Лиловые тени

Смерть была бы милосердием. Но Нам Гю не умирал. Он таял. Как кубик льда в том крепком эспрессо, что Танос пил каждое утро. От него не осталось ни формы, ни сути — лишь горькая вода, умножающая чужую горечь. — Горько? Зато честно, — усмехался Танос, наблюдая, как Нам Гю морщится. В кармане — пустой блистер и зажигалка «NG+TH». Начищенное серебро тускло поблёскивало, напоминая о времени, когда пальцы Таноса сжимали его руку, а не бокал. Худоба оказалась пророчеством. —Сломаю случайно, — шутил Танос, обхватывая его запястье. Теперь его пальцы оставляли синеву на пергаментной коже. В холодильнике: вода, пустые банки. Мир сузился до размеров этой белой пустоты, и лишь Сэ Ми вламывалась в него. Грохот пинаемого ведра. Звон жести. —Чёрт, ты что, вообще ничего не ешь? — её голос рвал тишину. Нам Гю в ответ пожимал плечами. После расставания еда стала безвкусной, как бумага. Он сжигал себя методично — сигарета за сигаретой, ночные пробежки до хруста в рёбрах. Всё это было единым костром. И в этом была своя жестокая ясность: ровное, послушное пламя, в котором можно было сгореть, не оставив даже пепла. В ход шла та самая точилка, которой Танос точил карандаши. Пепел был единственным следом на коже. Иногда боль отступала. Случайно найденная запись вышибала дно из привычного ада. Не их трек, а любимая ария Таноса. Тот всегда пел её без аккомпанемента, стоя посреди гостиной. Голос, тёплый и густой, заставлял воздух вибрировать, вытесняя саму возможность иной реальности. Нам Гю вжимался в угол дивана, закусив губу. Танос расхаживал с воображаемым микрофоном, делая такие жесты, что комната взрывалась хохотом. Его ребячество было острым и настоящим. Если радость, то до хрипоты. Если грусть, то до темноты в глазах. Потом он подбегал, припадал на одно колено и, глядя в глаза, выводил самую высокую ноту. От этого взгляда и смех, и дыхание застревали в горле. В тот вечер Танос пел особенно проникновенно. Закончив, он повалился на диван рядом, тяжело и по-собачьи дыша. — Ну как? Его плечо было тёплым и плотным. Пахло лавандовым шампунем и потом — запахом жизни. Нам Гю не ответил. Он просто упёрся лбом в его плечо, закрыв глаза. Всё остальное: шум города за окном, собственное тревожное сердцебиение — отступало, затихало, оставляя только тяжесть другого тела и звук дыхания над ухом. Иллюзия была хрупкой. Её разбила та ночь. Танос вернулся затемно, с запахом чужих духов и алкоголя. —Опять? — голос его был хриплым и чужим. Нам Гю молчал. Молчание висело между ними тяжёлой завесой. Резкий щелчок выключателя. Свет резанул глаза. —Говори! Надоели твои немые упрёки! —Я просто жду. Жду, когда ты вернёшься. Но ты же не уходил, правда? —Не заводи эту пластинку! —Я для тебя что, черновик? Неудачная строка? Так вычеркни. Вычеркни и всё! —Я боюсь, что однажды просто сотру тебя! Сотру, как стираю всё, что неидеально! А ты смотришь на меня так, будто хочешь, чтобы я это сделал! Он стоял, тяжело дыша. На его глазах наворачивались слёзы. Танос яростно смахнул их. —Я не могу… стереть тебя. Он развернулся и ушёл. Навсегда. В три часа ночи, когда время текло, как густой мёд, прилипая к стёклам и застревая в углах комнаты, он вставал и шёл на кухню. На полке — банка с сушёной лавандой. Той самой. Танос смеялся, зарывшись лицом в букет: —Пахнешь, как моё спокойствие. Теперь от этого запаха сводило челюсть. Он насыпал горсть хрупких соцветий в миску. Они хрустели под ложкой. Он давил их, стирал в пыль, пытаясь выжать аромат. Потом — масло. Оливковое, без запаха. Он нагревал его на водяной бане. Капля, упавшая на руку, оставляла красный след. Ему было всё равно. Он высыпал в масло лавандовую пыль и мешал. Мешал, пока воздух не становился густым и удушающим. Попытка выварить успокоение из воспоминания, которое убивало. Он вдыхал пар, и в лёгкие заползал сиреневый туман. Он закрывал глаза и видел их: себя живого и Таноса, смотрящего с нежностью. На минуту это работало. Затем пар остывал. На столе оставалась мутная жидкость. Яд собственного приготовления. Их старый трек преследовал повсюду. Та самая песня про два острова, навсегда потерявших друг друга в безымянном океане. Танос написал её в ту ночь, когда Нам Гю спросил, каким он видит их через год. Ответа он не получил. Только песню. Он дослушал до конца. И только тогда лезвие прорезало ладонь до белой плоти. Фиолетовый цвет вызывал спазм в горле. Цвет всего, что осталось. Он сжимал точилку до крови, глядел на боль, чтобы не побежать. Потом шёл в бар. Заказывал тот самый эспрессо, и с каждым глотком эта чужая горечь медленно врастала в него, становясь частью плоти и костей. Пил, пока зрачки не превращались в чёрные дыры. Сэ Ми приносила еду. Сегодня — суп. —Пахнет лавандой. До каких пор? Он и после себя тебя преследовать будет? В её усталости было больше горечи, чем злости. Он молча отодвигал тарелку — еда, смешанная с духом прошлого, вызывала рвотный спазм. Она не давала ему умереть, и в этом была её главная вина перед ним. — Ты сдохнешь. И он будет прав, что ушёл. Ночи он проводил с незнакомцами, пытаясь найти в них его. Того, от кого пахло лавандой. Потом — прикосновения. Чужие губы. Чужие руки. Он ждал, что вот сейчас, вдох — и его ударит знакомым головокружением. Но он вдыхал только ничто, обычное, надоевшее. Его тело, готовое сомкнуться вокруг призрака, обнимало пустоту. Это была не подмена. Это было подтверждение, что Таноса больше нет нигде. После он лежал в развороченной постели. Его пальцы, вцепившиеся в простыню, нащупали только холод. Желание плакать стало очередной мечтой. Тело — пустой скорлупой, где эхо заменяло сердцебиение. Иногда, совсем редко, на него находило подобие сна. Не забытьё, не бред, а просто тишина внутри. Он лежал и смотрел в потолок, не думая ни о чём. Не было боли, не было Таноса, не было его самого. Где-то с соседней ветки сорвалась и покатилась последняя капля дождя. И смолкла. Была только пыль, танцующая в луче уличного фонаря. Но потолок смыкался, пыль умирала, и... «NG+TH». Стёршаяся надпись. Удушливый аромат, въевшийся в стены. Лиловые тени сгущались в углах, и он уже не отличал их от запаха.