Matthew in drag

Музыка в клубе? Да она просто вбивается в череп, как отбойный молоток. Ритм такой, что ноги сами в пляс просятся. Басы качают — не хило так, будто по костям долбят, и всё тело дрожит в такт. Дышать почти нечем — накурено до жути, воздух хоть и сладковатый, но с горчинкой. Здание окружает запах пота и духов каких-то химозных. Неон синий, как молнии в дыму, лица еле разглядишь. У кого рот приоткрыт, во рту пирсинг блестит, у кого губы липкие от выпивки. Матеуш привалился к стене и чувствует: холодно аж до мурашек, толстовка совсем не греет. Он не танцует, просто смотрит на людей вокруг. Так ему сподручнее — как бы в стороне, но чтобы всё равно его замечали. Он как негласный центр, но сам с места ни ногой. Глаза у него томные, будто со сна. Буравит толпу взглядом, выискивает кого-то конкретного. В руке стаканчик пластиковый с чем-то мятным, но от чего-то напиток слегка горчит, да и лёд весь растаял уже. Одет он как всегда: джинсы драные, с маркером исписанные, берцы, а на шее — наушники. Без них он чувствует себя голым, даже в этом гаме и шуме. Волосы у него чёрные с синим отливом, в полумраке почти сливаются с темнотой, а вот неоновый свет выхватывает отдельные пряди. Ему всё это по кайфу. Нравится, когда вокруг движуха. Клуб для него — не просто место, чтобы оторваться. Это его личные джунгли, со своими законами. Тут никто о вчера и завтра не думает, только здесь и сейчас, и этот момент длится будто целую вечность, пока музон качает. А смысл здесь — во внимании. Матеуш знает, как его получить. Не лезет в душу, не орёт, просто стоит в сторонке, и этого достаточно. Достаточно, чтоб к нему подкатывали знакомиться, и чтоб к концу ночи в кармане валялись бумажки с номерами. Он старается не думать о том, что может омрачить его отдых. Завтра в школе контрольная по истории? Да плевать он хотел на этих королей. Училка опять будет коситься, злиться, но всё равно удивится, когда он, ничего не зная, вдруг ляпнет что-то умное про то, что все правители — как под копирку. А потом он опять закроется в себе, уткнется в телефон, где у него песни его записаны. В этих песнях он все свои переживания изливает, и выходят они странные, но прикольные. Иногда он их в сеть выкладывает, и их даже слушают, лайкают, пишут всякое всякое. Но он делает вид, будто ему всё равно, и почти в это поверил. Но сейчас, в клубе, школа — это где-то далеко-далеко, как будто в другой жизни. А здесь — жизнь настоящая, яркая и насыщенная. Он так её теперь видит. Она стоит у бара, спиной к нему. Волосы — красные, как огонь в этом свете, длинные, шею всю закрывают. Платье на ней чёрное, простое, но по фигуре сидит идеально. Лица не видно, но по тому, как она держится — расслабленно и вызывающе, — он чует, что зацепила. Пирсинг свой поправляет, а в другой руке — бокал с чем-то прозрачным. Матеуш отваливает от стены и движется к ней, не торопясь, обходя танцующих, как охотник, который уверен, что добыча никуда не сбежит. На пальцах у него кольца блестят. Подходит сбоку, опирается на бар и старается не смотреть прямо на неё. — Тут не занято? — спрашивает он. Голос у него с хрипотцой, говорит тише обычного. Она поворачивает голову. Скулы у неё острые, нос прямой, губы тёмной помадой накрашены. А глаза — зелёные, но строгие. Смотрит спокойно, без удивления, но с любопытством. — Нет, свободно, — отвечает она. Голос неожиданный — низкий, не вяжется с такой худенькой девушкой. Хрипловатый, будто она только что проснулась или много курит. Неожиданно, словно адреналина вкололи. Ломающий. Она не такая, как все. — Матеуш, — представляется он, всё ещё отворачиваясь, будто изучает, что там за баром стоит. — Астерия, — отвечает она. Странное имя, как из театра. Ему нравится. Молчание повисает, но как будто неловкое, а какое-то особенное, наполненное музыкой и недосказанностью. Он всё-таки поворачивается к ней. — Ты не отсюда? Она ухмыляется слегка. — А кто тут местный? Все здесь временные. Налетели на одну ночь. — Ты прямо философ, — говорит он. — А я думал ты просто красотка. — Просто красотки обычно не думают, — отвечает она и отпивает из бокала. Двигается плавно, но чувствуется, что внутри у неё стержень. — А ты кто? Местный философ в толстовке с дыркой на локте? Он смотрит на локоть свой, и точно — дырка. — Это не дырка. Это намёк на то, что всё в жизни временно. Она смеётся, и смех у неё классный — низкий и грудной. — Здорово придумано. Только что в голову пришло? — Всё гениальное приходит внезапно, — отвечает он и пожимает плечами. Ему становится любопытно. Их игра началась. Нравится эта лёгкость, эти подколки, намёк на ум. всяко круче, чем просто флирт. Небольшая интрига. Да, что-то, что не должно перерасти во что-то большее после этой ночи. Идеально. Они болтают. О чём? Обо всём и ни о чём. О музыке (ей нравится всякая электроника, и он говорит, что в теме). О том, как смешно танцуют некоторые (вместе смеются над парнем в розовой рубашке). Он рассказывает о рисунке на заброшенном заводе, который все пытаются понять, а это просто его имя рунами. Она говорит, что красит лица, как он стены. Льстит. Его к ней тянет. Не только потому что она красивая, хотя он уже представил, как её волосы будут смотреться на его подушке. Просто она интересная. Загадка. Его будто проверяют. Она не смотрит на него влюблёнными глазками, как другие девчонки. Она его изучает. Видит как будто насквозь. И вот тут ему почему-то хочется, чтобы она увидела его настоящего. Не просто плохиша в толстовке, а ту бурю, что у него внутри. В клубе время идёт как-то по-своему. Часы тянутся как минуты, а минуты как часы. Он не знает который час. Стаканы опустели. Музыка ревёт всё громче. На танцполе не протолкнуться. — Здесь душно, — говорит Астерия. Вплотную к нему, он чувствует её дыхание. Пахнет джином и мятой. — Поехали отсюда? — спрашивает он, уверенно. Это не вопрос, скорее приглашение. Она смотрит своими пронзительными глазами, и он видит в них: огонь. Она согласна, но хочет его немного помучить. — И куда? Он улыбается своей фирменной улыбкой, от которой девчонки теряют голову, — немного виноватой и немного хищной. — У меня есть местечко. Там тихо. Она медленно кивает. — Покажи. Они выходят через чёрный ход на улицу, где воняет мусором и мокрым асфальтом. После грохота в клубе город кажется тихим оазисом. Где-то вдалеке воет сирена. Из люка в стене валит пар. Он недалеко живет, в обычной панельке, в квартире, которая ему от бабушки осталась. Родители давно укатили в другой город, присылают копейку, да и изредка, когда есть время, звонят. Он один живёт, и ему так нравится. По дороге они почти молчат. Он чувствует её рядом и чует, как они связаны. Он засовывает руки в карманы и выуживает оттуда ключи и какую-то бумажку. Порывается выкинуть её. Его комната — его берлога. Плакаты и наклейки почти полностью закрывают стены, а всё свободное пространство исписано цитатами да фразами из его песен. В углу — гитара, повсюду провода, пульты, ноут с программой для записи музыки. Пахнет старыми книгами, краской и ещё чем-то неуловимым. В комнате хаос, но в этом хаосе он, как рыба в воде, знает, где что лежит. — У тебя уютно, — говорит Астерия, оглядываясь. В тишине её голос звучит громко. — Не ври, — говорит он и скидывает куртку на стул. — Здесь бардак. Как и я сам. Она подходит к столу и касается блокнота с его рисунками. — Рисуешь? — Иногда. Когда музыкой не получается выразить самого себя. Она поворачивается, и всё чего-то ждёт. В свете лампы её волосы гипнотизируют, а глаза будто чёрные дыры. — А сейчас сможешь сочинить песню? Он понимает намёк. Игры в этикетки закончены. Начиналось что-то другое. Соблазн начинает бить через край. — Нет, — тихо отвечает он и подходит к ней. — Сейчас — другое. И нежно касаясь её щеки, проводит пальцем по скуле. Кожа у неё — шёлк. Она не пытается увильнуть. Наоборот, прикрывает глаза. Он склоняется и целует её. Первый поцелуй — всегда разведка. Проверка. Они пробуют друг друга, ищут, что им нравится. Её губы отвечают сразу же, нежно, почти неуклюже. Её язык встречается с его, и он чувствует вкус джина и мяты, а еще чего-то своего. Словно он заново родился, переступил через себя, и вкусил запретный плод. Она хватает его за волосы, притягивая к себе, её ногти царапают шею, и это ему нравится. Он гладит её по спине. Пальцы не на ощупь, а по наитию, будто сами знали куда им двигаться. И в один миг догадавшись до маленькой застёжки, пряжку ремня сама расстегнулась, словно знала зачем всё это. Но в какой-то момент, её руки резкими нажатиями накрыли его руки, но это не было нежным прикосновением. Это была внезапная сила, будто резко включили свет. — Свет, — выдохнула она. На выдохе, словно попросила о помощи, а не просто сказала. — Выключи. Матеуш усмехнулся, прильнув губами к её шее. — Стыдливая? Не думал. — Выключи, — повторила она. На этот раз в её глазах читалось раздражение, нежность тут и не ночевала. Он пожал плечами, мол, делай как знаешь, потянулся к шнурку лампы на тумбе. В ту же секунду вся его комната погрузилась в кромешную темноту, в которой угадывались лишь отблески фонаря с улицы. Теперь он видел только силуэт. Высокий и загадочный, словно нереальный. Он не успел ничего понять, когда её руки снова потянулись к нему, забрались под край её черного платья, нащупывая теплую кожу его бёдер. Но она опять остановила его, как будто ей это не нравилось или она боялась чего-то, перехватив запястья. Удивительно, какая у неё была физическая подготовка. — Подожди, — прошептала она ему на ухо. И он почувствовал, как её дыхание обжигает, словно кислота. — Дай мне… Дай я сама. Он откинулся на подушки, удивленный, но возбужденный этой странной игрой. В темноте он слышал, как шуршит ткань, как одежда падает на пол. Её силуэт изгибался, освобождаясь от платья, но в темноте ничего нельзя было разглядеть. Она двигалась как-то резко, словно делала что-то неприятное, но необходимое. Наконец она легла рядом полностью обнажённая. Он почувствовал её кожу. Гладкая, но какая-то плотная на ощупь. Под правой ладонью ощущался неожиданно твердый пресс, когда он провел рукой по её животу. Она снова схватила его руку, не давая опуститься ниже. — Не надо, — прошептала она. В голосе не было стыда, скорее нервозность или скорее нетерпение. — Просто делай своё дело. И вот тут всё оборвалось. Вот тут, он понял, это всё было какой-то большой ошибкой. Этот грубый, как будто отрезали какое-то чувство, только какой-то животный инстинкт, который она пыталась установить. Он наклонился, чтобы поцеловать её упругую грудь, но она отвернулась, подставив шею. Его губы коснулись только солёной кожи ее ключицы. — Лицо, — сказала она, поворачивая его голову руками к себе. — Целуй меня в лицо. Послушно подчинившись, он почувствовал, как нарастает какое-то странное напряжение. Поцелуй был яростным, почти болезненным. Она впивалась в его губы, её язык был агрессивным и требовательным. Руки блуждали по его спине, но не ласкали, а хватали. Она управляла его действиями, чуть ли не переворачивая на себя. Движения были резкими, без всякой нежности. В какой-то момент, когда он попытался поменять позу, чтобы хоть что-то разглядеть в полумраке, она с силой прижала его к матрасу. — Не двигайся, — прошипела она. Голос будто сорвался, то ли от удовольствия, то ли нет. . — Просто лежи. Она села на него, скрыв себя в тени. Ему ничего не приходило в голову. Он чувствовал только её вес. Её голова была запрокинута. Он видел лишь очертания её челюсти и напряженной шеи. Двигалась она методично, словно хотела поскорее закончить это, будто выполняла какую-то неприятную обязанность. Даже стоны звучали как хриплые выдохи, в которых не было томления, лишь какое-то необъяснимое напряжение и сдерживаемая мощная сила. Матеуш закрыл глаза, отдаваясь странным ощущениям. Снова и снова прокручивал в голове, но не было логики, только ощущения. Возбуждение дико смешивалось с недоумением. В голове не было мыслей, всё словно испарилось. Не было взаимности, растворения друг в друге. Перед ним была лишь она — тёмная, и словно кукловод этого представления. Только марионетка совсем не хотела веселиться. Было такое ощущение, что она словно использовала его только для своего удовольствия, но само это удовольствие казалось каким-то яростным и полным ненависти. Она всё для себя запомнила и вычеркнула. Захотела, чтобы она просто испарилась из его жизни. А он ничего не мог поделать.

***

Когда всё закончилось, она замерла на мгновение, потом оттолкнула его, соскользнула с него и быстро пошла к своей одежде. Он просто лежал, как оглушенный, слушая, как бьются её лёгкие в темноте. Сначала дыхание было каким-то рваным, а потом вроде бы успокоилось, но всё равно звучало как-то… громко. Она дышала не как сонная кошечка, а глубже, будто слегка присвистывала носом на вдохе. Вопросы, вопросы, вопросы… Да и вообще, вся она была какая-то немного странная, и это только подстёгивало интерес. — Эй, — тихо позвал Матеуш, лениво протягивая руку в темноту и случайно коснувшись её плеча. И тут он почувствовал то, чего не чувствовал до этого. Кожа у неё какая-то… прохладная. — Останешься? Она прям вся напряглась, словно он её напугал. Порой Матеуш задумывался, а всё ли с ней в порядке. — Зачем? — спросила она. — Ну, во-первых, на часах уже три ночи, как бы ты не говорила, что тебе всё равно. Во-вторых, ты же говорила, что тебе пилить через весь город. Ну и в-третьих… Просто не хочется, чтобы ты уходила, вот и всё. Я ведь, наверное влюбился в тебя, хотя это странно прозвучит сейчас. Матеуш почувствовал, как плечо под его пальцами напряглись ещё сильнее. Она явно в раздумьях, сомневается. Это даже в темноте чувствовалось. — У меня… завтра есть важные дела, — сказала она, и голос у неё какой-то приглушённый, словно она через зубы говорит. Но, что говорить, она права, Матеушу бы всё это сказать. — Да у всех есть дела с утра. Выспишься. С утра буду тихо, как мышь, не разбужу. Да и завтрак сделаю, если конечно захочешь, — парень улыбнулся в подушку, сам офигевая от своей настойчивости. Здравый смысл куда-то улетучился, то ли это чары колдуньи, что он сейчас с ней говорил, с которой познакомился всего несколько часов назад. Обычно ведь ему вообще по барабану, сваливают девчонки или нет. Ну ушла и ушла, мир не перевернётся от этого. Но Астерия… Астерия какая-то головоломка, которую хочется решить, но, которая возможно тебе не сможет поддаться, даже если ты приложишь максимум усилий. Она вздохнула, словно устала от всего на свете. — Ладно, уговорил. Но только потому, что мне ехать до дома Тоби, как до Китая пешком. Сказала, что она готова пойти на уединение, только из-за того, что лень куда-то там идти. А так бы она не согласилась. Матеуш знал, что в этом был какой-то подвох. — Кстати, а кто такой Тоби? — вдруг ляпнул Матеуш, почувствовав, как тупо ревность берёт его за горло. — Друг, не более. У которого я сейчас живу. Она отвернулась ко нему спиной, мол, всё, разговор окончен и на этом закругляемся. Матеуш особо с этим давить не стал. И так наверное неплохо. Он нащупал на полу свою толстовку и натянул её. Потом покопался в куче барахла на стуле и нашёл старую, мягкую футболку и старые спортивные штаны на верёвочке. — Держи, будешь как с иголочки выглядеть, — сказал поляк, кладя одежду ей на подушку. — Есть конечно, что-то лучше, но бери, что дают. Можешь переодеться. Ванная там, свет включается шнурком, не заблудишься там. Комната большая, но ты не бойся. Там сейчас темно. Матеуш отвернулся к стене, так как ему было как-то неудобно. Он слышал, как она встаёт с кровати, как шуршит ткань в её руках. Потом шаги, щелчок двери, и из-под неё полоска света пробивается. Примерно через 10 минут. Наконец, дверь снова открылась, и свет погас. Она вернулась и молча легла в постель. Матеуш почувствовал совершенно незнакомый запах своего геля для душа — цитрусовый, немного резкий — на её нежной коже. И ещё что-то… Что-то до жути знакомое, но он совершенно не мог врубиться, что именно. Этот запах был как напоминание самого себя, что он чего-то забыл или не заметил. Матеуш повернулся, чтобы её взглянуть. А луна тем временем поднялась выше и теперь освещала всю комнату холодным, серебристым светом. И тут, всё в миг встало на свои места. Без тонны тональника, без подводки, которая придавала глазам такую выразительность, без тёмной помады, придававшей губам такой соблазнительный вид, лицо на белоснежной подушке выглядело совершенно другим. Просто совершенно другим. Черты лица конечно остались те же, — острые скулы, прямой нос, — но вдруг в них проступила какая-то угловатая, мужская жёсткость, которая даже на миллиметр не позволяла себя разглядеть. И брови оказались гуще и темнее, что вообще удивило Матеуша. Линия подбородка чётче, более квадратная. И даже во сне это то и дело что отпечаток какой-то мужественности, которую просто так не скроешь даже самым крутым макияжем. Матеуш замер, как вкопанный, внимательно разглядывая это новое, неприкрытое лицо незнакомки. Да, это вроде бы было лицо точно парня. Но, блин, оно было красивым. Красивым в своей, в какой-то степени необычности, в этой странной, какой-то андрогинной гармонии, которую сейчас редко увидишь в этом мире. Тут уже не сердце должно убежать в пятки, ни даже в комок не должно сжаться. Наоборот, внутри что-то затрепетало с новой силой, словно птица вырвалась из клетки наружу. Ему так нравилась красота во всех её проявлениях, будь то девчонка с осиной талией или парень с выразительными красивыми глазами. И это… Это существо, лежащее рядом со ним в кровати, было прям воплощением той самой необычной красоты. Астерия очевидно почувствовала его взгляд и медленно приоткрыла глаза. Зелёные, дымчатые, без макияжа они казались ещё больше и чище. В них промелькнула мгновенная паника, словно она залезла в чужой дом. — Чего? — её голос, всегда немного хриплый, сейчас звучал ещё грубее, как будто и вовсе не женский голос. — Да ничего, — немного запаниковав ответил он. — Просто… Ты красивая и без всей этой требухи на лице, — Матеуш махнул неопределённо своей рукой, имея в виду разумеется макияж. Тут девушка сощурила свои глаза. Она в оба смотрела на него, проверяя его, ища в его взгляде какую-нибудь насмешку или даже отвращение. Поняв, что не нашлось совершенно ничего такого в его лице, она обиженно откинулась на подушку о снова закрыла глаза. — Спи, Матеуш, — это, наверное, был последний раз, когда он слышал такое милое слово от её. Но уснуть конечно не было никакой возможности. Мозг, обычно сонный и вялый по утрам, сейчас работал на полную катушку, собирая какие-то совершенно бесполезные кусочки пазла. Этот немного грубоватый голос, нежелание раздеваться при ярком свете, невероятная сила в руках, о которой не стоит сейчас забывать… Угловатые совершенно движения, мужские какие-нибудь черты лица без совершенно всякой косметики, имя того самого «Тоби» — якобы друг, у которого та остановился. Боже, сколько совпадений произошло за ту ночь, даже слишком. Но наверное осознание, полное, оглушающее, почему-то так и не приходило. Матеуш видел совершенно сухие факты, но отказывался почему-то сложить все эти факты в очевидную картину. Разум почему-то цеплялся лишь за тот образ, который Матеуш себе в уме нарисовал. Таинственная и загадочная, красивая девушка с волосами цвета алого пламени. Матеуш ни в коем случае не был готов с этим расставаться. Он вместо всего этого просто смотрел. Как лунный свет хорошо играет на высоких скулах, как тени совершенно кокетливо скользят в углублении ключицы из-за выреза простой футболки, как грудь совершенно ровно и равномерно поднимается и опускается в ритм. Астерия хоть и была худой, но никак не хрупкой. Под мягкой совершенно тканью угадывалась упругая, совершенно прокаченная мускулатура плеч, узкие аккуратные бёдра. Он быстро повернулся на спину и уставился в потолок, чтобы наверное скрыть то, что он сейчас чувствует. Внутри творился какой-то совершенно невообразимый ураган эмоций. Возбуждение — скорее да, это совершенно точно. Любопытство — конечно, куда уж без этого. Внезапно наверное ещё и появилось какое-то немного странное, щемящее просто ощущение близости. Они абсолютно оба были другими и словно совершенно не вписывались в эти унылые общепринятые всем совершенно рамки. С музыкальными душевными ранами, вечным совершенно бесконечным поиском себя в чужих каких-то случайных совершенно взглядах. И этот человек, с этой такой глубокой и хорошо сокрытой тайной и с этим гениальным маскарадом. И вот тут совершенно внезапно Матеушу сразу вспомнился их с ней странный интим в совершенно кромешной темноте. Все её грубые команды, её совсем ненормальная потребность контролировать всю ситуацию. Теперь это все приобрело смысл. Это была, наверное, не очередная игра, вовсе не какая-нибудь неловкость или даже скромность, а, наверное, острая, затяжная и какая-то отчаянная попытка девушки сохранить хрупкую иллюзию. В эту чёртову секунду Матеуш снова внимательно посмотрел на мирно спящую Астерию. Внимательно посмотрел на её лицо, с которого, наконец-то, спала маска уверенности, и на котором теперь было написано одно лишь усталое, довольно беззащитное выражение. Он в эту секунду осторожно, чтобы как-нибудь ненароком её не разбудить, протянул трепетно к ней руку и слегка коснулся пряди волос, совершенно небрежно разметавшихся по холодной подушке, а потом скомкал свою ладонь в кулак. Оказалось, что у неё на самом деле невероятно мягкие волосы, вот только скорее при совершенно самом простом обычном ощущении — какие-то они более жёсткие, чем в целом просто могли показаться. Впрочем, как и наверное всё в ней за ту ночь. Матеуш лежал и тупо пристально смотрел на потолок, наверное размышляя о чём-то великом, но что толкового прийти в его гениальную голову никак не приходило. Мозг вовсе почему-то отказывался правильно сложить в уме совершенно два и два, будто нарочно тормозил, как старый перегруженный жёсткий диск. Вместо того, чтобы что-либо делать, он просто и дальше как дурак смотрел, как первые тёплые лучи солнца медленно пробиваются совершенно сквозь грязное запылённое окно и словно хотят стереть самые важные конечно очертания этой внезапно совершенно навалившейся на него загадки, которая беззаботно сейчас спит рядом с ним в уютной постели.

***

Чёртово утро совершенно внезапно заявилось в эту скромную комнату совершенно невежливо. Холодные солнечные лучи совсем не вовремя пробиваются сквозь грязное окно, — будто кто-то когтями, словно кот, царапает старое потрёпанное стекло, совершенно такими жёлтыми, пожухлыми. Матеуш простонал, как раненый зверь и тут же перевернулся на другой бок, тут же снова зарывшись лицом в мягкую подушку. Ему в эту секунду так отчаянно почему-то захотелось снова поймать тот самый такой знакомый, уходящий куда-то запах, который уже стремительно куда-то утекает — эта странная смесь дорогущего известного парфюма и незнакомого цитрусового его собственного геля для душа. А подушка, как и простыня уже медленно остывает. Он тут же медленно открыл глаза — а конечно место рядом просто совершенно пустое. Инстинктивно тут же скинул тёплое одеяло, словно там что-то определённо должно было быть. Но к сожалению нет, ничего не было. Ни единого намёка, ни помятой в спешке простыни, ни забытой на тумбе серёжки. Зато совершенно на полу, совершенно рядом с его вчерашними джинсами, аккуратненько наспех сложены футболка и те самые спортивные штаны, которые он ночью совершенно добровольно одолжил гостье. Ну и наверное всё. Матеуш лишь хмыкнул про себя. Как же аккуратно сложены, словно Астерия захотела просто замести за собой все-все чёртовы следы. Ну да, совершенно точно, о таких наглых следах задумался Матеуш, пытаясь проснуться. Голова трещала, тело ныло, а внутри — пустота, но не такая, как после мимолётных связей. Какая-то другая. Не то чтобы разочарование, скорее недоумение, будто фильм оборвался на самом интересном месте. Он машинально схватил футболку и уткнулся в неё носом. Ткань хранила запах их обоих — цитрусовые нотки смешивались с чем-то тёплым и живым. Что-то поразительно знакомое в этом запахе… Матеуш почти поймал воспоминание, где он уже это чувствовал, но мысль тут же упорхнула, словно бабочка. Ругнувшись, он кинул одежду в стирку и пошёл в душ. Ледяная струя словно обжигала кожу, смывая остатки ночи, но никак не могла вымыть из головы образ Астерии. Вернее, то лицо, которое он видел в полутьме — без макияжа, немного угловатое, почти мальчишеское, но от этого только более привлекательное. Накинув толстовку, он воткнул наушники в уши, а в рюкзак закинул сигареты и старый блокнот. Надо всё-таки появиться в универе. На улице был жуткий холод. Пахло мокрым асфальтом и чем-то металлическим — верный знак приближающейся зимы. Матеуш шёл, глядя под ноги, но даже громкая музыка не могла заглушить навязчивые мысли. Перед глазами снова и снова возникала вчерашняя ночь: тихий голос Астерии, её руки, её сдержанные движения, её тяжёлое дыхание. И это лицо… В универе царил обычный хаос. Студенты сновали по коридорам, смеялись, спорили — обычная утренняя суета. Матеуш пробирался сквозь толпу, чувствуя взгляды, но старался не обращать внимания. Он привык выделяться, быть в центре внимания. Возле шкафчиков слонялся Мэттью — небрежно облокотившись, в расстёгнутой куртке, с наушниками. Как всегда, его огненно-красные волосы торчали во все стороны, а глаза смотрели с ухмылкой. Матеуш хотел просто кивнуть и пройти мимо, но тот вытащил наушник и ухмыльнулся. — Видок у тебя помятый, — констатировал он. — Где-то всю ночь пропадал? Матеуш пожал плечами: — Было дело. — И где же? — Мэттью скрестил руки на груди, не переставая ухмыляться. — Опять тусовался в своей компании нытиков? Обычно эти подколки его раздражали. Но сейчас было всё равно. — В Фениксе, — ответил он. — Вполне приличное место, между прочим. Лицо Мэттью странно изменилось. Что-то вроде удивления, даже настороженности? — Не может быть, — засмеялся он, но как-то натянуто. — Там же скука смертная. Я просто тоже там был, знаю, о чём говорю. Матеуш нахмурился. Вчерашняя толпа, дым, свет софитов — он бы точно заметил Мэттью. Такие, как он, не остаются незамеченными. — Врёшь, — тихо сказал он. — Тебя там не было. Мэттью замер: ухмылка тут же исчезла с его лица. В глазах мелькнула паника, но тут же пропала. Он отвёл взгляд. — Был, — сказал он после паузы. — Заскочил ненадолго. К одному приятелю… Тоби. Он там работает. Мы быстро ушли. Имя Тоби резануло, как удар ножом. Тот самый приятель, к которому Астерии нужно было ехать через весь город. Совпадение? Слишком много совпадений. Матеуш впервые по-настоящему посмотрел на Мэттью. На его скулы, прямой нос, на форму губ. Если убрать эту короткую стрижку, вызывающий взгляд, самоуверенную позу… Если накрасить, надеть парик, добавить тёмную помаду… Он сглотнул. Всё складывалось воедино. Но мозг, как всегда, сопротивлялся, когда правда оказывалось слишком очевидной. — Странно, — спокойно сказал он. — Я был там до утра. И тебя не видел. Мэттью расправил плечи, снова надев маску безразличия. — Чтож, извини, что не оправдал твоих ожиданий, — ответил он с напускным весельем. — Может, ты просто слишком увлёкся, чтобы кого-то замечать. Он сделал шаг, собираясь уйти, но бросил через плечо: — Кстати, слышал, ты тут новые треки пишешь. Скоро дроп? Смена темы была слишком резкой. Матеуш понял — он попал в точку. Кивнул, не отрывая взгляда. Мэттью не выдержал его взгляда и отвернулся. — Круто, — сказал он. — Надо будет послушать. Увидимся. И исчез в толпе. Матеуш стоял, чувствуя, как бешено колотится сердце в висках. Залез в карман и достал потрёпанную бумажку. Номер телефона и имя — Астерия. Расправил её. Почерк — ровный, немного угловатый, с небольшим наклоном. Он уже видел этот почерк… на обложке блокнота Мэттью. Толпа продолжала течь мимо него. Прозвенел звонок. Но Матеуш не двинулся с места. Он уставился на бумажку и впервые за долгое время боялся сделать вывод, который, казалось, сам собой напрашивался.

***

Задолго до того, как клуб Феникс появился в жизни Мэттью, до знакомства с Астерией, до странного взгляда Матеуша в полумраке, была просто комната. Его комната — типичное убежище музыканта: куча синтезаторов, провода змеями расползлись по полу, горы пустых банок из-под энергетиков и листки бумаги, исписанные словами песен. Ну, знаете, обычный творческий беспорядок. А потом появился Тоби. Как ураган из блёсток, рваных колготок и самоуверенности, он просто ворвался в эту комнату. Стучаться? Зачем? Он просто врывался, внося хаос, и мир начинал вращаться вокруг него. — Твой новый трек — полная фигня, — заявил Тоби между делом, развалившись на единственном более-менее пригодном стуле прямо перед монитором. — Слишком сопливо. Кому нужны твои переживания? Все хотят отвлечься и забыться. Давай что-нибудь зажигательное! Секс, наркотики и ощущение, что ты круче всех хотя бы на пять минут! Мэттью с надетыми на шею наушниками нахмурился: — Это не переживания. Это то, как всё есть на самом деле. — А кому сдалась эта самая реальность, — махнул рукой Тоби, и его длинные ногти с леопардовым принтом блеснули в свете экрана. — У людей и так жизнь — сплошная тоска. Они к тебе приходят, чтобы от неё сбежать! Так дай им это! Сделай так, чтобы они почувствовали себя чертовски крутыми, опасными и желанными. Как я, например. Он вскочил и начал расхаживать по комнате, его огромные платформы мерно топали по полу. — Послушай, ты поёшь, что все на тебя смотрят, и вообще ты самый крутой. Но сам-то в это не веришь! Сидишь тут, в своей берлоге, и ждёшь, пока на тебя обратят внимание. Так не годится. Надо выйти из дома и стать этим королём. Заставить всех смотреть. — Да и так смотрят, — пробормотал Мэттью, но уже без прежней уверенности в голосе. После ошеломительного успеха трека «EYES ON ME» в его душе поселилось сомнение. После концертов толпы фанаток осаждали его, и их восхищённые взгляды пьянили. Но стоило шуму утихнуть, как возвращалось гнетущее чувство, что всё это — не по-настоящему, что он играет чужую роль, навязанную ему. — Да никто толком и не смотрит, — остановился Тоби прямо перед ним, его густо накрашенные глаза сверкали. — Ты просто даёшь им то, что они хотят. Мэттью, хулигана с провокационными текстами. Это слишком просто! Слишком предсказуемо. Они уже знают, чего от тебя ждать. А что, если показать им кое-что совсем другое? Что, если превратиться в того, кого они вообще не узнают? Эта идея пришла внезапно, как и большинство безумных идей у Тоби. Без коварных замыслов и желания кого-то обмануть. Просто очередная выходка, игра на грани, немного сумасшедший эксперимент с реальностью. — Представь, — говорил Тоби, копаясь в своём бездонном рюкзаке, забитом париками, косметикой и всякой всячиной. — Ты приходишь в клуб. Но не как Мэттью. Ты словно призрак — неуловимый и загадочный. Ты можешь быть кем угодно, и просто наблюдать со стороны. Чувствовать эти взгляды, но не быть привязанным к своему имени, к своей репутации. Классно же! Полная свобода. Он достал парик — длинные прямые волосы огненного цвета. — Давай попробуем! Просто ради смеха. Мэттью замялся. Затея казалась до смешного глупой. Но в глазах Тоби плясал такой заразительный азарт, а внутри Мэттью было столько тоски по себе настоящему, что он, скрипя сердце, согласился. Первый опыт превратился в полный хаос и невероятно уморительное зрелище. Тоби с видом профессионального визажиста колдовал над ним перед зеркалом. Тональный крем, чтобы скрыть его пробивающуюся щетину. Тёмные тени, чтобы сделать строже взгляд. Подводка, чтобы визуально удлинить глаза и приподнять уголки. Карандаш, чтобы подчеркнуть соблазнительные губы, которыми природа его щедро одарила, но которые он всегда прятал. И парик. Длинные, тёплые пряди волной спадали на плечи и скрывали рыжину — его главную особенность. Когда он увидел себя в зеркале, у него перехватило дыхание. Он узнавал свои черты — те же скулы, тот же нос, те же губы. Но вместе, под слоем косметики, они создавали совершенно другое лицо. Загадочное и женственное, но с какой-то скрытой силой. Это был не он, а персонаж, маска, за которой можно спрятать все свои недостатки и противоречия. — Боже мой, — прошептал Тоби, глядя на него с восхищением. — Так вот ты какая. Астерия. — Что? — Его обычный низкий голос прозвучал вдруг неожиданно. От резкого контраста между его голосом и отражением в зеркале он даже вздрогнул. — Астерия. Это из твоего псевдонима. Звучит… чертовски загадочно. В самый раз. В тот же вечер они отправились в Феникс. Не как Мэттью и Тоби, а как Астерия и её эксцентричный друг. Мэттью чувствовал, что теряет почву под ногами. Каждый шаг в этих узких сапогах причинял дискомфорт. Каждый взгляд заставлял кровь стынуть в жилах. Он боялся, что его разоблачат, высмеют, возненавидят. Но ничего ужасного не произошло. Просто взгляды задерживались на нём чуть дольше. Заинтересованные, любопытные, восхищённые. Кто-то даже угостил его выпивкой. Кто-то пытался заговорить. И это были не взгляды фанаток, ищущих отблеск его славы. Люди смотрели на неё, на Астерию. На существо, которое было чистым листом, нетронутым сосудом, который он мог наполнить чем угодно. И это было… странно. Даже круто. Он стоял у стены, потягивая коктейль, который терпеть не мог, и наблюдал за происходящим. Он видел, как люди смотрят в его сторону, и впервые за долгое время его это не раздражало и не заставляло хотеть убежать, спрятаться. Он был невидимкой, скрытой за маской. В безопасности. Сияя, как новогодняя ёлка, Тоби подошел к нему. — Ну как? Как ощущения? — Нормально, — ответил Мэттью, стараясь говорить тише и с придыханием, но голос всё равно звучал неестественно. Но в шуме клуба это не имело значения. — Прикольно. С этого дня началась игра в две жизни. Днём Мэттью был самим собой — рыжим, наглым, купающимся во внимании, которое ему почти надоело. А ночью он превращался в Астерию — молчаливую, отстранённую, принимающую восхищение как должное, но не ждущую взамен ничего, кроме возможности оставаться в тени. Для Тоби всё это было просто развлечением, способом скоротать время. А для Мэттью всё стало серьёзнее. Он нуждался в этом. В образе Астерии он мог позволить себе слабость. Он мог просто забиться в угол и молчать, не обязан быть тем самым Мэттью. Мог наблюдать за миром, не привлекая всеобщего внимания. Это был отдых от самого себя. От бремени славы, от вечного стремления выглядеть крутым, неуязвимым. Он совершенствовал свой двойной образ. Научился двигаться по-другому — не уверенно и напористо, а сдержанно. Он работал над голосом, делая его ещё более низким, что в сочетании с его внешностью сбивало с толку, но добавляло таинственности. Он продумывал каждый жест, каждое движение. Потому что одна неверная деталь малейшая ошибка — и всё рухнет. Наверное, поэтому, когда его внимание привлёк Матеуш — мрачный, отчуждённый, совсем не похожий на его фанатов — Астерия заинтересовалась им. С ним не нужно было играть роль звезды. В его взгляде не было и намёка на то обожание, к которому привык Мэттью. В нём была искра чего-то настоящего, неподдельного интереса. И это было опасно и невероятно привлекательно. Так, по стечению обстоятельств появился не просто образ. Появилась ловушка, в которую Мэттью сам себя загнал. Защита, которая превратилась в тюрьму. Игра, которая грозила разрушить всё, что он так долго и упорно строил. Но он не мог остановиться. Потому что Астерия давала ему то, чего он сам себе дать не мог. Шанс просто быть. Даже если это «быть» было самой изощрённой ложью.

***

Матеуш слонялся по унылым коридорам универа. Гомон студентов, запах мокрой одежды и дешёвого кофе из автомата давили на него. Снаружи, за окном, вместо снега была серая жижа, а в голове продолжала крутиться та самая бумажка, такая же помятая, как и его мысли сейчас. Номер телефона Астерии, но написанный рукой Мэттью. Затем имя Тоби. И клуб. В голове Матеуша всё ещё стоял образ того лица без грамма макияжа, с острыми чертами, который теперь мерещился ему повсюду. Он автоматически полез в карман и нащупал этот клочок бумаги. Не выкинул ведь. Просто не смог. Лекция по истории тянулась просто невыносимо долго. Преподаватель что-то увлечённо рисовал на доске, пытаясь объяснить хронологию каких-то никому не интересных войн. А Матеуш в это время лихорадочно исписывал свой блокнот вопросами, совсем не связанными с датами: кто вообще такой этот Тоби? И почему Мэттью так хорошо знает, что это за клуб? Что это был за голос? И что за руки? И откуда столько силы? Он то и дело писал имя Астерия, а потом тут же его перечёркивал. Сердце колотилось как сумасшедшее, словно на концерте в Фениксе. Это была не ревность. Просто какое-то дикое любопытство вперемешку с чем-то настораживающе острым, как бритва. Когда наконец-то прозвенел звонок, он не пошёл как все в столовую, а просто выскользнул на улицу и закурил под козырьком. Дым кольцами вырывался в холодный воздух и немного успокаивал нервы. Парень достал телефон и набрал знакомый номер, надеясь, что кто-то ответит. Гудки тянулись просто бесконечно: один, два, три. Тишина. Тогда он решил написать сообщение. Это Матеуш. Тот самый, из той ночи. Мне нужно с тобой увидеться. Перезвони. Он отправил сообщение и просто уставился на экран, как будто мог своей силой мысли заставить его засветиться. Но ничего не происходило. Только мокрый снег и какая-то давящая пустота внутри. Вечером он поехал в студию на самой окраине города — старый заброшенный склад, который переделали под репетиционную. Там всегда пахло старой пылью и озоном от усилителей. Матеуш включил гитару, наложил какой-то ритм, но пальцы просто отказывались слушаться. Музыка получалась какой-то рваной, нескладной. Потом он записал вокал — получилось в принципе как обычно. Он тут же выложил трек в сеть, конечно же, анонимно. Комментарии посыпались моментально. Ему было совершенно плевать. Сейчас ему нужны были только ответы. Мэттью, как всегда, появился где-то около одиннадцати, окружённый толпой фанатов: две девчонки висли у него на руках, а какой-то парень с дредами нёс его рюкзак. Его красные волосы были растрёпаны, куртка нараспашку, а на шее висела какая-то новая цепь с кулоном в виде маски. Он заметил Матеуша у дивана и небрежно кивнул, но быстро скользнул взглядом по экрану ноутбука. — Йоу, Матеуш, это свежак? — крикнул он, отмахнувшись от девчонок и подойдя ближе. — Слышал кусок в сторис. Ну да, неплохо, но как-то слишком мрачно. Сделай дроп, добавь жару! Матеуш остановил запись и медленно повернулся к нему. Внутри всё похолодело. Этот голос! Такой же низкий и с той же хрипотцой. — Откуда ты вообще знаешь про песню? Я же только что выложил. Мэттью пожал плечами и ухмыльнулся. — Да у нас общие подписчики. Тоби уже репостнул. Он вообще в теме всего, что сейчас происходит. Имя кольнуло снова больно. Матеуш сделал шаг вперёд, понизив голос, чтобы фанатки не услышали. — Тоби из Феникса? Который там за баром работает? Улыбка Мэттью дрогнула, но он тут же взял себя в руки. — Ну да, он. Крутой чувак. Мы с ним знакомы, наверное, уже сто лет. А что ты вдруг так заинтересовался? — Я… познакомился тут с одной. Астерия. Красные волосы, зелёные глаза. Она мне ещё свой номер дала, сказала, что живёт у Тоби. Мэттью на секунду замер, сжимая пачку сигарет в кармане. А потом вдруг громко и фальшиво захохотал: — Астерия? Да ладно, я вообще не помню такую. Да в Фениксе таких девиц просто пруд пруди. Приходят и уходят. Забей, чувак, не парься из-за всякой фигни. Он отвернулся к пульту и начал что-то там нажимать, но Матеуш успел заметить, как у него предательски дрожат руки. Этот почерк, этот голос, и этот смех. Точно её! Он схватил Мэттью за руку и сжал её сильнее, чем планировал. — Врёшь! Это твой почерк на бумаге. Я видел твой блокнот. И Тоби что-то про тебя говорил. Мэттью вырвал руку, и в его глазах вспыхнула злость. — Да что с тобой не так, Матеуш? Хватит строить свои теории заговора. Я не знаю никакой твоей Астерии. Лучше иди допиши свой трек, а то твои фанаты разочаруются. Он ушёл вместе со своей свитой, но Матеуш заметил краем глаза, как тот обернулся в дверях. И это был уже совсем не насмешливый, а скорее какой-то настороженный, почти испуганный взгляд. Матеуш так и не смог уснуть, всё курил у окна всю ночь напролёт. «Завтра я узнаю все ответы. Чего бы мне это ни стоило…» — думал Матеуш.

***

Матеуш решил действовать хитрее, копать глубже. У него собирались улики: почерк в блокноте похож, голос на записи, лицо, мелькнувшее в свете луны. Но без какой-то конкретики всё это было шатко. Ему нужен был ключ, и звали этот ключ Тоби. Тоби — бармен в Фениксе. Он помнил Матеуша в ту ночь, кивнул ему, как старому знакомому. Имя Тоби сорвалось с губ Астерии, или кто там под ней скрывался, словно она проболталась. Вечером того же дня Матеуш снова пошёл в клуб. Феникс встретил его всё той же атмосферой: стробоскопы резали глаза, от басов вибрировала грудь, а толпа двигалась, как море потных тел. В воздухе стояла смесь пота, дешёвого табака и чего-то сладкого, вроде жвачки. Он пробился к бару и, ничего не заказывая, просто встал напротив Тоби. Бармен в это время протирал стакан. Длинный парик будто блестел в неоновом свете. Татуировки на руках словно танцевали при каждом движении. — Здорово, — обратился Матеуш, облокотившись на барную стойку. Нужно было говорить громко, чтобы перекричать музыку. — Мне тот коктейль лаймовый. И… может, поболтаем? Тоби взглянул на него, оценивающе. На губах появилась улыбка, в полумраке сверкнули белые зубы. — Зелёный вихрь? Помню, значит. Полтора косаря. А поболтать — это всегда пожалуйста, если не будешь нудеть. Тоби быстро смешал водку, мятный ликёр, спрайт и сироп со льдом. Стакан скользнул по стойке. Матеуш отхлебнул. Коктейль освежал, но при этом обжигал горло, как и в тот раз. Он положил деньги на стойку, и разговор завязался. — Я Матеуш. Тут был недавно. С Астерией ушёл. Тоби кивнул, не изменившись в лице. Он продолжал наливать пиво следующему клиенту, здоровому парню в кожаной куртке, который что-то ворчал про двойную порцию. — Астерия, значит… Да, она тут часто зависает. Симпатичная. А что ты хочешь о ней узнать? Может, номер телефона? — Тоби подмигнул, но взгляд остался холодным, как лёд в стакане. Матеуш ухмыльнулся, не поддаваясь на провокацию. — Не номер. Просто… кто она такая? Откуда? Вы давно знакомы? Тоби вытер руки полотенцем и перегнулся через стойку. От него пахло сигаретами и сладкими духами с металлическим оттенком. — Давно. Пару лет. Приходит сюда, выпивает, танцует. Не особо разговорчивая. А тебе зачем это? Влюбился? — Типа того. Телефон оставила, но молчит. Хочу ещё раз её увидеть. Тоби коротко рассмеялся без веселья. — Ну да, она такая. Появляется, когда ей вздумается. Не жди звонка, сама тебя найдёт. Ещё коктейль? Матеуш заказал ещё один. Разговор продолжался, но оставался поверхностным: клубные истории, лучшие сеты, случай, когда охранник выкинул фанатку Мэттью за попытку прорваться на сцену. Тоби был быстрым и ловким — наливал напитки, отпускал шутки. Но об Астерии не сказал ни слова лишнего — ни откуда она, ни с кем общается, даже любимый напиток, кроме вихря, не назвал. Прошёл час. Народ начал расходиться, музыка сменилась на что-то поспокойнее — дабстеп с низким, хриплым вокалом. Допив второй коктейль, Матеуш решил надавить на Тоби. — Слушай, Тоби, ты её друг? Она о тебе упоминала. Говорила, что ты надёжный. Бармен на долю секунды замер, держа в руке бутылку. Но тут же широко улыбнулся. — Друг? Можно и так сказать. Хранитель барных секретов. А ты… фанат Мэттью? Видел тебя в универе, вы с ним общались. Матеуш напрягся. Откуда он знает? — Просто болтали о музыке. А что, Астерия… она его фанатка? Была у него на концертах? Тоби пожал плечами и начал протирать стойку. — Да все по нему фанатеют. А она… особенно. Танцует под его музыку, как сумасшедшая. Но личная жизнь — не моё дело. Виски будешь? Матеуш отказался. Заплатил и оставил чаевые — щедрые, чтобы задобрить. Он ушёл, чувствуя, что Тоби знает гораздо больше. Бармен был закрытым, как сейф. На следующий день Матеуш подкараулил Тоби возле клуба. Он ждал его у чёрного входа — возле мусорных баков, исписанных граффити, где стоял запах прогорклого масла. Тоби вышел покурить, в куртке с капюшоном. В пальцах тлела сигарета. — Опять ты? — Тоби выпустил дым, без всякого удивления. — Преследуешь? — Нет. Просто у меня много вопросов. Астерия — ключ к нужному треку. Я хочу создать совместку. Тоби изучающе прищурился и затянулся поглубже. — Совместку? С ней? Она не по этим делам. Она по ночным приключениям. — Ты её прикрываешь. Помоги мне с ней связаться. Последовала пауза. Сигарета догорела, и Тоби затушил её о ботинок. — Ладно, парень. Это её дело, с кем общаться. Но если ты её увидишь, передай привет от Тоби. И… не копай слишком глубоко. У неё свои проблемы. Матеуш кивнул, но внутри всё вспыхнуло от любопытства: проблемы? Что он имел в виду? Вечером того же дня он снова был в Фениксе. Тоби кивнул ему при входе и налил вихрь бесплатно. Разговор стал более откровенным: Тоби рассказал о себе — оказывается, раньше был просто парнем, которого боялись из-за стиля, а теперь работает барменом и знает всех в этой тусовке. О Мэттью говорил хорошее, что парень этот зажигает на сцене, но в душе тихий и спокойный. Об Астерии — лишь обрывки: мол, появилась два года назад. У неё рыжий парик, глаза — просто лазеры. Никто к ней особо не лезет. Сильная. Но Матеуш наседал. — А с кем она приходит? С парнями? С девушками? — Одна. Всегда одна. Кроме той ночи, когда ты был с ней. Тоби увиливал от ответа, как дым. Когда часы показали два ночи, он похлопал Матеуша по плечу. — Всё, иди домой, детектив. Она не любит, когда её преследуют. Но вечером следующего дня Матеуш снова вернулся. И так три вечера подряд — коктейли, разговоры, хорошие чаевые. Тоби оттаял: шутил, скидывал Матеушу на флешку новые треки, даже разрешил зайти за барную стойку и посмотреть на оборудование. Рассказал о Фениксе — подвале заброшенной фабрики, где раньше проходили рейвы, а теперь устраивают разные вечеринки. О Мэттью говорил, что сеты просто огонь, но он одиночка. Фанатки вешаются на него, а он от всех отмахивается. Про Астерию рассказывал мало и неохотно. Любит контролировать ситуацию. Не даёт никому собой командовать. У неё голос, как у старой пластинки, за душу берёт. Один раз заступилась в драке — врезала парню бутылкой. Но настоящего имени так и не назвал. Фотографий у него тоже не было: она просила её не снимать. К пятому вечеру они уже по-настоящему сдружились. После смены Тоби пригласил Матеуша на крышу клуба, попить пива и посмотреть на ночной город. Внизу сверкали неоновые огни, вдалеке гудели поезда. Они курили, и разговор шёл непринуждённо. — Ты настойчивый, Матеуш. Зачем тебе так нужна эта Астерия? — Загадка. Та ночь меня зацепила. Хочу её разгадать. Тоби уставился в темноту и сделал глоток пива. — Понимаю. Она… как слоёный пирог. Доберёшься до сердцевины — либо заплачешь, либо влюбишься. — Расскажи хоть один слой. Как её зовут? Где она работает? Тоби покачал головой и грустно улыбнулся. — Не могу. Обещал. Она не всем доверяет. Ты всего третий, кому она оставила свой номер телефона. Первый не вернулся. Второй… просто слился. Сердце Матеуша ёкнуло. Третий. Значит, он для неё что-то значит? — А Мэттью её знает? Тоби замер и затянулся сигаретой. Долго молчал. — Знает. Как и все остальные. Но они не близко общаются. Не лезь туда, парень. Мэттью — это отдельная история. Матеуш ему не поверил. Всё указывало на него: красные волосы, как у Астерии в парике, хриплый вокал, Тоби как связующее звено. — Ладно, не буду давить. Но если ты её увидишь, скажи, что я её жду. Здесь. Каждый вечер. Тоби кивнул и хлопнул Матеуша по спине. — Хорошо, скажу. А теперь давай, дуй отсюда. Скоро утро. Матеуш уходил с ощущением, что он продвинулся вперёд. Тоби стал его другом, хоть и немного скрытным. Дверь приоткрылась. Но за ней — тьма. И запах цитрусовых, как в ту ночь. На шестой день всё изменилось. Тоби незаметно сунул ему через стойку бумажку. Она была мятой, на ней был написан номер телефона. — Это от неё. Позвони. И… удачи. Тоби помог. Но сколько ещё слоёв ей осталось изучить? Он сунул бумажку в карман и пошёл под дождь. Игра только начиналась.

***

Прям чувствовалось, как у него там все клокочет. Универ в тот день — каторга какая-то. Лекции бубнят, как старый телик, лица студентов — серая толпа. Он, бедолага, забился на заднюю парту и что-то там в блокноте черкает. Какие-то руны, якобы те самые, что на граффити на той фабрике. А на самом деле, ну все знают, это были инициалы — М и А, вместе сплетены. И мысли у него только об одном: доказать! Не чтоб хайпануть или сплетни распускать, а для себя. Чтоб понять, почему эта тайна так его зацепила. После звонка он не домой, а в кафешку. Взял кофе — черный как ночь, горький, под настроение. Сел у окна и смотрит на этих студентов, как муравьи. И тут — бац! — Мэттью идет. Один, рюкзак на одном плече болтается, волосы красные ветром взъерошены. Остановился у автомата с энергетиками, монетку кинул. Матеуш как подскочит, подходит сзади и так тихо. — Го ко мне? Музон послушаем. У меня рифф новый есть, твой бит прям идеально зайдет. Мэттью аж обернулся, прищурился. В глазах такое удивление — они ж вечно только подкалывают друг друга в коридорах, никогда вместе не тусовались. — Ты че, серьезно? Хочешь коллаб? — ухмыльнулся, но видно, что интересно. — Ладно, пошли. Только без твоих этих философских соплей про душу. Идут они молча, по тротуарам, где снег уже в кашу превратился. Ботинки хлюпают противно. Матеуш впереди, а у него аж адреналин зашкаливает. Пришли к нему, а там как обычно — бардак творческий: гитара у стены, провода как змеи по полу ползают, на столе — пустые банки из-под пива и тетрадка с текстами. Мэттью зашел, осмотрелся и присвистнул. — Уютно. Как у меня в комнате, только синтезатора не хватает. Завалились за комп. Матеуш врубает свой демо-трек — рифф гитарный такой, тяжелый, как раз для битов Мэттью. Тот кивнул, глаза загорелись. — Круто! Давай я свой бит накину. — вставил флешку, запустил свою программу. Пальцы по клаве как забегали, бит родился практически сразу: бас качает, хай-хэты щелкают резко. Трек прям ожил. И вот они часа два колдуют над этим треком. Пиво открыли, разговор завязался: про музыку, про клубы, как фанаты достают. Мэттью расслабился, рассказывает про свой последний сет в Фениксе — как народ там колбасился, как девчонки визжали. Матеуш слушает, кивает, но у него свой план в голове. — Кстати, про Феникс, — говорит он так небрежно, когда трек затих. — Ты Астерию там не видел? Рыжая такая, глаза зеленые. С Тоби тусовалась. Мэттью аж замер. У него пальцы на мышке дрогнули. Но тут же засмеялся — громко, но как-то ненатурально. — Астерия? Че за бред? Не знаю я никаких Астерий. Ты че вчера там был? — Не вчера. Неделю назад. Она у бара стояла. Мы еще вместе ушли. — Матеуш достает из кармана бумажку, разглаживает ее на столе. — Она мне номер оставила. Почерк знакомый. Мэттью уставился на эту бумажку. Лицо вроде не изменилось, но глаза сузились. — Ну и че? Мало ли девчонок номера оставляют. Ты коллекционер что ли? Покажи свой блокнот, сравним почерки. Сарказм аж сочится, как яд. Но Матеуш не ведется. Встает, подходит к полке, достает свой старый скетчбук — где он обложки для треков рисовал. Открывает страницу с наброском: руны, а в углу имя Мэттью — помнится, он его в универе в его тетрадке подсмотрел. — Вот. Мой. А теперь вспомни свой. В универе, на обложке твоего блокнота — такой же наклон букв, те же завитушки на «Т» и «Р». Мэттью фыркает, откидывается на стуле. — Да ты параноик, чувак! Ты че, детектив? Или просто хочешь меня подставить? Завидно, что у меня фанатки есть? Но голос его выдает — в нем такая напряженность, чуть выше обычного. Матеуш подходит ближе, нависает над ним. — Да мне не завидно. Просто факты. Голос у нее — как у тебя, когда простужен. Сила — она в клубе бокал держала так же, как ты пиво. А ночью… Она свет выключила. Не хотела, чтоб видели. А утром — без макияжа лицо твое. Скулы, брови, подбородок. Квадратный, мужской. Тут Мэттью вскакивает, стул падает. Лицо белое, кулаки сжаты. — Ты больной! Ты следил за мной? Вломился в мою жизнь? Это бред! Полный бред! Я не она, идиот! Голос сорвался на крик, а в нем не злость, а паника. Матеуш не отступает. Хватает его за запястье — крепкое такое, мускулистое, как той ночью. — Тогда объясни. Почему Тоби — ваш общий знакомый? Почему бармен сказал, что Астерия ушла с парнем в рваных джинсах — мое описание точное? Почему твой трек про маску в ночи? И запах — этот цитрусовый гель смешанный с запахом металла. У тебя такой же, когда ты после сета вспотеешь. Мэттью вырывает руку, отступает к двери. Глазами мечется по комнате, по окну, на Матеуша. — Совпадения! Да это всего лишь совпадения! Ты правда псих, как и говорили… — на лице появляется гадкая улыбка, хотя в глазах очевидно страх, — Отойди от меня, сталкер ёбаный. Но Матеуш перехватывает дверь, встает поперек. Сердце колотится, но голос у него ровный. — Ты не уйдешь, пока не скажешь правду. Я никому не расскажу. Не сдам тебя. Я просто хочу знать. Ты — Астерия. Признайся в этом. Мэттью толкает его в грудь — сильно, но Матеуш устоял. И замерли оба, дышат тяжело. У Мэттью лицо перекосилось — в нем смесь ярости, страха, отчаяния. — Отвали! Это не твое дело! Ты мне никто! Он пытается пройти мимо, но Матеуш хватает его за плечи, прижимает к стене. Не грубо так, но настойчиво. — Тогда докажи, что нет. Раздевайся. Прямо сейчас. Видишь, свет включен. Покажи, что тебе нечего скрывать, как той ночью. Мэттью замирает, как статуя. Глаза расширились, дыхание сбилось — тяжелое, с присвистом, как у Астерии. — Ты… извращенец? Хочешь меня унизить? — Да нет. Я просто правду хочу. Ты той ночью сам всё контролировал. Темнота, команды, «не смотри». Ты боишься. Потому что под маской — ты. Мэттью в платье. А Астерия — это просто твой побег. Секунды тянутся как резиновые. Мэттью весь дергается, но хватка у Матеуша держит крепко. Пот выступил на лбу, красные волосы прилипли к лицу. Потом он обмяк весь, плечи поникли. — Отпусти… Пожалуйста, прошу тебя. Матеуш ослабляет хватку, но всё ещё не отпускает. Они стоят прям нос к носу, дыхание смешивается. — Просто признайся. Скажи: «Я — Астерия». И всё закончилось. Мэттью закрыл глаза, губы дрожат. Стоит давящая тишина, как бас в клубе. И вот, наконец, он шепчет. — Это… Не так уж это всё просто. — Просто скажи это. Давай! Голос у него совсем сломался. — Я… Да, блядь. Я Астерия! — слова эти просто как выстрел прозвучали. Он аж всхлипнул, ударил кулаком по стене рядом с головой Матеуша. — Ну что, теперь ты доволен? Теперь ты расскажешь всем? Фанаткам в соцсети? Мэттью — конченый ублюдок, притворяется девушкой! Матеуш не отпускает, но руки становятся мягче. Притягивает его к себе, обнимает крепко, как в клубе, только без всей этой игры. — Нет. Никому я не расскажу. Ты очень красивый. И так, и так. Мне вообще зашло. Оба. Мэттью замер в этих объятиях, весь напряжен, как гитарная струна. Потом расслабился немного, уткнулся лицом в плечо. И почувствовалось, как слезы жгуче пекут ткань толстовки. — Зачем? Почему ты не ушел? — Да потому что я увидел. Не твою маску. Я увидел настоящего тебя. У тебя внутри такой же ураган, как и у меня. И они просто сползли на пол. Мэттью начал рассказывать ему всё. Это был такой поток слов, который уже невозможно было остановить. Он рассказывал про Тоби, про этот свой первый парик, про кайф от этих взглядов, но без давления славы. Как Астерия стала для него таким убежищем: где он мог не говорить, не быть королем сцены. Про страх разоблачения, про ночи в Фениксе, где он просто существовал. Про ту самую ночь с Матеушем — про панику, когда свет внезапно погас, когда тело изменило его контролю. — Я думал, что утром ты просто уйдёшь. Как это обычно делают все. Когда понял, что ты… Начал искать. Матеуш гладил его спину, прямо чувствуя эти твердые мышцы под худи. Такие знакомые. — Я искал. Потому что меня это зацепило. Не твоё тело, но эту загадку. И этот разговор просто длился часами. Пиво закончилось, они открыли виски. Мэттью показал ему фотографии — себя в гриме, весь этот процесс превращения. Матеуш смотрел, не отрываясь. — А знаешь… Я хочу повторить. Без Астерии, только с тобой. Мэттью поднял голову, и в его глазах смешались шок и облегчение. Он всегда до фанатизма следил за своим телом: бегал по утрам до изнеможения, заменял завтрак протеиновыми коктейлями и трижды в неделю ходил в тренажёрный зал. Правда, не ради огромных мышц, как у культуристов, а чтобы поддерживать стройную, рельефную фигуру. Ни капли лишнего жира, каждый мускул чётко очерчен, а кожа — бледная, с россыпью родинок на плечах. Но после этих слов он вдруг почувствовал себя уязвимым, словно уже разделся догола. — Ты серьёзно? — голос его дрогнул, но в нём звучало явное желание. — Без всего? Матеуш кивнул и подвинулся ближе. Их колени соприкоснулись, и по коже пробежала волна тепла. — Да. Покажи своё тело, которым гордишься. То, что прячешь под цепями и широкой одеждой. Мэттью сглотнул и кивнул в ответ. Его руки медленно потянулись к краю толстовки, словно он давал себе последний шанс передумать. Ткань поползла вверх, открывая плоский живот с чёткими кубиками пресса, разделёнными тонкой полоской волос, идущей от пупка вниз. Кожа была гладкой, без единого шрама, лишь слегка поблескивала от пота. Толстовка упала на пол, а под ней оказалась чёрная майка, плотно облегающая торс. Плечи хоть и узкие, но рельефные, а трапеции выделялись при каждом вдохе. Он стянул майку через голову, и его волосы взметнулись красным облаком. Матеуш затаил дыхание. Тело Мэттью было настоящим произведением искусства, созданным благодаря самодисциплине: худощавое, но не хрупкое, с мышцами, плавно перекатывающимися под кожей. Рёбра слегка проступали под грудными мышцами, а соски потемнели и затвердели от прохладного воздуха. — Красивое, — выдохнул Матеуш, касаясь пальцами его пресса. Мэттью вздрогнул, и его мышцы инстинктивно напряглись. — Я пашу ради этого. Каждый день. Бегаю, делаю отжимания до тошноты. После шести не ем углеводы, — голос его звучал хрипло и гордо, но с оттенком смущения. — Хочу, чтобы тело говорило за меня без слов. Матеуш встал на колени прямо перед ним. Его руки легли на бёдра Мэттью, расстёгивая ремень джинсов — потёртых, с низкой посадкой, сидящих на узких бёдрах. Мэттью приподнялся, помогая ему стянуть их вниз. Ноги у него были длинные и стройные, с рельефными икрами, а бёдра — худые, с проступающими сухожилиями. Чёрные обтягивающие боксеры выдавали его возбуждение: член был наполовину твёрд и заметно выпирал под тканью. Ни волос на груди, ни на ногах — он брился, следил за каждой мелочью. — Снимай всё, — прошептал Матеуш ему на ухо. — Хочу видеть тебя целиком. Мэттью секунду колебался, а потом кивнул. Боксеры соскользнули вниз, и член вырвался на свободу — прямой, с видимыми венами, с розовой головкой, уже влажной от предэякулята. Размер был средний, но пропорциональный худому телу, а мошонка — подтянутая и гладкая. Он стоял на коленях голый под светом лампы, и его кожа блестела, как мрамор. Инстинктивно он попытался прикрыться руками, но Матеуш перехватил его запястья и прижал к стене. — Нет. Не прячься. Ты прекрасен. Мэттью выгнулся, и его дыхание участилось. Матеуш наклонился и прикоснулся губами к его шее — солёной, с пульсирующей веной. Его язык скользнул вниз к ключице и слегка прикусил кожу, оставляя красный след. Мэттью застонал тихо, не своим обычным голосом Астерии, а своим собственным, сломленным желанием. Руки Матеуша скользнули по его бокам, пальцы впились в рёбра, словно пытаясь их сосчитать, чувствуя, как его тело дрожит под руками. Он повалил Мэттью на спину на мягкий ковёр. Ноги Мэттью сами собой раздвинулись, напряглись, показывая нежную внутреннюю поверхность бёдер. Матеуш быстро снял толстовку и джинсы, оставшись в одних боксерах. Его тело сильно отличалось от тела Мэттью: он был шире в плечах, не таким подтянутым, но его член был твёрдым и большим. — Лежи, — приказал он, повторяя слова из их прошлой встречи, но теперь он сам контролировал ситуацию. — Не двигайся. Я хочу просто смотреть на тебя. Мэттью кивнул. Его глаза были полуприкрыты, а губы слегка приоткрыты. Матеуш провёл руками по его ногам, начиная от лодыжек и медленно поднимаясь вверх, массируя икры и задерживаясь на внутренней стороне бёдер. Кожа там была нежной, как шёлк, а мышцы под ней — твёрдыми. Он добрался до паха и обвёл пальцем его мошонку, тяжёлую и горячую. Мэттью вздрогнул, его член качнулся, и капля смазки скатилась по стволу. — Чувствуешь? — прошептал Матеуш, наклоняясь и выдыхая на головку его члена. — Твоё тело этого хочет. Он коснулся языком основания члена и медленно стал подниматься вверх, обводя языком вены. Вкус был солёным и мускусным — чистый Мэттью, без следов помады или грима. Мэттью выгнулся, его пальцы впились в ковёр, а пресс напрягся, и шесть кубиков стали чётко видны. Матеуш взял член в рот целиком, глубоко и не торопясь, чувствуя, как он наливается и растёт во рту. Он сосал ритмично, массируя мошонку рукой и касаясь пальцем тугого кольца мышц. — Блять… Матеуш… — стонал Мэттью, и его голос срывался. Матеуш отпустил член, мокрый и блестящий от слюны, и переместился выше. Он сомкнул губы на его соске, посасывая и покусывая его. В это время его рука обхватила член и медленно дрочила его, сжимая у основания. Мэттью извивался всем телом, мышцы живота сокращались в спазмах. Матеуш перешёл ко второму соску, скользнул языком по центру груди и вниз к пупку. — Я очень хочу войти в тебя, — сказал Матеуш и снял с себя боксёры. Член вырвался на свободу, и его уже ожидала смазка из флакона на столе. Намазал член смазкой, приставил головку к дырочке мокрой. Толкнулся вперед — медленно, сантиметр за сантиметром. Мэттью был узким, горячим, мышцы внутри массировали ствол. Вошёл до конца. Движения становились более сильными: выскользнув наполовину, вошёл резко, чувствуя, как тело Мэттью обхватывает плотно. Ускоряясь, глядя сверху: лицо искажено удовольствием — губы мокрые, глаза стеклянные, пот стекает. — Твое тело… блять… идеально, — выдохнул Матеуш, меняя угол. Мэттью застонал, а его ногти непроизвольно впились в плечи. Усиливая темп, хлюпанье смазки и стоны сливались в ритм. Кульминация их накрыла одновременно. Они рухнули рядом, и Мэттью повернулся, прижался лицом к груди Матеуша — худое тело все еще подрагивает, мышцы расслаблены впервые за вечер. — Никогда… так не было, — прошептал он. Матеуш поцеловал в макушку. — Ещё будет. А теперь… Спи, Мэттью.