешь, — у Олега внутри так горько, так больно и горит всё, что ещё чуть-чуть и он отключится. — Как они называются?        Маленькие, мерзкие и безумно ядовитые.        Когда Влад рядом – они будто ещё сильнее раскрываются, мажут по всем органам и травят-травят-травят.        Олег и правда всю голову сломал – хуй поймёшь по этим острым фиолетовым клочкам, как цветы называются. Может быть, знай какие они – нашёл какое-то противоядие, попытался вывести. Может они солнечного света боятся, может влаги – он бы тогда всё солнце Москвы на максимум выкрутил, веснушки бы блядские терпел или ближе к морю уехал. Хоть куда-нибудь.        Может быть он бы тогда так быстро не умирал.  — Агератум, — хрипит Влад.        Череватому идиотом надоедает казаться очень быстро. И улыбаться без повода тоже. Он себя виноватым чувствует лишь однажды – за пьяные поцелуи в том баре (думать о том, что их было много не хочется), слишком долгие взгляды и абсолютную беспомощность. Он правда хотел бы, чтобы Олегу не было так больно, чтобы он хотя бы дышать нормально мог.        Влад себе уже сто шансов давал, сто попыток, только вот:  — Не получается.        Олег понимает. У него в голове ромашки эти блядские, лотосы и скулящее: «прости, Олежа».        Бог простит. Олег вряд ли. — Вот и у меня тоже, Владик, не получается, — хмыкает наконец, выпрямляется, и прямо задницей на землю усаживается, прикуривая снова. Какая уже по счёту? В груди мерзко хлюпает, а металлический привкус с ягодным слишком хорошо мешается.  — Я сначала думал, что это прикол какой-то, шутка, знаешь. Судьба там или ещё хуйня какая, у нас в философию больше Сашка, я так, чисто подурачиться. Только вот плесень эта, —  Олег в грудь себя тычет, морщится, и как рыба раскрывает рот, пытаясь надышаться, только вот воздуха всё ещё не хватает, а тугой ком скручивается где-то в горле. Приходится снова задержать дыхание, чтобы обратно не начать блевать вязкими фиолетовыми «пёрышками». — Нихуя не хочет выводиться, Влад. Нихуя не получается. Я уже чем не травил, оказывается, тебя вывести хуже всех получается.        Шепс хрипло смеётся, затягивается и плечами жмёт, склоняя голову на бок. Как же пиздецки он устал всё таки. — Давно ты знаешь?  — Достаточно, — голос у Влада становится ещё ниже, хриплый совсем, будто из роли и не выходил – накинул все маски мира, чтобы казаться тем самым пугающим чернокнижником. Он плюхается рядом, тянется снова к сигарете и специально задерживая прикосновение, смотрит на Олега. У того в груди резко простреливает и он глухо кашляет. Влад даже не дергается, курит молча с минуту, а потом зарывается свободной рукой в отросшие кудри Олега.        Шепс в этот момент теряется где-то в пространстве, и глаза прикрывает, как одинокая дворняжка двигаясь навстречу прикосновениям.         Сука.        Какой же он жалкий.  — Как думаешь, ты бы меня смог как её? — Олег специально это слово на «л» не произносит. Оно пугает всегда. Портит всё. — Когда-нибудь?        Влад неопределённо плечами дёргает, наклоняется и быстро касается губами чужого виска.        Больно. Как же Олегу, сука, больно.        Влад застывает, будто колеблется – делать что-то ещё или нет. Говорить что-то ещё? А нужно ли?        Колеблется, потом в последний раз глубоко-глубоко затягивается – так, чтобы голова туманилась и кружилась сильнее, так, чтобы самому свой ответ никогда не понять.        Влад уходит.       Как и всегда.       А Олег справляется. Думает, что сам. Думает, что правда получается.        С п р а в л я е т с я.       Говорят, при этой болезни если ничего не делать, сердце рано или поздно само по себе остановится – не выдержит, вымотается. Прорастает цветами насквозь.        Всё снова повторяется.        Олег дышит почти спокойно. Лепестками даже не давится, привыкает.       Может, и правда наконец-то получается?        Может не такой уж он и ядовитый, если правильно поливать?        Влад пропадает – даже на съёмках по углам прячется, будто и правда старается, будто тоже понимает, что из груди Олега его ничем не вытравить. 

***

      Спустя год Олег собственному отражению скалится, наконец-то может сделать хоть один нормальный – без боли – вздох.        «Я буду скучать по тебе на каникулах, Влад».       Влад в ответ улыбается, давит ухмылку и позже – на моторе – шутит про клумбы.        «Я тоже… Алех».       Влад почти не удивляется, когда вместе с непрошеным обратно виски, влитым в себя часом раннее, видит маленький закрытый розово-белый бутон.