Наизусть

      — Слушай…       О, он слушал. Слушал, прикусив кончик пальца и с тем самым вниманием, которое к словам вообще не имело отношения.       Пар от душа ещё не успел выветриться: воздух тёплый, плотный, чуть влажный. Ли после душа — волосы слегка растрёпаны, отдельные пряди прилипли к вискам, голая крепкая грудь усыпана капельками влаги, которые медленно стекают вниз, теряются где-то у линии полотенца. Полотенце, которое здесь явно было лишним. Собственная одежда, впрочем, тоже лишняя. Лишнее вообще всё, что может хотя бы минимально помешать опрокинуть Ли на кровать, усесться сверху, упереться руками в его широкие и горячие после душа плечи…       Он слышит какие-то слова — что-то про «это напрягает» и «волнение», — но слова складываются в сплошной фон, как шум телевизора в соседней комнате. Чётко он различает только собственные мысли: «снять», «опрокинуть», «сесть».       Сколько у них времени? Минут десять будет? А двадцать? А час? Он лихорадочно прикидывает: нет ли у Ли каких-то дел, не должен ли он куда-то ехать, не воткнётся ли сейчас в дверь чья-нибудь голова с мерзким «тут срочно».       Это на него так влияет весь этот вызывающий и роскошный вид — или всё дело в трёх неделях без секса? В том, как долго он уже ходит с этим застрявшим в горле желанием, притормаживая каждый раз, когда Ли валится домой поздно и просто падает лицом в подушку?       А, какая, в конце концов, разница — нужно просто встать, прильнуть к нему, содрать полотенце, сесть к нему на колени, прижаться к его обнажённым бёдрам или… самому встать перед ним на колени. Руками. Или ртом. Обеими опциями сразу.       Он уплывает в своих фантазиях так далеко, что не реагирует даже на вопросительно вскинутую бровь. Ли что-то продолжает говорить, но в голове это превращается в монотонное «бла-бла-бла», тонет под картинкой, где вместо полотенца — его ладони.       Щелчок пальцев перед глазами разрывает эту картинку на части. Найс вздрагивает от вспышки, перестаёт терзать пальцы и, наконец, поднимает растерянный взгляд с этой, безусловно, роскошной груди на лицо.       — Ты слышишь, что я говорю?       — Нет?.. — честно выдыхает он, чувствуя, как уши горят.       И эта его снисходительная усмешка — такая геройская, заискивающая и абсолютно уверенная в том, чем именно он сейчас занят.       Нет, в самом деле, сколько у них есть времени? Внутри настоящий пожар, мысли вязкие, липкие, лениво переставляют друг друга местами: «сейчас», «потом», «чёрт с ним». Тело само тянется навстречу, когда он просто хочет быть ещё ближе — почувствовать жар его кожи, собрать губами все эти капли воды: от шеи, где пульсирует под кожей, до ложбинки между грудных мышц, потом ниже, покрывая поцелуями живот, эти рельефы мышц — и ещё ниже, и ещё. Смотреть на него пьяным от жара взглядом снизу вверх, облизать губы, содрать это чёртово полотенце, почувствовать, как его рука властно ложится на затылок…       Чтобы у Ли тоже сорвало крышу. Чтобы он стянул его с этого кресла и опрокинул на тот же низкий столик, который наверняка их не выдержит. Чтобы завтра он снова ходил с синяками и думал, как объяснить визажисту, откуда эти следы.       Он неосознанно тянет ворот рубашки, пытаясь вдохнуть поглубже, чувствует, как всё лицо горит от разыгравшегося воображения — и он снова не здесь. Снова ищет где-то внутри убийственную тактику, которая пропустит весь этот увлекательный диалог, который Ли собирается на него вылить, и они сразу перейдут от слов к делу — а там и к постели, и, если повезёт, обратно к душу, но уже вдвоём.       — Найс, — голос Ли мягко режет поток мыслей. Он вскидывает на него совершенно невинный взгляд, чуть поджимая губы. Ли выглядел ничуть не удивлённым — разве что чуть более довольным, чем пять минут назад. — Мне одеться?       Взгляд на секунду цепляется за полотенце, потом поднимается выше. Выбор, казалось бы, очевиден.       — Может, лучше наоборот? — вырывается у него прежде, чем мозг успевает включить фильтр.       И что-то изнутри тянет его подняться, подойти вплотную — вязко и медленно, как в тёплой воде, выдавливая наружу всё природное обаяние, жажду контакта и собственный жар. Он почти слышит, как сердце стучит в ушах, пока встаёт, делает один шаг, второй — и выдыхает уже ему в лицо, когда оказывается рядом с Ли, медленно обвивая его плечи руками. Ткань полотенца чуть шуршит о его брюки, под пальцами — горячая, ещё влажная кожа.       Ли смотрит на него с той же улыбкой, вскинув бровь и явно наслаждаясь происходящим не меньше. Молчит, но по глазам видно — всё понимает. Его ладонь ложится на поясницу уверенно, привычно, притягивая ближе — и Найс чувствует, как всё тело покрывается мелкой дрожью от предвкушения; эта дрожь поднимается от поясницы выше, к груди, к горлу.       — Ты знаешь, — начинает он, чуть наклоняясь ближе к уху. — Это полотенце смотрится просто ужасно.       — Конечно. Сейчас пойду надену штаны.       — Будет лучше, — настаивает он, соскальзывая руками с плеч ниже, обхватывая за спину и перетекая пальцами на бока. Большие пальцы упираются в кожу, остальные скользят по мышцам спины, цепляя влажные капли. — Если мы просто избавимся от него и… ну, знаешь.       Он почти чувствует, как полотенце готово само сползти, если потянуть, ещё чуть-чуть. Мозг честно пытается дорисовать картинку продолжения, но в этот момент Ли издаёт короткое «ага», согласно промычал, с каким-то… странным пониманием. Не тем игривым, что обычно, — было в нём что-то другое, чуть более задумчивое, как будто половина его внимания всё-таки занята чем-то ещё.       Он не мог понять, чем именно. Да и не особо задумывался, когда чуть задирает голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Очков не было, и взгляд Ли сверкал всем этим внутренним удовольствием, где-то на грани смеха.       — Да, — протянул Ли. — Но перед этим у меня всё-таки есть вопрос.       Найс невольно хмыкнул, даже не отстраняясь:       — Слушаю…       Ли на секунду, как ему показалось, колеблется — чуть отодвигает корпус, но ладонь с поясницы не убирает. Затем вытягивает между ними руку, ладонь развернута вверх, пальцы сомкнуты на чём-то лёгком.       — Я, конечно, ничего не имею против: я знаю, с кем живу, — Ли криво улыбнулся. — Но, по-моему, это слегка пугает.       Сначала мозг отказывается фокусироваться: просто «что-то белое». Мыло? Салфетка? Полотенце крошится?.. Он моргает, опускает взгляд — и в следующую секунду весь жар, игривость и желание сменились откровенным ужасом. Чувствует, как кровь отлила от лица, а в животе всё неприятно провалилось.       Он открыл рот, присмотрелся, пальцы сами потянулись — и, осторожно сцепив, вытащил из пальцев Ли целый комок белых волос размером с кулак.       — Это что?       Ли весело пожал плечами.       — У меня, вообще-то, тот же вопрос. У тебя всё нормально?       — А с чего ты вообще взял, что это мои?       — Наверное, потому что я не принимаю душ в образе Икса? — он изобразил задумчивость. — Тем более, что я могу сделать вот так.       Он протянул руку, с нажимом скользнул ладонью по его волосам, слегка сжимая — почти ласково. Найс тут же подался в сторону, рефлекторно, как от горячего. Но не успел — пальцы Ли зацепили волосы, и он с тем же ужасом увидел, как тот вытянул с его головы почти целую прядь.       Белые волосы повисли между ними, как доказательство.       — У тебя всё в порядке с гормонами? — спокойно поинтересовался Ли. — Кортизол там, адреналин? Щитовидка?       — Я… — воздух на секунду застрял в горле. Он сцепил волосы с его пальцев, аккуратно, будто боясь, посмотрел на них ничуть не менее ошалело, чем на весь этот комок в другой руке. Слишком много. Слишком явно. Потом провёл по волосам уже самостоятельно — короткое движение от лба к затылку — и точно так же обнаружил между пальцев ещё несколько выпавших волос. — Ну, много стресса…       — По-моему, это уже не стресс. Учитывая, что прошлый комок был размером с ноготь, Найс.       — Я подумаю…       — «Подумаешь»? — Ли прищурился. — Это официальный медицинский план, да?       — Я в шоке, — протянул он с чувством, окончательно теряя весь запал на игру. Тело само отстранилось, руки отлипли от тёплой кожи; он сделал шаг назад, комкая этот ужас в пальцах. — И давно с меня сыплет?..       — Не знаю? Предыдущий я доставал неделю назад.       — Неделю? У меня что, тут половина головы? Господи, только этого мне ещё не хватало.       Он снова провёл пальцами по волосам — уже осторожнее, но всё равно что-то выдернулось, даже без особого усилия. Мелкие белые волосы остались на подушечках пальцев. Внутри что-то неприятно заскребло, в горле пересохло; хотелось посмотреться в зеркало, потрогать затылок, пробор, виски — но он уже боялся увидеть там просветы.       Всё это, конечно, весело и забавно, ровно до того момента, пока он не наследит где-нибудь ещё, а потом особо умные придурки растащат это по интернету, делая идиотскую сенсацию. Даже не шутка — ему нередко попадались посты от особенно извращённых типов, готовых терроризировать его любым способом, лишь бы ткнуть в «он такой неидеальный». Любимая игра — увеличивать фото до пикселей, искать «недочёты» и писать простыни про то, как он «рассыпался».       В обычное время это не так сильно задевало — придурки есть везде, просто глупо обращать внимание. Он честно тренировался не читать комментарии, с переменным успехом. Но если это раскрутится, если кто-нибудь запостит фото со следами волос на диване, с гримёрки, с какого-нибудь эфира — об этом узнает Джей; если узнает Джей — узнает Шан; а потом его ждёт увлекательный разбор полётов на тему гормонов, эндокринолога и «почему ты так много нервничаешь, Найс — это же просто работа».       Он тяжело выдохнул и усталый вздох заменил ему весь жар в груди. Разыгравшееся воображение тонет под налётом внезапной тревожности. Руки ещё помнят влажное полотенце и тёплую кожу — а голова уже надвигающуюся катастрофу.       Да, может он определённо не в порядке всю последнюю неделю. Да, за последние два дня его раз десять бросало из крайности в крайность, настроение скакало каким-то безумным образом — от апатии до жуткой агрессии, когда он вчера чуть не запустил в Ли тарелку, только вовремя опомнившись и осознав, насколько это ужасно, — тут же едва не сгорая от стыда и бессилия за то, что вообще подумал об этом.       Теперь к этому добавились ещё и волосы. Отличный набор.       — Во мне вообще что-то изменилось?       — Кроме паники в глазах? — Ли наклонил голову, вглядываясь в него внимательнее. — Нет.       — Это точно не твои волосы?       — Поверь, я бы знал, если бы это были мои, — спокойно ответил Ли. — Как минимум, они были бы чёрными, потому что я не принимаю душ в образе Икса, Найс.       Он простонал со всей внутренней драмой, запрокинув голову к потолку и снова роняя взгляд на клок белых волос в ладони.       — Ладно. Просто сделаем вид, что этого не было, окей? — он нервно улыбнулся. — Я это уничтожу, ты сотрёшь себе память, и будем жить так, будто этого никогда не происходило.       — Просто сходи и сдай анализы, — Ли постоял, скрестив руки на груди. Полотенце всё так же держалось на бёдрах, вода ещё блестела на коже. — Серьёзно, я переживаю.       — О чём? Это просто волосы.       — Я последний раз такой клок доставал два с половиной года назад, — голос у Ли стал заметно суше. — И мы оба помним, чем это едва не закончилось. Мне не очень хочется повторения, тебе, думаю, тоже.       Он чуть опустил глаза. Губы тронула неуверенная улыбка — больше привычка, чем попытка успокоить.       Да, два с половиной года назад он, в принципе, понемногу разваливался, и выпадающие тут и там волосы были наименьшей из всех его проблем. Тогда вместе с волосами из него высыпалось всё: сон, аппетит, желание жить. Пару раз он сам доставал такие комки из стока — уже не так давно, когда нагрянувшая гипертония Ли поселилась с ними в одной квартире и периодически давала о себе знать. Из-за этого он потом вытаскивал из стока мотки не меньшего размера.       В отличие от Ли, к слову. Ли мог пережить хоть все стадии разрушения личности — от зарождения до коллапса — и не потерять ни единого волоса. На Ли стресс действовал иначе: он его добивал, доводил до белого шума, а потом ронял с температурой на пару дней, пока тот не отдышится после особенно насыщенных месяцев. Потом он восставал, приходил в себя — и снова в бой, как ни в чём не бывало.       На него же самого стресс действовал как выстрел в упор: всё нормально, нормально, а потом в один момент — железо в ноль, кортизол под тысячу, волосы летят, бессонница присутствует, настроение напоминает один из тех графиков в кабинете Шана, что херачит вверх-вниз без остановки, — и вот он уже мало чем отличался от пубертатного подростка, которого жрёт заживо переходный возраст. В такие моменты лучше всего просто где-нибудь закрыться, практиковать стоицизм и как можно меньше думать о плохом, потому что антидепрессанты закончились ещё полтора года назад, а для новых нужен врач, а врач — это Джей и…       В общем.       Он шумно выдохнул, глядя на этот белый моток у себя в ладони.       — Ладно, — Найс наконец вздохнул, скатывая весь этот ужас в плотный шарик ещё сильнее, пока тот не превратился в тугой белый узел. — Не знаю… подумаю, что можно с этим сделать.       — Просто запишись к врачу.       — Не сейчас, — он мотнул головой, будто пытался стряхнуть липкое ощущение паники. — Если я сейчас поеду сдавать кровь, меня просто развернёт обратно от одного вида больницы.       Ли покачал головой, вскинул руки — будто признавал поражение в заранее проигранных спорах, — и, развернувшись, скрылся в коридоре, а затем и за дверью спальни, оставив его с этим наедине. В коридоре что-то скрипнуло, хлопнула дверь шкафа — и снова тишина.       Он скинул этот клок на низкий столик, как что-то чужое, что случайно оказалось в руке, уронил себя в кресло, подпер голову ладонью, упираясь локтем в колено, — и несколько секунд просто смотрел в одну точку. Комок белых волос лежал почти посередине, как маленькая, но очень конкретная катастрофа. Чуть дальше по столу — журнал, съехавший набок, так что его собственное лицо смотрело на него под лёгким углом.       Он потянул журнал ближе, отодвинул клок на пару сантиметров — так, чтобы он не попадал в поле зрения, но всё равно знал, что он там — и уставился на обложку: его лицо, растянувшееся на всю страницу, прикушенный палец, ужасно неоднозначный вид, больше подходящий для журнала категории «18+», а не для обывательских сплетен и новостей.       Белые волосы на столе и глянцевая картинка «идеального себя» смотрелись рядом особенно издевательски.       Ли притащил его ещё три дня назад:              — Я куплю рамку, — говорил он наигранно-влюблённо, поглаживая обложку. — Засуну этот ужас туда и повешу прямо над телевизором, чтобы помнить и видеть это перед собой каждый день.       Найс посмотрел на него без единой эмоции.       — Ты нормальный?       — Я теперь главный фанат этого издания — я априори не могу быть нормальным, — невозмутимо ответил Ли. — Кто это снимал? — он потряс журналом у него перед лицом. — Кто, Найс? Я хочу знать этого человека в лицо, я уступлю ему свой статус, все свои деньги, рейтинги, — говорил Ли, с каждым словом щёлкая свёрнутым глянцем по ладони, как указкой. — Заставить тебя стоять в таком виде даже я не могу, а тут какой-то паршивый фотограф. Обложки Плейбоя лучше выглядят, понимаешь?       — Ты такой старый, — он вдруг осознал это в полной мере, несчастно простонав и откинувшись на спинку дивана. — Почему у меня ощущение, что тебе лет сорок, а не тридцать? Это просто журнал.       Ли вместо ответа только изогнул бровь и расправил свёрнутый глянец, внимательно обведя обложку пальцем по кругу, будто очерчивал вокруг него ореол. Найс тактично отвёл взгляд, чувствуя, как к ушам приливает тепло.       Ну… может, Ли и прав. Может быть, такое и вправду должны продавать в чёрном пакете с наклейкой и спрашивать возраст перед продажей. Ничего ужасного там, на самом деле, и не было: лицо, голая спина с одним обнажённым плечом, белая ткань блузки, что чуть съехала, прикушенный палец, взгляд, который он сам бы описал как невинно-вызывающий, вся эта наигранная растрёпанность, чуть покрасневшие от косметики щёки… Чем сильнее он цеплялся взглядом, тем больше испытывал противоречий. С одной стороны, в нём просыпалось что-то похожее на гордость — ну да, он красивый, сексуальный, это факт, и мир это увидит. С другой — внутри поднималось вязкое смущение от осознания, что в таком виде его увидит огромное количество людей, а не один только Ли с Джей, Шаном и фотографом на пару. Эти руки, этот прикушенный палец, этот взгляд — всё, что он хотел бы оставлять дома, в четырёх стенах, под пальцами одного человека, теперь лежало на кассах супермаркетов рядом с жвачкой.       Вообще-то это было проблемой.       — Мне всё ещё нужно объяснять? — Ли выразительно постучал пальцем по обложке.       — Тираж — пятьсот тысяч, — он нервно улыбнулся, потирая переносицу. — Вряд ли я уже что-то сделаю…       — Да, — протянул Ли с преувеличенным воодушевлением. — Теперь моим любимым человеком буду любоваться я — и ещё четыреста девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять людей. Прямо чувствую себя особенным.       — Ли…       — Я не всерьёз, — спокойно сказал он, и действительно: в голосе не было ни укола ревности, ни обиды — только усталое раздражение тем, что такая «приличная» пародия на порно теперь стала общественным достоянием. — Но это правда теперь моё любимое издание, — добавил он уже мягче. — Ещё и эта поза… — он наигранно прислонил палец к губам, скопировав его выражение, сладко улыбнувшись поверх глянца. — Я хочу такую же фотку на телефон, Найс. В личный архив. Без логотипов.       — Я подумаю. Но знаешь, я не буду против, если ты пойдёшь и тоже снимешься где-то с голой грудью в образе Икса, — говорит он совсем беззаботно, хотя и лукавит. Сильно лукавит. — Это будет честно.       Картинка «Икс с голой грудью на обложке» на секунду встаёт слишком ярко — и его самого от этого почему-то передёргивает.       — Боюсь, это будет первый и последний раз, когда я так сделаю, — невозмутимо отвечает Ли. — Комиссии уже не будет смысла существовать после такого.       Он усмехнулся, скинул журнал на стол. Тот шлёпнулся по дереву, и лёгкий холодок прошёлся по обнажённым коленям, из-за чего Найс слабо поёжился и натянул футболку ниже — словно это могло что-то прикрыть.       — Да и мне тоже, учитывая, чем это всё для меня чревато на самом деле, — добавил Ли уже серьёзнее, глянув куда-то мимо.       — У нас здоровые отношения, — автоматом возразил Найс, не очень понимая, кому он это доказывает — ему или себе.       Ли фыркнул:       — «У нас здоровые отношения, мы не кидаемся друг в друга вещами», — процитировал он, поднимая бровь.       — Один раз. Один раз тарелка почти полетела, и ты теперь будешь это помнить до конца жизни.       — Естественно, — довольно сказал Ли. — Я вообще храню все твои истерики в отдельной папке в голове. С пометкой «ласково».       — У тебя хорошее настроение? Откуда столько болтовни и энтузиазма?       Ли раскинул руки по дивану, откинулся на спинку и обворожительно улыбнулся.       — Я в отпуске, — сообщил он с таким видом, словно это было благословение. — Теперь это твоя проблема.       Найс тяжело вздохнул, расплывшись по всему креслу. Этот идиотский клок просто приковал его к себе: белый, туго скатанный, будто компактная материальная форма его нервного срыва. Не то чтобы это была трагедия масштаба конца света, но всякий раз, когда взгляд цеплялся за него, внутри что-то неприятно дёргалось: нервы нужно беречь, избегать лишних переживаний, не мучить себя навязчивыми ритуалами и научиться наконец сдерживать все эти внутренние ужасы и страхи, а не бросаться в них с головой, будто такое отчаяние сделает хоть кому-то лучше.       Он снова провёл пальцами по волосам, настороженно, почти с опаской, как будто трогал что-то больное. С сомнением стянул ещё несколько, роняя их в общую кучу на столешнице. В следующий раз почти ничего не снялось — пара одиноких волосков, застрявших между пальцами, — но всё равно. Достаточно, чтобы по спине прошёлся неприятный холодок.       Он оглядел кресло — парочка налипла на тёмную спинку, цепляясь за ткань. Смотрит на диван — и там тоже обнаруживается несколько следов, которые он снимает с внезапно вспыхнувшей брезгливостью, словно это не часть его тела, а мусор, который нужно срочно спрятать, пока кто-нибудь не увидел. На полу мелькает белая ниточка — и он уже тянется, подбирает.       Мусорное ведро кажется слишком открытым, раковина — ещё хуже. Он то поднимает этот клок, то снова бросает его на стол, как улику, которую нельзя ни уничтожить, ни оставить на виду. Взгляд циклично ходит по кругу: волосы — обложка — собственные руки.       И уже не испытывает никакого запала, когда Ли возвращается: в очках, наполовину одетый, застёгивая пуговицы на рубашке на ходу, протирая влажные волосы полотенцем.       Вошёл, окинул сцену быстрым взглядом: он в кресле, журнал, клок на столике — и остановился ровно на пару секунд дольше, чем обычно.       — Ты его так и оставишь?       — Пусть смотрит, — проговорил он тихо, роняя голову на ладонь и тяжело вздыхая. — Это теперь его квартира.       — Не драматизируй. Волосы — не приговор.       — Для тебя — нет, — он криво усмехнулся. — Ты же не лезешь из каждого угла, оставляя за собой следы.       Ли ничего не ответил, только чуть сдвинул очки на переносице и посмотрел на него внимательнее.       Найс сам окинул его коротким взглядом — рубашка, очки, обычный Ли, никакого глянца и героизма — и тут же снова уткнулся в стол, в ладонь, в этот клок.       — Это будет долгая неделя, — проговорил он уже вполголоса, больше себе, чем ему.

      ***

      И был прав — уже на второй день с начала этого безумия вытянул со своей головы целую прядь.       Он стоял в спальне у зеркала, уцепившись пальцами за корни, и чувствовал, как подушечки скользят по коже. Лёгкое тянущее движение — и на ладони остаётся веер белых волос. Утрируя, конечно — на деле волосин десять, не меньше. Но когда ты смотришь на это сверху, в тусклом свету над зеркалом, это выглядит как половина головы.       Он ловит свой взгляд — глаза расширены, зрачки чуть больше, чем нужно. Чуть поднимает чёлку, разглядывая пробор. Наклоняется ближе, щурится. И ему начинает искренне мерещиться, что волосы поредели. Вроде бы всё так же, как вчера, но воображение уже дорисовывает просветы, залысины, схемы облысения.       Ли убеждал, что ничего не изменилось, закатывал глаза, тёр щеку и лениво комментировал всю надвигающуюся истерику со стороны, устроившись в кровати. Одеяло натянуто до груди, тёплый полумрак спальни, за шторой ещё даже толком не рассвело.       — Умоляю, оставь ты эту расчёску в покое, — сказал он сонно, хрипло, укутываясь плотнее и пряча нос в подушку. — Я уже начинаю переживать, что она получает внимания больше, чем я.       Найс, не отрывая взгляда от зеркала, провёл расчёской ещё раз — почти назло. Ещё пара волосков осталась между зубьев.       — Не смешно, Ли.       — Разве я смеюсь? — донеслось из-под одеяла. Голос был слишком ленивым для настоящей шутки.       — Ты не помогаешь, — продавил Найс с неуместной претензией, снова снимая с себя несколько волосин пальцами. — Я почти уверен, что у меня всё в порядке. Меня же не трясёт? Нет. Я в порядке. Так какого чёрта с меня всё лезет?       — Сдай анализы.       — Ты можешь оставить меня в покое со своими анализами? — он развернулся к кровати. — Тебе так не дают покоя мои гормоны?       — Я просто более чем уверен, что проблема именно в них, — Ли наконец приоткрыл один глаз, глядя на него поверх одеяла. — У тебя всё, что может вырабатываться, обычно либо зашкаливает, либо на нуле. Было бы странно, если бы волосы решили остаться в стороне.       — Мне двадцать пять, Ли, — устало бросает он, возвращаясь к зеркалу. — В моём возрасте это… Ещё не должно происходить.       — Это должно о чём-то говорить? Ты в курсе, что после двадцати пяти организм уже не молодеет — будь хоть ты трижды героем?       — Тогда я боюсь представить, что у тебя в медкарте.       Ли растянул губы в улыбке, не открывая глаз:       — Мы пока не на той стадии отношений, чтобы я делился показателями своего ферритина.       — О, правда? — протянул Найс с раздражённой иронией, отступая от зеркала. Расчёска полетела в сторону кровати — не с размаху, больше как бросок по инерции. Та шлёпнулась о бок — без особой силы, едва слышно, скорее просто упала, чем оставила хоть какой-то след. Ли, разумеется, тут же загрёб её к себе под одеяло и бросил в его сторону весёлый взгляд из-под ресниц. — Тогда и ты оставь мой кортизол в покое.       Ли вдруг поднял руку с указательным пальцем, напрягаясь, будто прислушиваясь к чему-то в воздухе.       — Слышал? — серьёзно спросил он.       Найс тяжело выдохнул.       — Что?       — …уровень кортизола только что пробил потолок. Где-то там сверху сейчас очень больно.       На секунду он почти усмехнулся — почувствовал, как всё напряжение на мгновение сошло на нет; уголок губ дёрнулся сам по себе, почти предательски, и ему стоило огромного труда удержать себя в раздражении, когда Ли разразился довольным хихиканьем, повернувшись к нему спиной и скинув расчёску на другую половину постели. Та мягко шлёпнулась о простыню и осталась там, бессовестно поблёскивая пластиком.       Потом ощутил, как на смену едва вспыхнувшему веселью тут же пришла тупая, зудящая злоба — как будто кто-то повернул ручку обратно на максимум. Он успел поймать себя на этом достаточно вовремя, чтобы не наговорить обидной чуши в ту же секунду: сжал челюсти, втянул воздух, прожевал очередную колкость, которая так и просилась наружу.       Вздохнул, выдохнул и снова повернулся к зеркалу. Снял с головы ещё несколько волос, почти машинально — короткое движение ладони, — и раздражённо скомкал всё это безобразие в пальцах, ощущая сухой скрип подушечек.       Нужно держать себя в руках — напомнил он себе, проводя ладонью по лицу, с силой протирая глаза и снова вздыхая. Нельзя взрываться, нельзя вести себя как больной невротик. Нужно быть проще: подумаешь, просто волосы. Да, с него сыплет, да, за последние пару дней он то и дело замечает, как оставляет за собой следы тут и там: на подушке, на чёрной футболке, на спинке дивана. Но ведь это не такая уж катастрофа, чтобы так психовать? Не катастрофа же?..       Горло, правда, сжимало так, будто он стоял на краю пропасти, но это уже детали.       — Я иногда просто ненавижу, когда ты в хорошем настроении, — проговорил он в конце концов, не отрывая взгляда от своего отражения, достаточно мягко, чтобы это не прозвучало как прямой укор.       Из-под одеяла Ли в ответ только что-то лениво пробормотал — что-то невнятное или «спасибо, взаимно», разобрать было невозможно. Одеяло чуть зашуршало: он перевернулся на бок, устраиваясь удобнее.       — Почему я страдаю, а ты — веселишься?       — Поиск подтекста — первый признак того, что уже завтра тебя начнёт бросать из крайности в крайность.       — А можно как-нибудь обойтись без этих твоих умных заключений? — сквозь зубы выдал он, чувствуя, как брови сами тянутся к переносице.       Ли всё-таки оглянулся через плечо, приподнявшись на локте. Посмотрел на него со вскинутой бровью — внимательнее, чем до этого.       — Хорошо, — сказал он после короткой паузы. — Может, я ошибся. Может, это начнётся уже сегодня к вечеру.       Найс только закатил глаза, но где-то под рёбрами неприятно ёкнуло.       Дальше всё начало только накаляться.       Настроение поплыло окончательно — в какой-то момент он совсем перестал различать, где злится по-настоящему, а где просто срывается на ровном месте.       Сначала — на мелочах: ложка лежит не там, кружка стоит не так, кто-то слишком громко смеётся — и его будто обдают кипятком. Всё бесит, всё раздражает, хочется бросаться вещами, орать. Он ловит себя на том, что швыряет сценарий рекламы на стол только потому, что листы легли неровно. Потом — на том, что уже три минуты орёт на бедную девочку-ассистента только потому, что та перепутала фразы в тексте и принесла ему дерьмовый кофе. Голос срывается, пальцы дрожат, и в какой-то момент он с ужасом понимает, что не может объяснить, зачем вообще так разозлился. Девочка шмыгает носом, кивает, вылетает с площадки, а он так и остается стоять, под десятком удивленных взглядом, чувствуя тупую усталость и стыд.       Позже — дважды за один час он срывается на Джей абсолютно без повода — из-за тона, из-за не того слова, из-за того, что она вообще с ним заговорила, — и в итоге она отказывается с ним говорить целые сутки, передавая всё через своих амбалов.       — Я не собираюсь обсуждать это, пока ты ведёшь себя как истеричный подросток!       — И как мне себя вести, если всё, что я делаю, ты тут же критикуешь?!       — Я критикую твои действия, а не тебя! — Джей, заведенная, едва не клацнула перед ним зубами. — И если ты не можешь держать себя в руках, я просто доложу об этом твоему начальству!       — А, даже так? Ну, удачи тебе. Слей нас обоих в эту дыру: «Господин Шан» будет без ума от радости!       — Ты ведёшь себя непрофессионально, парень. Ты сам понимаешь, насколько ты всё испортил своими выходками?       — Я?! Я только и делаю лишь то, что ты мне говоришь!       — Ты делаешь недостаточно!       — А ты перегибаешь.       — Перегибаю? Я делаю то, что должна! А ты ведёшь себя как ребёнок, и каждый раз приходится тратить кучу времени на то, чтобы объяснять элементарное! И знаешь что?! — она резко отстранилась, вдохнула-выдохнула, поправляя на себе очки. — Я больше не собираюсь с тобой разговаривать.       — И после этого я «непрофессионален»?!       Потом всё окончательно съезжает в яму. Джей исчезает из поля зрения: больше никаких прямых комментариев, только сухие сообщения через её свиту, будто он заразный. Телефон подрагивает в руке столе каждые пять минут — почта, рабочие чаты, какие-то уведомления, — и каждый раз у него внутри всё сжимается.       В конце концов потом появляется другой звонок: короткий внутренний номер, чужой голос, слишком вежливая формулировка «господин Де Шан просил вас зайти». У него холодеют ладони, сердце сбивается с ритма, в висках начинает стучать так громко, что он едва различает слова. Пока он идёт по коридору, кажется, что пол слегка уезжает из-под ног — вот ещё немного, и его просто развернёт обратно в лифт.       Потом он едва не схватывает паническую атаку, когда их общая выходка с Джей выливается в разговор в тёмном кабинете. Он едва может дышать, смотрит на всё как сквозь пелену, пока Шан напитывает их своим тяжёлым взглядом:       — Почему я узнаю о публикации только после того, как она уже вышла? — голос стальной, ровный, с лёгкой холодной остротой. Уже хорошо знакомый журнал лёг между ними на тёмную столешницу с мягким шлепком, от которого у Найса неприятно дёрнулось внутри.       Джей, стоящая поодаль у стены, заметно напряглась, сдвинув папку к груди.       — Господин Шан…       — Это твоя работа? — он посмотрел на неё, не торопясь. — Мне казалось, что наше агентство придерживается профессиональной позиции, а не гоняется за «горячими заголовками».       Лампа отсекала половину его лица тенью, от чего взгляд казался ещё тяжелее.       — Я уверена, это недоразумение…       — А ты? — его глаза холодно скользнули по Найсу.       В горле тут же встал ком. Ему понадобилась вся выстраданная сила воли, чтобы просто удержать себя на ногах. Пальцы вцепились в край стула за спиной; казалось, если отпустить — ноги не выдержат. Воздуха стало мало, грудь будто стянуло ремнём. Это непередаваемое чувство, когда человек пугает тебя настолько, что хочется лишь замереть, задержать дыхание и забиться куда-нибудь в угол.       Он, наверное, впервые за долгое время реально почувствовал, как у него подкашиваются ноги.       — Я…       — У меня есть ощущение, — продолжал Шан, чуть наклонив голову. — Что ты иногда будто не до конца осознаёшь, кто за тобой наблюдает.       Господи, ну начинается.       Шум в ушах на секунду заглушил слова. Он поймал себя на том, что ладони вспотели так, что кожа прилипает к дереву; вены на тыльной стороне рук проступили резче. Джей нервно стучала пальцами по локтю, будто отбивая такт его учащённому сердцу.       — Я ожидаю, что в следующий раз подобных сюрпризов не будет, — холодно, жутко. Такое напряжение которое ощущалось хуже, чем крик. — Понимаешь, о чём я?       — Да…       — Мне нужно видеть результат, а ты часто путаешь скорость и качество с компетентностью. Это опасно, когда на твоих руках ответственность за всю компанию.       Он смотрел на обложку, расплывающуюся перед глазами, и думал только об одном: не упасть, не упасть, дыши, господи, дыши.       — Мы можем изъять журнал из тиража и заменить обложку, — осторожно предложила Джей. — И пересмотреть план продвижения, чтобы минимизировать ущерб.       Шан даже не поднял на неё глаз.       — И что это даст? Вы оба понимаете, что этот выпуск уже в магазинах?       Мало сказать, что после того как они вышли, его буквально повело по стене и ему понадобилась целая минута, чтобы просто отдышаться, пока Джей, вся нервная, трепала его за плечо.       Дома он цепляется за порядок, как за спасательный круг. Таскает по комнате кружки, складывает журналы в идеально ровные стопки, поправляет подушки до миллиметра. Всё равно кажется, что вокруг хаос. Потом трижды за вечер закатывает Ли полноценную истерику на тему того, что в квартире опять долбаный бардак и вещи не на своих местах — сначала из-за того, что книга лежит неровно, потом из-за рубашки на спинке стула, а в третий раз — потому что Ли поставил кружку на стол не параллельно краю. Ли в этот момент только смотрит на него с видом полного недоумения, окидывая и без того вылизанную до блеска комнату взглядом.       Затем он едва не заносит номер Шана в чёрный список, когда тот, как ни в чём не бывало, говорит тащиться в другой конец города, чтобы разобраться с проблемой, в которую ему, по-хорошему, вообще не нужно лезть — напротив, держаться как можно дальше. На экране мигает имя, палец зависает над кнопкой «заблокировать», сердце противно стучит: не заблокируй — будет плохо, заблокируй — будет ещё хуже. В итоге он просто швыряет телефон на диван, а потом полвечера ходит вокруг него кругами, как вокруг мины.       Потом настроение снова делает кульбит: и вот уже хочется сжать голову руками и забиться куда-нибудь в угол, когда на смену зудящей злобе приходит вязкая апатия и желание не разговаривать ни с кем. Он садится в кресло, обнимает колени и какое-то время тупо смотрит в одну точку, пока мысли не превращаются в белый шум.       А добивает его то, что Ли действительно купил рамку. Всунул туда этот идиотский журнал и поставил на полку — вместо того, чтобы повесить над телевизором. Найс замечает её не сразу: сначала цепляется взглядом за «чужое» лицо на обложке, потом до него доходит… Он тогда прикрыл глаза, выдохнул, медленно перевёл взгляд на Ли.       Тот сидел на диване с видом абсолютного удовлетворения, раскинув руки и наблюдая за его реакцией со вскинутой бровью, явно готовый к любому исходу — от убийства до лекции о вкусе. И в тот момент настроение Найса пробило потолок дважды, потом ударилось об пол, взорвалось злобой, перетекло обратно в апатию, а затем — в совершенно неуместную нежность, когда Ли, уже откровенно в ужасе, молча наблюдал за всем этим цирком, посасывая какую-то газировку.       — Серьёзно — мне уже страшно. У тебя настроение сменилось раз пять за последние десять минут.       — Не преувеличивай. Максимум три.       — Четыре, — спокойно поправил Ли. — Пять минут назад ты рассказывал, как счастлив, что я дома. Потом хотел уволиться, потом — убить Шана, а сейчас смотришь так, будто убьёшь меня.       И это был третий день такой жизни.       — Заткнись, Ли!       — Вот, уже лучше. Полминуты назад ты говорил, как сильно меня любишь, Найс.       — А сейчас ты меня бесишь! — он резко сел, чувствуя, как в груди снова что-то подскакивает. — И если ты ещё раз это озвучишь, я правда запущу в тебя чем-нибудь!       — Не надо, — Ли чуть поднял руки, как бы сдаваясь. — Мы же, вроде как, агитируем за здоровые отношения?       — Заткнись, — повторил он уже тише, проводя ладонью по лицу.       И он понимает. Постоянно ловит себя на том же, но знание не помогает. В один момент ему кажется, что всё хорошо, что — да, «немного» качает, но не так уж и плохо, а в следующий — уже всерьёз мечтает разбежаться и удариться головой о стену, потому что чувствует, как накатившая агрессия мгновенно сменяется апатией и плаксивым разочарованием в духе «меня никто не понимает». В какой-то момент стало страшно не за волосы, не за нервы, а за то, что, кажется, он опять становится собой двухлетней давности.       Анализы он в конце концов сдал.       Не без трагедии и не без визгов Джей о том, почему она узнаёт об этом только сейчас — когда сама, в какой-то момент, собирает с его плеча вполне нормальный моток волос. Он пытается отмахнуться, мол, «это просто стресс», но пальцы у неё уже белеют на телефоне: она одновременно кому-то пишет, звонит и орёт, впихивая его за локоть в машину. В салоне пахнет её духами и холодным воздухом из кондиционера; его слегка качает, и в какой-то момент он ловит себя на том, что просто сидит, уставившись в окно, и неспешно расковыривает корочку на костяшке пальца — просто чтобы хоть какая-то боль была понятна.       Немного крови, немного времени, немного раздражения — и недавняя шутка Ли перестала быть шуткой окончательно. Его тыкают иглой, гоняют по коридорам, усаживают на неудобный стул под лампой, и он успевает зацепиться взглядом за лоток с пробирками, где его кровь уже стоит аккуратным рядом. Потом — листы, цифры, графики. Его кортизол уверенно держался на уровне тысячи двухсот, пролактин зашкаливал, инсулин — выше нормы в два раза, сахар снижен, тестостерон понижен, и бла-бла-бла. Отсюда и проблемы с волосами, и скачки настроения туда-сюда…       Как лаконично пояснил медик, отложив ручку и глянув поверх очков:       — С такими анализами вы не человек, вы ходячий стресс-гормон. Причём не только для себя.       Он ещё и ухмыльнулся, как будто сейчас выдал особенно удачную шутку. Найс машинально усмехнулся в ответ — слишком резко, почти истерически, — и почувствовал, как где-то под ребром неприятно дёрнуло.       Мало сказать, что после дня, проведённого в больнице, ему хотелось просто лечь и аккуратненько сдохнуть. Мало сказать, что он с нервной дрожью слушал весь этот набор рекомендаций, пока у него дёргался глаз: спать не меньше семи часов, больше белка, дыхательные практики, попробуйте контрастный душ или массаж, потому что, судя по тому, как вы зажаты, вы в одном шаге от того, чтобы закатить в этом кабинете скандал.       Голос врача превращался в ровный гул, как кондиционер где-то под потолком; он ловил отдельные слова — «сон», «питание», «отдых» — и уже заранее знал, что всё это звучит как издёвка при графике, в котором нет даже нормального обеда.       Он слушал всё это, слушал… Закипал ещё сильнее, уже попросту дёргая из прядей новые волосы и наматывая всю эту чушь на кулак, ощущая липкость пота в ладонях. В какой-то момент ему стало стыдно за то, как сильно он вообще хочет разораться — прямо здесь, на этого врача, на Джей, на свои цифры в графе «норма». Потом снова поцапался с Джей, когда она сунулась в результаты анализов и начала читать вслух, поднимая брови всё выше — и он практически зубами выдрал у неё из графика пару дней банального отдыха. Тех самых, когда ему не придётся, сломя голову, бежать на очередную рекламу или торговлю рожей.       Она открыла рот, чтобы возразить, — он только глянул, и Джей тяжело выдохнула, отступая, будто признавая поражение в битве.       Ли смотрел на него из прихожей с тем самым заискивающе-предвкушающим видом, скрестив руки на груди и перегородив проход:       — Я не слышу: «Ты был прав, Ли. Ты, как обычно, был прав».       В носу всё ещё стоял больничный запах антисептика, рука онемела после миллиона проколов, и последним, что он хотел видеть, было это довольное лицо.       — Иди к чёрту, — выплюнул он прямо с порога, бросая мобильный на стол так, что тот опасно подпрыгнул. — Ты был прав, но иди, пожалуйста, к чёрту.       — Потому что я кто? — Ли чуть наклонил голову. — Правильно. Я тот, кто знает весь твой гормональный фон в деталях.       — Но ты никогда не знаешь, что в тебя полетит, прежде чем снова скажешь хотя бы слово на эту тему.       — Это будет телефон, — миролюбиво констатировал Ли и тут же шутливо дёрнулся в сторону, когда Найс хватанул мобильный обратно и с силой замахнулся. — О чём я говорил?       — Уйди с моих глаз, — он почувствовал, как в плечах поднимается знакомая волна усталой злости. — Пока я не вспомнил, кого из нас обкололи успокоительным.       — Я мог бы написать по тебе дипломную работу, понимаешь? Я знаю твой гормональный фон наизусть, Найс. Пролактин, кортизол, инсулин… Пролактин, кстати, наверное, зашкаливает?       — Ты психопат, — огрызнулся он с особым чувством, стаскивая обувь ногой. Ли, несмотря на то, что за окном уже три часа дня, по-прежнему был в своей излюбленной пижаме. Растрёпанный, домашний, наверняка тёплый после этой промозглой улицы, и Найсу, по правде, не особо-то и хочется это выяснять. Хочется смыть с себя всю налипшую грязь, эту проклятую больничную атмосферу, залезть с ним под одеяло и отогреться после нескольких часов в прохладной клинике, где его кровь превратили в аккуратный список цифр и названий гормонов. — Я даже не знаю, мне должно быть приятно, что ты настолько во мне разбираешься, или меня должно это напугать?       — Что-то между. Тебе идёт лёгкий ужас. Так и что там по пролактину?       — Оставь меня в покое, — он закатил глаза и прошёл мимо, слабо задевая его плечом. — Мне сказали не нервничать и избегать лишних стрессовых ситуаций. Угадай, в каком списке вещей ты сейчас находишься? Ты в своём отпуске как эмоциональный садист какой-то, я уже не знаю, куда от тебя спрятаться.       — Не нервничай, — мягко передразнил Ли. — «Избегай стрессовых ситуаций».       Внутри тут же срабатывает какой-то рефлекс — вырваться, когда Ли обнимает его со спины. Он даже секунду всерьёз обдумывает, не оттолкнуть ли, накрывает его ладонь, чтобы отстраниться… Плечи автоматически напрягаются — но на этом силы заканчиваются. Все эти коридоры, лампы, врач с бумажкой «вы ходячий стресс-гормон» накатывают разом, и он чувствует себя настолько уставшим, настолько вымотанным всем этим беспорядком в голове, что, в кои-то веки, вместо раздражения в ответ на ласку испытывает почти отчаянное желание, чтобы Ли просто заткнул ему рот и загасил все эти вспышки своим спокойным напором.       Он чувствовал себя ужасно. Ненормально, дико — взрываясь на всё, по каждому поводу и без, не чувствуя под собой никакой опоры. Будто пол под ногами заменили на батут: шаг — и тебя уже швыряет в потолок, следующий — и ты проваливаешься куда-то в темноту. Обычно его так не колбасит. Бывает, что настроение падает в самый низ, и ему не хочется вообще ничего делать — только молчать, избегать людей, сидеть в углу и делать вид, что его не существует, лишь бы никто лишний раз не трогал. Реже — когда его выворачивало на беспричинную агрессию и сильные эмоции, но даже тогда он ещё удерживал границу: понимал, где злится по делу, а где просто «накрывает».       В основном он всегда держался где-то посередине, как и все «нормальные» люди: устал, раздражён, но функционален. Можно работать, шутить, спорить, не швыряясь при этом первой попавшейся под руку вещью. Но за последние несколько дней он уже дважды чувствовал, что реально сходит с ума, теряя себя в собственных чувствах. В один момент — почти эйфория, лёгкость, ему кажется, что он всё выдержит; через десять минут — желание разреветься, выть в стену и выцарапать из себя всё это руками.       Ли во всём этом уравнении был кем-то вроде противовеса. Его вообще редко задевали истерики, визги, ссоры и скандалы: они могли поругаться, наговорить друг другу глупостей, в чём-то обвинить, но Ли… Ли был тем самым человеком, который выслушает твою истерику, покивает, посидит с важным видом, дожидаясь, пока ты выдохнешься, а потом вывалит на тебя всё это своё «прожжённое» понимание жизни — и предложит просто пойти спать. Не разбирать, кто прав, кто виноват, не мусолить каждое слово, а лечь и поговорить обо всём утром, когда в голове немного уляжется шум.       Было ли это чем-то здоровым — он не знал. По правде, вообще не имел понятия, как к этому относиться даже спустя три года отношений. После всего он всегда чувствовал себя неуклюжим и капризным ребёнком, который устроил перед взрослым истерику: разнылся, швырялся вещами, а потом его ласково гладят по голове, будто это не он минуту назад проклинал всё на свете и орал так, что стены дрожали. Становилось стыдно, неловко, хотелось провалиться, но при этом — чертовски спокойно от того, что его всё равно не выгнали за дверь.       В конце концов, вспомнив, что Джей дала ему отгул до следующего понедельника, он просто пошёл в душ. Стянул с себя одежду, смыл налипший на кожу больничный запах, пот, холодный воздух коридоров — и с усталостью смотрел, как очередная пара белых волос медленно змеилась ко стоку. Вода шла прозрачной, а ему всё равно казалось, что сливается что-то важное и невосполнимое.       Четверг он помнит смутно. Большую часть дня они с Ли проспали: то просыпались, чтобы обнаружить, что солнце уже стоит в зените и в комнате душно, то снова проваливались обратно — и Найс был рад хотя бы тому, что во сне не успевал придумывать новые поводы для ссоры. Во сне не было ни анализов, ни графиков, ни слов «ходячий стресс-гормон» — только чёрная тишина и тяжесть чужого плеча рядом.       А потом сообщение, которое вывалилось на него ближе к вечеру:       «Я не собираюсь тебя выжимать, но мне нужен человек, который держит планку. Так что отдыхай. Однако в понедельник мне нужны от тебя все твои ресурсы».       Экран мигнул, пальцы сами сжались в кулак. На секунду захотелось швырнуть телефон в стену — и тут же накрыла усталость, такая густая, что он только опустился обратно на подушку, уставившись в потолок.       И его порыв бросить мобильный в стену оправдан: в этой фразе было что-то, что невозможно прочитать с первого взгляда. Подтекст, незаметный человеку, который не знает Де Шана, но прекрасно различимый тому, кто умеет подставить под слова его голос. После этого он уже не может уснуть: подрывается, шатается по квартире из угла в угол, чувствуя, как внутри всё неприятно зудит. Потом Ли тащит его на ужин. Потом — он почти ничего не помнит, когда понимает, что тревога вытеснила из головы любые другие мысли, полностью накрыв его собой.       Он снова дёргает волосы, даже не замечая, как часто это делает, чувствует, как немеет лицо, когда вдыхает поглубже прохладный воздух. Воздух сырой, пахнет выхлопом и чем-то пережаренным с ближайшей забегаловки; в ушах гудит так, будто весь город разом решил говорить на повышенных тонах. Ли, взволнованный, крутится вокруг него как на низком старте, будто готовый сорваться в любой момент — то заглядывает в лицо, то проверяет, не дрожат ли руки.       — Я в порядке.       Голос звучит чужим и хриплым, и они оба это слышат.       — Ты выглядишь ужасно, — спокойно констатирует Ли. — Я почти влюбился в этот новый оттенок зелёного под глазами.       — Я просто… Боже, — он выдыхает, воздух застревает где-то в груди. Сердце сбивается, бьётся в горле, в висках пульсирует, и его тянет осесть прямо на тротуар. Обхватить голову руками, выдавить из себя эти мысли-мысли-мысли, что мечутся от слова к слову, как бешеные мухи, а потом — тихо завыть. — Давай просто уйдём, ладно?       Ли на секунду замирает, словно оценивая обстановку: люди идут мимо, кто-то оборачивается, кто-то — нет. Он сжимает губы, потом кивает:       — Хорошо. Пойдем, — уже чуть тише, мягче. — Иди сюда.       Он хватается за его руку как за что-то спасительное, почти вцепляется, ощущая тёплые пальцы, которые отвечают тем же. Сжимает сильнее, чем нужно, и чувствует, как всё внутри готово разорваться от панического ужаса. Тянет капюшон ниже, чтобы спрятать лицо, липнет плечом к плечу и в моменте не хочется вообще ничего, кроме как наплевать на всё это, забить и прильнуть к Ли ближе, чтобы перестать видеть людей, окна, витрины, чужие взгляды.       Он так и делает. На втором шаге срывается — просто липнет руками к его спине, забираясь под тёмное пальто, будто под одеяло. Пальцы цепляются за ткань, ногти чуть царапают через рубашку. Он впитывает в себя весь этот шепот, мягкую интонацию, которую Ли выливает на него своим спокойным потоком, склонившись к самому уху:       — Успокойся. Просто дыши, ладно? Я же с тобой. Никто тебя не трогает.       Он чувствует щекой шероховатость шарфа, шею Ли — тёплую, живую. Лбом упирается куда-то под линию челюсти, и кожа горит так, будто его прибили к батарее.       — Ты же понимаешь, что не отдыхаешь, пока думаешь обо всём этом? — звучит совсем ласково, мягко. Ли вообще не свойственны такие интонации, но в моменте он просто не успевает об этом подумать, тычась огненным лбом в его шею и сжимая пальцами полы пальто, как спасательный круг. — Нельзя так, ты же знаешь.       — У меня в голове как будто вечный двигатель из мыслей… — выдавливает он, голос срывается на конце. — Они не останавливаются. Совсем. Я будто схожу с ума…       Ли чуть крепче обнимает, одной рукой придерживает его за затылок, другой — за спину, слабо покачиваясь с ним.       Пятница проходит… никак. Он спит до двух, потом вскакивает — словно от взрыва, с сердцем где-то в горле — и какое-то время просто сидит на кровати, тупо уставившись в стену. Потом волей тащит себя на кухню.       Завтрак уже остывает. Тарелка с аккуратно сложенным омлетом и тостами выглядит почти издевательски: ровные куски, зелень по краю, всё как на картинке. Он берёт вилку, вертит её в пальцах, краем сознания высчитывая калории: масло, хлеб, сыр… Привычный механизм контроля рушится, когда он понимает, что здесь не меньше тысячи, и почти отчаянно тянет пальцы ко рту, мечтая о пустом желудке и лёгкости, а не об этом тяжёлом, жирном куске, который прямо требует: «съешь меня». В этот момент Ли бросает на него предупреждающий взгляд из-за кружки.       Раздражение вспыхивает мгновенно, как от чиркнувшей спички.       — Хватит на меня пялиться.       Ли моргнул.       — Я просто ем.       — Это раздражает.       — Тебя раздражает то, что я ем?       — Меня всё раздражает! — он резко встал, едва не ударив руками по столу. — Всё! Сижу, как какой-то экспонат — ты можешь просто не смотреть на меня?       Ли чуть откинулся на спинку стула.       — Я просто проверяю, откатились ли мы на два года назад.       — Да какая тебе разница! — Найс слышит свой голос — слишком громкий, слишком сорванный — и от этого злится ещё сильнее. — Я тебе не ребёнок, не надо контролировать каждый мой вдох!       — Я не контролирую. Я переживаю.       — Не переживай, — огрызнулся он. — Меня и так достаточно.       Он сам чувствует, что готов разрыдаться прямо здесь, над этим идиотским омлетом, потому что мысли в голове мгновенно начинают метаться: от злости к грусти, от раздражения к желанию завыть, от отвращения к глубокой, липкой обиде, будто это Ли во всём виноват. Как будто именно он собственными руками нащёлкал ему пиздеца в анализах, просто чтобы посмотреть, чем всё обернётся.       Конечно, это не так. Конечно, он видит, что Ли переживает — как лишний раз старается быть мягче, как сдерживает себя от ответного раздражения, как иногда просто поднимается посреди завязавшейся срачки и уходит в другую комнату, чтобы, наверняка, не сказать чего-нибудь обидного. Но в моменте это знание ничего не даёт — только ещё больше бесит.       — Найс…       Он дёргается, будто от пощёчины.       — Просто оставь меня в покое! В покое, ладно?! — слова срываются на почти крик. — Не трогай меня, не смотри на меня, не говори со мной вообще!       Он сам слышит, как истерично это звучит. В этот момент ему уже кажется, что он начинает терять любой контакт с реальностью: лицо снова онемело, будто кожу обдало холодным воздухом, пальцы дрожали так, что вилку приходится положить, чтобы она не звенела о тарелку. Ему стоило огромных усилий не бросить в Ли эту чертову тарелку, не смести со стола всё разом. Его раздражало это спокойствие — раздражало до зубного скрежета. Раздражало то, что Ли строит из себя всепрощающего, как будто всё это ни капли не задевает — но задевает ведь! Задевает, просто он, как всегда, держится.       — Знаешь… Ладно, — Ли медленно поднял руки, словно признавая поражение. — Просто если ты решишь, что идти блевать в туалет после всего — это нормально, дай мне хотя бы знать об этом заранее.       — Пошёл ты!       И это спокойствие раздражает ещё сильнее.       Но и ругаться тоже не хочется, но и молчать нет сил, и… Он едва не взвыл, когда весь этот бессмысленный поток в его голове снова начинает раскручиваться до уровня абсурда: «зачем ты орёшь? Почему он смотрит? Почему ты не можешь просто съесть этот грёбаный кусок? Почему тебя так трясёт?» — и от вопросов только хуже.       Он чувствует стыд, чувствует ярость, чувствует собственную истерику, которая вызывает жгучее смущение до самых костей, но просто не может взять себя в руки. Каждая мысль утыкается в тупик: «ты перегибаешь» — знаю; «остановись» — не могу; любая попытка зацепиться за здравый смысл оборачивается уже привычным желанием разрыдаться, попытка разрыдаться — выливается в гордую мысль «лучше сдохну», чем опять устроить слёзы при свидетелях.       — Просто… — тихо зовёт Ли, но это только подливает бензина.       — Просто заткнись! — срывается он, стул с грохотом отъезжает назад.       Так что он просто вылетает из-за стола под напряжённый взгляд Ли, почти цепляясь за ножку стула, идёт в спальню, хватает мобильный и, видя очередные сообщения — длинная простыня от Джей, пара сухих строк от Шана, ещё какие-то уведомления, — бросает телефон в стену.       Хлопок, глухой удар, жалкий скрип по полу. Экран на секунду вспыхивает и гаснет.       Остаток дня они почти не разговаривают. Шарахаются друг от друга по квартире, как по минному полю: он — в коридор, Ли — на кухню; Ли — в гостиную, он — в спальню. Найс усиленно пытается слиться с интерьером, ковыряясь в аптечке и просто умоляя всё высшее оставить ему хотя бы детскую дозу нейролептиков, которые наверняка закончились ещё несколько месяцев назад.       Обезбол, успокоительное для здоровых людей, что-то от тошноты, отхаркивающее, жаропонижающее, какие-то антибиотики — целая разноцветная россыпь блистеров. Он почти всерьёз задумывается, что будет, если смешать всё это в один цельный коктейль, проглатывая один за другим… Нарисовать себе идеальный белый шум, чтобы ни мыслей, ни чувств, ни работы, ни Ли, ни его «я же говорил» — ничего.       Пальцы зависают над упаковкой, он с силой щёлкает по пластику ногтем — таблетка даже не двигается.       Действительно, что же будет, Найс?       С таким же раздражением он пихает аптечку обратно в ящик. Дверца хлопает громче, чем нужно.       У него горит всё тело. Кожа как натянутая плёнка: слишком тесно, слишком жарко, будто его запихнули внутрь собственного организма и забыли выпустить. Никак не может надышаться, успокоиться, не может даже усидеть ровно без желания подорваться от любого шороха со стороны. Всё зудит от тревоги и мыслей, грудь печёт от накопленной злобы и бессмысленной обиды — на работу, на Джей, на свои анализы, на себя самого, — от ещё большей, когда Ли молча подходит и накрывает его плечо ладонью, мягко прижимая к себе.       — Не трогай… — автоматом вырывается у него, голос срывается на хрип.       Снова хочется вырваться, заехать ребром ладони ему под нос, швырнуть чем-нибудь тяжёлым, чтобы хоть как-то сбросить этот перегруз, но не может, когда его голос — мягкий аккуратный голос, что ложится на его нервы успокаивающим слоем:       — Посмотри на меня…       Плечи всё равно вздрагивают, подбородок дрожит. Сам может выдать только несчастное:       — Прости… — выдавливает он, даже не глядя. — Прости.       Затем ещё одно. Второе, третье — каждое тише предыдущего, уже почти беззвучно, чувствуя, как в какой-то момент просто начинает рыдать в его плечо от усталости. От этого чёртового дня, от своих скачков, от чувства, что он опять разваливается на глазах у того единственного человека, перед которым больше всего не хотел выглядеть таким… разнесённым. Ли только крепче прижимает его, ни к чему не принуждая, и это, как назло, делает ещё больнее и чуть-чуть легче одновременно.       На следующий день ему казалось, что нервы обугливаются окончательно.       Он мирно сидел за столом, одной рукой листал новости в телефоне, другой машинально подносил кружку ко рту — и в следующую секунду едва не подпрыгнул на стуле.       В воздухе что-то хлопнуло, вспыхнуло — и прямо напротив, там, где ещё миг назад было пусто, материализовался белый силуэт. Логотип, очки, галстук, это идиотское сияние — всё сразу.       Горячий кофе пошёл не туда: он поперхнулся, дернулся, тут же закашлялся и зажал рот ладонью, потому что кипяток ударил прямо в нос.       — Ты совсем ненормальный?! — выдохнул он с придушенным сипом.       Ли — а точнее, Икс — стоял в шаге от стола и смотрел на него с лёгкой растерянностью, будто не понимал, что именно он сделал не так. Взгляд скользнул быстро, от его перекошенного лица до пятна кофе на столе и капель на футболке.       — Ты в порядке?..       — Нет! — рявкнул Найс, чувствуя, как всё внутри буквально горит от боли и кипятка. Нос пылал, горло жгло, он снова закашлялся, зажал пылающий переносицу пальцами, чувствуя, как дико и неприятно свербит где-то в затылке, будто туда загнали иглу. — Господи, ты такой кретин!       — Что случилось?       — Ты! — он с силой опустил кружку на стол, кофе плеснуло через край. — Что за идиотская привычка появляться из ниоткуда, когда я просто спокойно сижу и надеюсь, что мир перестанет выдавать такие приколы?!       Ли моргнул.       — Ты поперхнулся, что ли?       — О! Спасибо, что заметил!       Сердце стучало где-то в горле, сбивчиво и громко, как будто пыталось вырваться наружу. Адреналин подскочил так резко, что ладони вспотели за секунду; он чувствовал, как пальцы подрагивают, пока сжимает салфетку. Он уже сто раз говорил — не делать так. Умолял. Объяснял человеческим языком: что угодно — хоть на потолок, хоть на стену, хоть на балкон, но только не вылезать перед ним, как из цветастой червоточины с ослепительной вспышкой.       Ли искренне пытался придерживаться этого правила — первые пару раз. А потом старая привычка взяла верх, и подобные закидоны стали случаться снова.       И что самое тошное — в абсолютно неожиданный и неподходящий момент. Когда ещё секунду назад ты спокойно и тихо лежал в постели, надеясь, что хотя бы этот день пройдёт мирно; уже почти провалился в сон, а потом — внезапный разорванный звук, вспышка, белый силуэт у изголовья, и вот ты уже слетаешь с кровати от неожиданности, грохаясь на пол и с ненавистью бросая в сторону Ли первую попавшуюся вещь.       Он, конечно, считал, что это такой способ держать его «в тонусе» — садистский, жестокий, абсолютно обидный, — но потом просто понял: Ли не вкладывает в это никакого особого умысла напугать, кроме как побыстрее выбраться откуда-то, где ему надоело находиться. Это просто его удобный маршрут. И тут уже приходилось выбирать — либо привлекать лишнее внимание к своим нервам, устраивая сцену каждый раз, либо терпеть.       Найс со временем смирился: его нервы — меньшее зло.       Он наконец продышался, вытер тыльной стороной ладони выступившие из-за кашля слёзы, моргнул несколько раз, отгоняя резь в глазах. Виноватый вид Ли в этом образе действовал на него почти как успокоительное: тот чуть ссутулился, стащил очки на кончик носа и смотрел с тем самым скомканным выражением.       Правда, ненадолго.       Потому что в следующую секунду Ли, без всяких вопросов, как ни в чём не бывало потянулся к его кружке и сделал небольшой глоток.       Найс уставился на него исподлобья, всё ещё держась за нос.       — Я только что размотал трёхэтажное здание по стене, дай мне минутку.       — Я тебе это кофе сейчас в нос залью. Выплюнь, — он дёрнул кружку к себе. — В конце концов, мы же вроде придерживаемся того, что гипертония существует?       Ли скривился, поморщившись так искренне, словно его только что отравили.       — Кошмар, как ты это пьёшь? Это же растворённый уголь.       — А твои сахарные рецепторы не воспринимают отсутствие глюкозы? — он всплеснул руками, чувствуя, как раздражение снова набирает обороты. — Боже. Какого чёрта ты тут делаешь?       — Мне нужно объяснять, что я делаю в собственной квартире? — невинно уточнил Ли.       — В таком виде.       — В каком?       Найс не ведётся. Он откровенно негодует, простукивая пальцами по столу, пока Ли падает на стул напротив, вальяжно расплываясь, закидывая одну ногу на другую. Белый костюм, оранжевые очки, эмблема «X» на галстуке— всё это в их кухне смотрелось особенно раздражающе.       — Ты знаешь, я против Икса в квартире.       — Я ему передам, — с самым серьёзным видом пообещал Ли.       Найс не сдерживается и с силой пинает его под столом. Нога попадает точно в голень.       — Ауч, — поморщился Ли, но даже не отодвинулся. В ответ — только снисходительный смешок, ироничный взгляд и секунда заминки, пока он поправляет на своей роже оранжевые очки. — Насилие никогда не решало проблем…       — Очень хочется проверить, — процедил Найс.       Довольный до абсолюта, вся эта самоуверенность, нахальство, с которыми Ли цедит его кофе как ни в чём не бывало, слегка расслабляя галстук… Найсу ничего в жизни так не хотелось, как содрать эту эмблему «X» и оставить её жирный отпечаток на лице Ли. Или хотя бы поцарапать этим логотипом стол.       — Прекрати смотреть на меня с такой ненавистью, — лениво протянул Ли. — Я начинаю переживать, что что-то упустил.       — Я ненавижу твой отпуск.       — Ты больше всех потом расстраиваешься, что я опять по уши в работе. Когда я в офисе, ты жалуешься, что меня нет. Когда я дома, жалуешься, что меня слишком много. Сложная у тебя позиция.       — Но ты хотя бы ведёшь себя как нормальный человек, когда работаешь. А когда в отпуске — тебе вообще тормоза срывает, — он раздражённо ткнул в его сторону пальцем. — Ты реально начинаешь вести себя отвратительно, если хочешь знать.       — И в чём же я веду себя «отвратительно»? — с интересом уточнил Ли, чуть подавшись вперёд.       — Ты буквально превращаешься в самого противного человека на планете, — начал он ни к чему не обязывающее перечисление, загибая пальцы. — Без конца болтаешь, веселишься, лезешь ко мне, сходишь с ума, сводишь с ума меня, появляешься из воздуха, пьёшь мой кофе, треплешь мои нервы. Ты буквально высасываешь из меня все мои ресурсы.       Ли в ответ лишь усмехнулся, изогнув бровь так, будто ему было даже приятно.       — И это мне говорит человек с кортизолом под полторы тысячи? — мягко заметил он. — Просто для справки, Шенг, мне требуются все мои собственные ресурсы, чтобы не поругаться с тобой лишний раз. Так что мы, можно сказать, обмениваемся.       — Вау, ты вспомнил моё имя — как мило. Иди к чёрту.       — О чём я и говорю, — Ли довольно хмыкнул. — Хотя не буду врать, это напоминает, как всё было в начале, — он мечтательно закатил глаза под стёклами очков, откинувшись на спинку стула. — Сразу навевает ностальгию, воспоминания… Ты тоже на меня орал, я тоже не понимал, за что.       — Я не собираюсь ничего с тобой обсуждать, пока ты в таком виде.       — В теории, это убережёт нас от очередного скандала?       — Без понятия, — честно выдал он, поднимаясь из-за стола. Нос всё ещё болел, в затылке гудело, но уже не так сильно, чтобы он только об этом думал. В теле всё равно оставалось это мерзкое послевкусие адреналина, дрожь где-то под кожей. — Это мой предпоследний день перед тем, как Тримен смешают меня с дерьмом в очередной раз. Можно я хотя бы сегодня просто посижу спокойно, без всех потрясений и попыток вывести меня из себя? И не-не-нет, — он порывисто отстранился, когда Ли потянулся к нему рукой, чуть отодвигая стул назад. — Не смей меня вообще трогать в таком виде.       — У тебя в голове что-то переключается, когда я так выгляжу?       — У меня просто каждый раз ощущение, будто меня пытается облапать какой-то незнакомый придурок, — раздражённо пояснил он. — Сразу думаю — как я скажу об этом Ли? Как я буду объяснять Ли, что меня облапал ТОП-1 рейтинга?       Он специально выделил последнее, чуть скривив губы, словно слово «ТОП-1» было ругательством.       Ли на секунду завис, а потом медленно изогнул бровь ещё выше:       — Серьёзно?       — Я не шучу. Я реально ловлю себя на этом. У меня в голове буквально: «это не твой парень, это какой-то навязчивый клоун, убирай руки».       — У меня всё ещё моё лицо, Найс.       — Это не мешает, — отрезал он. — Просто к твоему сведению: однажды меня всё вымотало и перемкнуло настолько сильно, что, когда ты меня в таком виде поцеловал, — он вскинул на него взгляд, — я ещё два часа был уверен, что «изменил» и придумывал, как буду спасать нас от расставания.       Ли замер с кружкой у губ.       — Я в восторге, — сообщил он с подчёркнутым удовольствием. — Это, возможно, самая романтичная и самая оскорбительная вещь, которую ты мне когда-либо говорил. Скажи, «Ли» знает, что ты сейчас говоришь со мной?       — «Ли» знает, что я страдаю. И что его идиотское альтер-эго делает всё, чтобы добить меня окончательно.       Он всё равно чувствует себя странно, держась от Ли — Икса, господи, — на допустимом расстоянии: не дальше чем на два шага, но и не ближе, чем на один. Внутри всё по-прежнему дёргается от раздражения, но где-то под этим слоем зудит знакомое — опасное — ощущение: стоит сделать шаг ближе, и он перестанет видеть Икса, а будет видеть только Ли. И тогда никакие рейтинги уже не спасут.       Он несчастно вздохнул, когда рука Ли обвилась вокруг его поясницы, притягивая ближе. Тёплые пальцы легли как будто ненавязчиво. Уперся ладонями в широкие плечи под белой тканью, вытянулся, чувствуя себя откровенно неуютно в таком положении.       — Не начинай, — протянул он, но отодвигаться не стал.       В начале это было допустимо, возможно даже объяснимо: ты просто не можешь сложить в своей голове два эти образа — серую мышь в очках и офисном прикиде и вот эту катастрофу в белом. Шугаешься, шарахаешься, стоит Ли наклониться как-то уж слишком близко, и чувствуешь себя настоящим придурком, вспоминая, как однажды на такой же жест Найс отреагировал с неприкрытой агрессией, отскакивая от него на целый метр и чуть ли не шипя.       — Расслабься, я не кусаюсь…       — В таком виде — ещё как, — пробормотал он себе под нос.       Он снова вздыхает, стоя рядом, и цепляет с плеч Ли какие-то пылинки. Ли — Икс, боже, — лезет к нему своими руками как ни в чём не бывало. Обхватывает за поясницу, подтягивает ближе, и сидит, удобно устроившись, потягивая кофе из его кружки и о чём-то размышляя, глядя мимо — будто их сцены вообще не существует.       Проблема, по правде говоря, была не в образе как таковом. Его не смущал ни этот белый цвет, что бросается в глаза, ни манера, ни то нахальство, которое Ли перетягивал на себя как новую личность. Внешне всё это он уже видел сотни раз. Просто было в этом что-то чужое, что-то не то, во что он влюблялся изначально, как если бы его любимого человека куда-то вытиснули, перемололи и выплюнули в белый роскошный костюм — будто это должно вызывать внутри восторг.       А у него вызывало ком в горле.       Ли знал об этом. Знал — и всё равно каждый раз закатывал глаза, когда Найс встречал его в таком виде без особого интереса, усиленно стараясь держаться как можно дальше, на допустимом расстоянии. Ему нравятся его чёрные волосы, нравится горшок, нравятся тёмные очки и офисный костюм — Икс в этом плане пролетает по всем фронтам.       — Ты снова на меня смотришь, как на рекламный щит, — лениво заметил Ли, не отнимая руку. — Очень дорогой, между прочим.       — Я смотрю на тебя, как на травму, — честно сообщил Найс. — Причём по совместительству — профессиональную.       Он чувствует, как пальцы на его талии чуть сильнее сжимаются.       Поэтому ему сложно быть ласковым, сложно натянуть на себя манеру любящего человека, потому что Икс вызывает внутри что-то неоднозначное. Что-то чужое. Кровавое. Слишком публичное, слишком связанное с тем, чего он терпеть не может: камерами, криками, заголовками, кровью под фанатским визгом.       Но задуматься об этом всерьёз у него не получается. Ли сидит рядом, дышит, шуршит манжетой, тяжело опирается лопатками о спинку стула — это слишком живой, слишком знакомый вес, чтобы списать его на «образ».       Со вздохом он цепляет с его чёрной рубашки собственный волос — точно собственный, учитывая длину и цвет. Найс тянется руками выше, поднимает очки на его лоб — Ли щурится, смотрит на него с закравшимся любопытством. Без этой оранжевой вуали взгляд сразу становится другим — привычным, «его», с теплом в уголках глаз.       — Ты как? — без нахальства, показной самоуверенности. В этом звучит Ли. Настоящий.       Найс в ответ только пожимает плечами, будто это что-то объясняет:       — Не знаю. Устал. Голова как помойка.       — Могу подтвердить, — мягко кивает Ли. — Слышно по звуку.       — Иди к чёрту, — но тон уже не кусается. Скорее — привычный рефлекс.       Он прижимается к нему уже с куда большим удовольствием, когда Ли щёлкает пальцами, перетягивая на себя свой обычный вид. Белый исчезает, как будто его и не было; вместо него — чуть растрёпанный черный пиджак, чёлка, свалившаяся на лоб, и привычная тяжесть под глазами. Пахнет не глянцевой съёмкой, а домом — кофе, его кожей, их общей постелью.       Плечи сами опускаются. Он почти физически чувствует, как напряжение стекает куда-то вниз, оставляя после себя только тупую усталость.       — Так лучше, да? — шепчет Ли, обнимая уже двумя руками.       Странно, насколько сразу становится легче.              В субботу сил на раздражение больше нет.       Он чувствовал себя странно бодрым и вместе с тем выжатым до предела — таким, когда ничего не хочется делать, но и просто лежать тоже не получается. Рабочий чат он ставит на беззвучный, новый телефон пихает в тумбочку и задвигает её до упора, будто запирает внутрь всё то, что может его дополнительно довести. Пусть мир полежит там и помолчит.       Бардак вокруг — игнорирует. Книга на подлокотнике, зарядка, выбившаяся из розетки, та самая кружка, стоящая не под прямым углом к краю стола. Ли с искренней уверенностью в голосе говорит, что мир не рухнет, если эта чёртова кружка будет стоять чуть менее параллельно линии стола, чем всё остальное; он кивает, но через минуту всё равно ловит себя на том, что смотрит именно на неё. Только не двигает. Пока.       И всё же внутри понемногу что-то нарастало. Тянулось своим напряжением от головы до самого низа, как будто через него пропустили слабый разряд тока и забыли выключить. Плечи будто сжались в одну точку между лопатками, челюсть сжимается сама по себе; мысли снова прыгают от одного к другому, как мяч о стену: анализы — Джей — Шан — работа — волосы — Ли — «ресурсы» — «ты должен». Ни на чём невозможно зафиксироваться дольше пары секунд — в итоге он предпочёл заняться единственным, что ещё поддаётся контролю.       Пошёл на кухню и перемыл руками всю и без того чистую посуду, стирая кожу до красных пятен.       Вода — ледяная, мыльная, скользкая; тарелки свистят под губкой до скрипа, стекло посудины пискливо отвечает; пальцы уже ноют, а он всё равно продолжает, словно чем чище тарелка, тем меньше в голове останется мысли. Это было то паршивое чувство, когда ты вроде бы и не хочешь спать, но и сил стоять нет; когда любой поток информации превращается в один общий белый шум, а тишина — наоборот, раскручивает внутренний, собственный, из того вороха мыслей, что уже к вечеру начинают сводить тебя с ума.       Он перемыл всё, до чего мог дотянуться: тарелки, чашки, пару раз уже вылизанные бокалы, какие-то миски, которые вообще-то не трогали неделю. Стёр пальцы до красных пятен и ещё минут десять просто тупо смотрел, как напор воды разбивается о раковину сотней холодных брызг, оседая на металлических стенках и на тыльной стороне его рук.       Вода шумела ровно, монотонно, как чья-то речь, которую он уже не различает. Стоял и чувствовал, как всё накопленное за неделю напряжение готово вот-вот коллапсировать — в очередную истерику или в такую глухую апатию, что его просто прибьёт к полу, и он сможет только беспомощно смотреть на покрасневшие руки и мысленно проклинать всё вокруг. От этой мысли стало ещё хуже, но остановиться он не смог.       Потом перемыл всё во второй раз.       Затем — в третий.       А потом руки Ли обняли его со спины, и ему стало по-настоящему страшно, когда кружка выскользнула из дрожащих пальцев в густую пену. Керамика глухо стукнулась о дно раковины, всплеснула вода, на футболку брызнули капли, и первая мысль была не про разбитую посуду, а про то, что теперь придётся перемывать всё заново.       Конечно.       Он прерывисто выдыхает, когда губы Ли касаются его шеи. Воздуха не хватает сразу — как будто кто-то ладонью накрыл рот. Тёплые руки обвивают за талию; тело — горячее, сильное — прижимается со спины, и Найс чувствует, что готов разрыдаться прямо так, не отходя от раковины.       — Не могу смотреть, как ты себя изводишь, — шепчет он, и от этого бархатистого голоса у него подкашиваются колени. Найс только прикрывает глаза, чуть запрокидывая голову на его плечо. — Оставь ты эту посуду. Она и так скоро полопается от блеска.       — Просто не могу успокоиться, — вырывается слишком быстро. — Не могу… Всё внутри будто зудит. Я устал, но не могу остановиться.       Ли на секунду замирает, чуть сильнее сжимая его за талию.       — Я вижу, — тихо говорит он. — Просто постой спокойно. Никто не умрёт, если раковина постоит пустой пять минут.       — Я не могу, Ли, — собственный голос звучит слишком сбивчиво, на вдохе ломается. Слишком — чтобы это можно было списать на простую тревожность, «просто перенервничал». — Всё внутри будто сжато. Просто… если я остановлюсь, мне кажется, что… я рухну. И всё.       — И что будет, если рухнешь? — спокойно спрашивает Ли. — Конец света? Де Шан объявит траур? Мир впадёт в кому?       — Перестань… — он нервно усмехается, но выходит почти всхлип. — Будет… не знаю.       Будет, как тогда. Как два года назад. А он больше всего на свете боится вернуться обратно.       Он трёт грудь, пальцы сами находят место под рёбрами, и в самом деле ощущает это давящее изнутри чувство, готовое вот-вот взорваться. Не боль, не одышка — именно тупое распирание, как будто внутри надули шар и забыли отпустить.       — Мне кажется, если я остановлюсь, всё посыпется, — выдавливает он. — Работа, голова, я сам. И опять начнётся этот цирк с «ты не справляешься».       Он задумывается об этом всего на секунду, прежде чем вспыхнувшая тревожность бросает взгляд на тарелку, неровно выглядывающую из стопки. Край чуть сдвинут, не параллельно, не строго. Паника нарастает так быстро, что в глазах темнеет, — он с силой вдавливает её глубже, почти вжимает в остальные, чувствуя, как пальцы горят от губки и чистящего средства. Кожа стерта до красноты, щипает.       Порывисто вздыхает — воздух застревает в горле — и в один миг накатывает всё сразу: усталость, раздражение, злость, апатия и абсолютное бессилие. Такое, от которого хочется просто рухнуть на пол, забиться в угол у шкафа и чтобы все эти мысли исчезли хотя бы на секунду, хотя бы на вдох.       Он думает о Шане — о его звонках и неоднозначных СМС: «ты, конечно, на грани, но не забывай, ради чего всё это затевалось» — и чувствует, как дыхание спирает в груди, будто эту самую «границу» уже кто-то перешёл. Думает о Джей и той куче сообщений в рабочем чате, которые висят непрочитанными. Сколько его ждёт пиздеца, когда этот «отпуск» закончится?       И зачем вообще нужен отпуск, если он всё равно каждую секунду думает о проблемах — только накручивая себя всё сильнее? Какой смысл в отдыхе, если он не отдыхает? Ложится вовремя, гасит свет, но по четыре часа ворочается, пока мозг, измотанный, не натягивает на себя беспокойную дрему, в которой всё равно снился Шан, Джей, камеры, вспышки, кровь в пробирках.       Он чувствует, как сам себя сводит с ума. Не может расслабиться даже на секунду: то прислушивается к каплям воды, то считает тарелки, то проверяет, не осталось ли где-то ещё пятна, то снова возвращается мыслями к анализам. Пальцы сжимаются на кромке раковины так сильно, что белеют костяшки, и единственное, что хоть как-то удерживает его от того, чтобы не скатиться по стене на пол, — это тяжесть рук Ли на талии и тёплое дыхание в сгибе шеи.       Он чувствует себя натянутой резинкой — готовой либо лопнуть, либо выстрелить кому-нибудь в глаз, стоит только пальцам соскользнуть. Внутри всё звенит: мышцы забиты, челюсть сжата так, что скулы болят, виски пульсируют. Он упирается руками в столешницу — ладони скользят по мокрой поверхности, ногти царапают по эмали — и по телу пробегает холодная дрожь от подкрадывающегося ужаса. Кажется, ещё чуть-чуть, ещё одно «надо» или одно сообщение в рабочий чат — и его просто вывернет.       И только Ли. Ли и его руки, прижимающие крепче. Его запах — свежий, чуть терпкий, до боли знакомый, прочно вшитый во все «хорошо» последних лет и вызывающий тёплые воспоминания, где никто ещё не мерил его кортизол. Его губы — оставляющие на щеке аккуратный поцелуй, почти сухой, осторожный, потом скользящие ниже, к челюсти, к шее, снова к щеке. Ли выдыхает, прижимаясь щекой к его виску, и горячее дыхание щекочет кожу. Это успокаивает. Странным образом, нелогично, но Найс цепляется за это изо всех сил.       Он поддаётся навстречу, выгибает спину, усиливая контакт, накрывает его руки своими — просто потому, что так легче. Ладони ложатся поверх его пальцев, застывают там, будто фиксируя, чтобы Ли не отпустил. Хотя бы на секунду, но он чувствует себя в безопасности. Не под угрозой, что крыша обвалится, а с неба рухнет вертолёт и сбросит на него атомную бомбу, начинённую проблемами и требованиями, с которыми он сейчас просто не в силах справиться, а в простом, тупо-земном ощущении: его держат.       Ли, Ли, Ли. Он думает о Ли — о том, что за его спиной стоит человек, который в состоянии решить, по сути, любую его проблему одним щелчком. Буквально. Думает, что если всё станет совсем плохо — Ли не составит особого труда перенести того же Шана на бумагу и отправить в какое-нибудь издание в качестве варианта для обложки очередного журнала, и никто ничего не докажет. От одной этой мысли становится чуть легче, почти смешно.       Он думает, что любит его в этот момент ужасно сильно, до глупости, до того, что слова застревают в горле. Старается просто спрятаться в его длинных руках, вжимая голову в плечи, как будто всерьёз может утонуть в этой ткани и коже. Такое идиотское чувство, когда невольно задумываешься: как бы хорошо было быть меньше, ниже, тише — чтобы тебя могли обхватить, как тёплый пакет, спрятать под одеялом и прижать к груди. И вот ты уже окружён не задачами, не требованиями, не чужими ожиданиями, а исключительно чувством тепла и безопасности.       Пальцы на его талии сжимаются чуть сильнее, оставляя на коже глухое, уверенное давление. Найс вдруг понимает, как сильно его трясёт — мелко, под кожей, как будто всё его нутро вибрирует. Плечи дрожат, дыхание сбивается, и он только крепче сжимает теплые руки, чтобы это дрожание не разнесло его по всей кухне.       — Ты весь ледяной, — говорит Ли, накрывая его пальцы своими.       Кожа под его ладонью кажется чужой — белёсой, одеревеневшей. Найс смотрит на собственные руки, как на инструмент, который перестал ему принадлежать, и только качает головой.       — Тебе нужно отдохнуть, слышишь? — голос мягкий, не требовательный. — Оставь эту посуду в покое.       Он послушно тянется к крану, поворачивает рукоятку до упора. Шум воды смолкает, остаётся только их дыхание и редкие капли, стекающие по металлу. По крайней мере, он пытается остановиться — но в ту же секунду пальцы снова тянутся назад, к губке, к тарелкам, будто по привычке.       Ли перехватывает его кисть прежде, чем она успевает коснуться раковины, и подносит её к своим губам, разогревая дыханием. Тёплый воздух щекочет кожу; он ощущает, насколько сильно его знобит, только сейчас.       — Перестань… — шепчет Ли почти в самую ладонь. — Хватит.       — Прости, — снова говорит он тихо. Губы чуть дрожат, голос срывается на хрип. — Прости… Я правда… Я просто не выдерживаю, мне кажется, что у меня сейчас взорвётся голова. Я не могу, у меня миллион мыслей, мне просто хочется, чтобы это всё исчезло.       Он чувствует, как горло перехватывает на слове «исчезло», как будто вслух это говорить уже опасно.       — Просто скажи, что тебе нужно. Я подстроюсь, — отвечает Ли и сдвигается ближе, почти уткнувшись носом ему в шею. Тёплое дыхание упирается в кожу, обдаёт мурашками. — Только не мучай себя так.       Он не говорит «я люблю тебя», не говорит «всё будет хорошо» — никаких больших обещаний. Но от его слов всё равно всё внутри наполняется теплом, как будто кто-то подкрутил громкость у одного-единственного звука и убрал весь остальной шум.       — Просто… постой со мной чуть-чуть, — выдыхает Найс, сжимая его пальцы. — Не уходи.       — Стою.       — И обними…       Ли сжал его в объятиях чуть крепче, перехватил за талию, прижимая к себе так, будто хотел действительно собрать его по кусочкам. Губами касается изгиба между плечом и шеей — осторожно, почти невесомо.       Найс чувствует, как у него подкашиваются ноги; он опирается ладонями о край раковины, но уже не из-за посуды — просто чтобы не сползти на пол.       — Хочешь, я отвлеку тебя немного? — шепчет Ли, и этот голос, которым он произносит ничего не значащие фразы, бархатистый, тягучий, ложится поверх нервов мягким слоем. Найс лишь прикрывает глаза, запрокидывая голову чуть назад, открывая доступ к шее. — Возможно, я тоже могу поучаствовать во всём этом гормональном ужасе? — губы скользят ниже, по изгибу плеча, задерживаются там, оставляя едва влажный след, и снова прижимаются к шее, когда Найс сам потянулся к нему за поцелуем.       — Да?..       — Знаешь… — продолжает Ли уже совсем тихо, как будто рассказывает секрет. — Дофамин усиливает выработку окситоцина, окситоцин — подавляет кортизол…       Слова переплетаются с поцелуями. Каждое «дофамин», «окситоцин», «кортизол» звучит почти неприлично, когда он проговаривает их в кожу, между вдохами.       — Так вот, для чего ты мне нужен, — выдыхает Найс, цепляясь за его предплечья. — Чтобы выравнивать мой гормональный фон.       — Это, безусловно, одна из моих самых полезных «функций», — усмехается Ли ему в шею. — Хотя не единственная.       Он отрывается ровно на секунду, чтобы заглянуть ему в лицо сбоку: глаза чуть прищурены, уголок губ приподнят.       — Пойдём.       — Куда?..       — Восполнять дофамин, — спокойно отвечает Ли и тянет его от раковины, разворачивая лицом к себе.       Он не особо сопротивляется, когда Ли тянет его за собой в спальню. Сопротивляться нет сил — да и смысла тоже. Мир всё равно уже превратился в сплошной гул, где посуда, Шан, Джей и анализы стоят в одной очереди, дружно давя ему на грудь.       Он не особо думает, когда стоит под душем. Тёплая вода льётся на затылок, стекает по шее, по плечам, по спине — а тёплые руки скользят сверху вниз, сжимают его лопатки, плечи, бока, выдавливая из тела всю эту проросшую глубоко внутри тревогу, от которой он не может лишний раз вздохнуть. Пальцы Ли находят зажатые мышцы под кожей, продавливают, проглаживают, и в какой-то момент он ловит себя на том, что впервые за долгое время дышит глубоко, а не короткими рывками.       — Здесь больно? — тихий вопрос в районе шеи.       Он только кивает. И закрывает глаза, позволяя воде смывать с него тревожный запах, пот, остатки пены из раковины и ощущение, что он — ходячий список диагнозов.       Впрочем, он отключается от мыслей совсем, когда они оказываются обнажёнными в постели.       Простыня прохладная, тело — наоборот, разгорячённое. Он не может ни о чём думать, когда Ли наклоняется и покрывает его тело поцелуями: прикасается, липнет руками к бокам, ладонями обнимает рёбра, ладонь ложится на живот. Ласкает бёдра, собирая губами капельки влаги с его кожи — как и Найс сам хотел сделать не так давно. Кажется, неделю назад? Когда весь этот клок из белых волос только проник в их жизнь. Точно ли это было неделю назад? Ему кажется, что прошёл уже месяц.       Он млеет, вытягиваясь под всем этим ворохом поцелуев. С каждым движением Ли будто разглаживает внутри какие-то перекрученные узлы; всё, что ещё час назад было тугим комком в груди, становится мягче, пластичнее. В какой-то момент ему и правда кажется, будто Ли лепит из него другого человека: бережно собирая в своих пальцах все тревоги, сцеловывая их с ключиц, с шеи, с груди. Касаясь губами его живота, целуя внутреннюю сторону бедра, пока Найс лишь в состоянии запрокинуть голову и податься ближе, прикрывая глаза от переизбытка чувств.       Его тёплые губы повсюду; его руки — умелые и уверенные — кутают во всю эту нежную ласку, в любовь, которая сквозит в каждом вздохе и взгляде из-под ресниц. Ни суеты, ни торопливости: он чувствует, как Ли задерживается там, где он замирает, как чуть сильнее сжимает ладонью его бедро, когда Найс сбивается с дыхания. Любовь, которую он чувствует сам, когда смотрит на него сквозь жар, идущий со щёк.       Боже, как же он хорош. Вся эта долговязость, что граничит со стройными рельефами мышц; крепкая грудь, в которую Найс упирается руками, когда подтягивается ближе; пресс, длинные и сильные руки, что ложатся на его талию с ощущением абсолютного обожания. Его парень красив. Его парень — настоящее сокровище, которое прячется за обликом серой мыши и блеклыми стёклами очков, за спокойным голосом и вечными «давай обсудим это утром».       Весь мир сжимается в одну точку, когда Ли переворачивает его на живот, легко поддерживая ладонью, словно он хрупкий. Тянет за бёдра выше — мягко, без рывка, оставляя ему возможность отстраниться — и Найс готов поклясться, что никогда в жизни не чувствовал себя настолько важным, как в тот момент, когда Ли покрывает поцелуями его спину. Скользит губами с лопаток к пояснице, ниже, ласкает бёдра, и острая волна удовольствия тянет раскрыться ему навстречу.       Его рот, его дыхание, тепло, что ложится на кожу с каждым движением; собственные звуки, вырывающиеся из него совершенно неосознанно. В голове больше нет никаких мыслей — ни о Шане, ни о Джей, ни о «все ресурсы в понедельник». Всё тело натянуто от удовольствия, горит, вьётся жаром изнутри, и впервые за все эти дни это пламя не разрушает, а собирает его воедино.       Он сам выгибается сильнее, поддаваясь назад и надеясь усилить этот контакт до предела, как будто если прижаться ещё ближе, то можно будет окончательно выдавить из себя последние остатки паники. Выдыхает его имя в подушку, чувствует, как всё лицо горит, как воздух выходит из лёгких пламенем — и ему хочется слишком многого сразу: и отстраниться, чтобы поцеловать его, посмотреть в глаза, и остаться так, чтобы сойти с ума от его рук и голоса.       Он стонет.       Стонет, ахает, выгибается навстречу, когда Ли входит в него одним слитым, уверенным толчком и тут же накрывает его губы своими, словно не давая ни одного шанса передумать, уйти, убежать обратно в свои мысли. Мир сразу сжимается до этого движения, до этого поцелуя. Он тонет в ощущении — в давящей тесноте собственного тела, в тепле, в тяжести, что распирает изнутри, когда сильная ладонь скользит по внутренней стороне бедра и прижимает его ногу к груди, раскрывая шире, глубже, ближе.       Что, в конце концов, может быть лучше этих длинных и ловких пальцев, что оставляют красноватые пятна на коже? Они держат уверенно, но бережно — ровно настолько, чтобы не забывать, что он живой, дрожащий, чувствующий. Его горячие губы не переплюнет ни одна из проблем, ни один анализ, ни одно сообщение от Шана; даже собственная необходимость рефлексировать по каждому поводу теряется где-то в очередном поцелуе.       Ли отстраняется на секунду, чтобы вдохнуть, снова двигается глубже — и по всему телу разлетается волна мурашек, как будто кто-то включил свет изнутри.       Он теряется во всём этом, обвивая его шею руками. Поддаётся навстречу, двигается в одном ритме, ловит ртом обрывки фраз, что срываются с его губ — не сразу понимает, что Ли вообще говорит, только чувствует тепло этих слов. Путает их с общим стоном, не разделяет, где его голос, а где чужой, потому что внезапная тоска друг по другу, накопленная за эти дни, сворачивается во что-то единое — во что-то доверчиво общее и правильное.       Потому что ты, несмотря на все эти беды, скучал по нему ужасно сильно. Несмотря на истерики, злость, анализы, бессонницу — скучал по его плечу, по его голосу, по этому ощущению, что кто-то держит тебя целиком, целиком видит и всё равно не уходит. А он — как будто голодный: целует тут и там, щекочет своей челкой лоб, цепляется губами к шее, к подбородку, к уголку рта, будто боится, что стоит на секунду отпустить — и всё исчезнет. Это ощущение единства сладко щекочет внутри, как будто вместо крови по венам пошёл тёплый свет.       Сводит с ума, когда Найс со стоном выгибается, соскальзывая пальцами по его рукам, открывая шею — сдавая её безоговорочно, без защиты. Ли тут же припадает губами, как будто ждал этого жеста: собирает с его кожи все проглоченные фразы и мысли, всю вину, весь стыд, который он не успел озвучить. Каждое прикосновение — как маленькая пометка: «я здесь», «я слышу», «я никуда не делся».       Когда он толкается сильнее — мир точно встаёт с щелчком на место. В правильное и единственно верное положение, как если бы кто-то наконец вставил недостающий кусок в пазл, который он крутил в голове всю эту неделю. Всё, что было разрозненным и рваным — истерики, клоки волос, бессонные ночи, ссоры — на секунду складывается в целое, и в этом целом есть одно стабильное «мы».       Потому что нет ничего лучше, когда твой любимый мужчина — безудержно любимый и роскошный — знает тебя наизусть. Знает, где ты задержишь дыхание, где подожмёшь пальцы, где резко отведёшь взгляд; знает каждую реакцию, каждый неосознанный жест, который ты выдаёшь без последней мысли, даруя всего себя, как в первый раз.       Он чувствует, как его собственный стыд за эти дни — за крики, за «оставь меня в покое», за желание швыряться тарелками — растворяется в этом движении, в этом поцелуе, в этой тесноте. И, наверное, именно поэтому в какой-то момент он перестаёт думать, что с ним что-то не так. Перестаёт делить себя на «нормального» и «убитого гормонами», на «функционального» и «невыносимого».       Есть только он, Ли, их дыхание и чувство, что, как бы его ни штормило, есть место, где его принимают целиком — вместе с сорванными нервами, раздражением и готовностью сгореть.       И сердце стучит так, будто пытается пробить ему грудную клетку изнутри, а пальцы не слушаются, когда Найс зарывается в его волосы руками, тянет обратно к губам и целует с проснувшимся жаром. В этом поцелуе — всё: благодарность, злость на самого себя, паника, которая наконец-то нашла выход. Он давит на его плечи, заставляя перевернуться на спину, и мир вместе с этим движением будто переворачивается тоже.       В кои-то веки, за всю последнюю неделю, он чувствует себя собранным воедино. Не разобранным на фрагменты анализами, сообщениями и истериками, а нормальным — целым. Седлая его бёдра, устраиваясь сверху, он почти физически ощущает, как возвращает себе контроль: не над ситуацией, не над работой, а над собственным телом, которое перестаёт быть просто сосудом для гормонального ада.       Он цепляет его руки на свою талии, будто фиксирует: держи меня здесь, не отпускай.       Облизывает губы с невысказанной фразой:       «Смотри, это всё твоё».       «Смотри» — думает он, приподнимаясь и опускаясь глубже в это ощущение близости, запрокидывая голову назад с глухим стоном. Двигается так, как ему хочется, как подсказывает тело, сжимая его бёдрами, выгибаясь и изгибаясь, чувствуя этот серый взгляд, полный абсолютного обожания.       Он и сам обожает — обожает его так сильно, что не может остановиться. Упирается ладонями в его грудь, двигается, насаживаясь глубже, словно пытается впечатать в него: вот, я здесь, я живой, я с тобой. В груди что-то щемит от этой беззащитной мысли. Он стонет, когда ладони Ли сжимают его бёдра сильнее, направляя, подстраиваясь. Их общий ритм выливается во что-то безумно страстное и живое, почти самостоятельное, как будто между ними появляется отдельное сознание, в котором бьётся острое возбуждение и то самое ощущение «мы», которого ему так не хватало.       Он чувствует, как эта близость заполняет все зазоры внутри, туда, где ещё недавно сидел только страх. И это драгоценно, это лучше всяких слов «люблю», потому что ни одно не охватит всё — его руки, его дыхание, его взгляд снизу вверх. Его член глубоко в нём — и это драгоценно, это лучше всяких слов «люблю», потому что ни одно не охватит всю эту кружащую голову близость. Его ладонь накрывает его собственную — и в голове что-то набатом пульсирует, потому что ощущение всеобъемлющего обожания вокруг не даёт ему вздохнуть ровно.       Он без ума от него, когда приподнимается и снова опускается, раскрывая рот в немом ахе; без ума, когда Ли соскальзывает руками на его бока, сжимая упругую кожу, словно подтверждает: «да, я весь здесь, с тобой». Без ума, когда их взгляды пересекаются, и Найс ловит себя на самой простой мысли в мире — он бы хотел стать для него кем-то бóльшим.       Боже.       Поцелуи бегут по шее, спускаются до ключиц, когда Ли садится, подтягивая его к себе ближе, как будто боится, что тот вдруг растворится. Слабый прерывистый вдох, который Найс собирает обожжённым ртом, зарываясь в его волосы пальцами, сводит с ума чуть не меньше, чем всё остальное. Общий стон сливается с поцелуями, и всё так сбивчиво и резко…       Он двигается, вскидывая голову и сходя с ума от ощущений: теснота собственного тела, этот знакомый запах, его образ, его руки, что притягивают сильнее, прогоняя мурашки до самых костей. Широкие плечи, в которые Найс упирается ладонями, двигаясь глубже и плавно, прижимаясь своей грудью к его. Его губы касаются шеи — и там, в этом точечном касании, вдруг становится до абсурда спокойно. Как будто вся эта неделя, со всеми анализами, криками и дрожью, была только длинным коридором до этого момента, когда можно просто быть с ним, дышать с ним в одном ритме и ни о чём больше не думать.       — Ты знаешь, я просто ненавижу эту обложку, — выдыхает Ли ему почти в губы, и Найса слегка ведёт от того, насколько это сказано не к месту. — Что кто-то вообще видит тебя в таком виде, смотрит, пялится, что-то там себе придумывают… — он обрывается на полуслове, когда сам опускает губы ему на шею.       Горячее дыхание щекочет кожу. Найс ахает, цепляясь за его плечи.       — Почему я вообще должен делиться этим со всем миром? — Ли чуть сжимает пальцами его талию, как будто подчёркивая каждое слово.       Найс усмехается, хотя подбородок и дрожит от переизбытка ощущений:       — Я что, слышу ревность?..       Ли на секунду отстраняется, чтобы посмотреть ему в лицо. Глаза — тёмные, сосредоточенные, без тени шутки.       — Я и не скрываю, — выдыхает он, срываясь на полустон. — Мне прям физически плохо от мысли, что они все это видят.       — Ли…       Эти слова он впитывает всем нутром, расплываясь во влажной улыбке, почти смущённой. И самое честное, по его мнению, — это признание, сказанное именно сейчас, когда у тебя просто нет ресурса, чтобы играть. Когда ты двигаешься, тонешь, горишь от желания и не можешь спрятаться за иронией или аккуратной формулировкой. В таком состоянии не получается разыгрывать спектакли — только правда, оголённая до нервов. И услышать от Ли что-то подобное — всё равно что выиграть в рулетку, причём джекпот. Он не болтает о подобном просто так, скорее покажет, чем скажет вслух, не считая слова настолько важными.       И поэтому, как ни иронично, именно это — его прерогатива, Найса: без конца напоминать о своих чувствах, признаваться в любви, цепляться за собственные фразы, потому что для него это значит всё: «я люблю, я обожаю, я без ума от тебя». Он произносит это десятками вариаций, а Ли — иногда бросает одну фразу, но так, что она перегорает у него под рёбрами.       — Смотри, — хрипло говорит он. — Они там листают глянец и фантазируют, а я здесь. Они видят пару картинок. А ты знаешь, как я дышу, когда мне хорошо. Они все могут только мечтать оказаться на твоём месте… — шепчет он уже тише, почти уткнувшись лбом в его лоб, позволяя Ли услышать это без свидетелей, в их общей тесноте.       И ловит тихий смешок куда-то в ключицу — короткий, довольный, почти удивлённый, будто Ли сам не до конца верит, что ему так повезло.       Думать об этом, впрочем, получается не дольше секунды, прежде чем его опрокидывают обратно на спину. Мир проваливается в матрас вместе с ним: под лопатками приятно пружинит, в голове звенит от резкой смены положения. Он разводит колени, ведёт пальцами по своей груди, машинально поправляя сбившуюся челку, стирает ладонью пот с виска — и ощущает себя настоящим совершенством, видя во взгляде напротив весь этот внутренний голод. Такой, от которого по позвоночнику пробегает тёплая дрожь.       Это не то, что приходит на ум, когда ты видишь Ли впервые. Первое впечатление — скучный, чуть заносчивый парень, который находит развлечение в книгах и заумных статьях из интернета. Человек, у которого в истории браузера — одни исследования и лекции. Найс тоже так думал. Смотрел на него тогда впервые и хотел как можно скорее куда-нибудь сбежать, лишь бы не выслушивать пересказ о какой-нибудь философии или об идиотской офисной работе, которую всегда презирал.       «Серая мышь», подумал он тогда.       «Скучный тип в костюме, мерзость».       А потом этот самый парень разложил его на обеденном столе спустя всего полгода общения.       Стол тогда был холодный, гладкий, пах чем-то ресторанным — соусами, вином, чем угодно, только не романтикой. И этот серый взгляд из-под чёрных ресниц, который вдруг перестал быть безобидным. Умелые руки, что до этого листали бумаги и держали дипломат, внезапно оказались крепкими, уверенными. Сексуальная харизма, которую он раньше списывал на воображение, обрушилась разом.       Найс почувствовал, что влюбился, когда его рот заткнули поцелуем — тихо, точно, без лишних слов — а крепкая ладонь сжалась на запястье, не давая сбежать. Он стоял как ошпаренный, влетев в собственное тело, как в чужое, и впервые почувствовал, что всю его спесь подавили вот так просто. Что нашёлся хоть один, кого не испугала вся его внутренняя чушь, бардак в голове, истеричность, и кто смотрел в его бездну не с осуждением, а с закравшимся любопытством, не переставая держать.       И вдруг его бытовые привычки начинают казаться милыми, костюм — сексуальным, а очки — не «офисным атрибутом», а чем-то до обидного привлекательным. Эти жесты, улыбки, взгляды… Ты просто не замечаешь, как из надоедливого и симпатичного парня он превращается в мужчину, с которым хочешь быть.       Начинаешь ждать от него СМС, звонков; хватаешься за мобильный сразу же, стоит ему написать сообщение — даже если это идиотское «как ты там». Натурально сходишь с ума от невозможности видеться с ним каждую долбанную секунду своего существования. Ведёшь себя как придурок: миловидно болтаешь ногой и попираешь щёку, пока он рассказывает, как прошёл его день; цепляешься за свой внешний вид, желая выглядеть ещё более идеально, чем обычно; сидишь напротив в кафе и ловишь себя на том, что смотришь не на кофейную пену, а на его руки, на то, как он поправляет очки.       Ждёшь поцелуя украдкой — тянешься сам, когда он становится чуть ближе и его губы оказываются в сантиметрах от лица. И каждая такая маленькая победа внутри звучит как фейерверк.       Найс помнит, что влюбился громко и с ощущением абсолютного счастья — яркого, как световые вывески ночью. Помнит, что Ли вёл себя слишком придирчиво при знакомстве: задавал много вопросов, цеплялся за формулировки, подмечал детали, которые обычно ускользают от людей. Очаровательно улыбался и поправлял очки, выслушивал, не перебивал и был тем типом людей, которые не лезут с непрошеными советами, а спокойно спрашивают: «тебе нужна поддержка или просто, чтобы тебя послушали?».       Его «серая мышь» была в красивом чёрном пальто, с роскошным дипломатам и старомодными приёмами флирта, которые почему-то сработали.       И сейчас, когда он лежит под ним, разводит колени и видит тот же самый взгляд — только уже без маски, без дистанции, с чистым, не прикрытым голодом и обожанием, — становится почти смешно от мысли, насколько сильно он ошибся тогда, в самом начале.       Он стонет, цепляется за него, когда Ли прижимает его ближе, входит глубже, сильнее — так, что весь мир сворачивается до одной точки контакта, до одного ощущения «здесь и сейчас». Мнёт губы, прикусывает, чтобы не сорваться на громкий стон, поддаётся навстречу и обхватывает его бёдра руками, будто фиксируя: не отпускай.       Его тёмные волосы растрёпались, падают ему на лоб и щёки, тёплые губы ложатся в уголок его рта, скользят к щеке, к шее — и сердце бьётся так сильно от очередного движения, что ему, без иронии, хочется стать с Ли чем-то одним, неразделимым. Смешать дыхание, тепло, память, вобрать в себя весь груз их пережитого прошлого и удержать, переработать, аккумулировать — чтобы это наконец перестало быть грузом и стало чем-то вроде общего фундамента.       Ему хочется вцепиться ещё крепче, впихнуть всё своё «я тебя ненавижу, что ты прав» и «я без тебя сажусь с ума» в эти короткие, рваные вдохи. Вцепиться так, чтобы не осталось ни одного свободного места, куда смогли бы пролезть Шан, анализы, Джей, кровь в пробирках и слово «ресурсы».       Он стонет, когда Ли кончает в него — не даёт отстраниться, цепляется ногтями за его бок, изливаясь между ними.       И в голове действительно будто лопается какой-то сосуд — не болезненно, а с тем самым сладким пульсом, который разливается по всему телу. Всё, что его так волновало ещё час назад, уплывает куда-то на задний план, растворяясь во влажном поцелуе, в тяжёлом дыхании у самого уха, в тяжести чужого тела сверху.       Шум в голове меняется: вместо бесконечного «надо», «успей», «почему ты опять» остаётся только простое «мы». Ли дышит ему в шею, сердце постепенно успокаивается, пальцы перестают дрожать — и впервые за несколько дней в его голове становится не тихо, но терпимо. Сносно. Жить можно.       Он закрывает глаза, вжимаясь лбом в его висок, и думает почти растерянно: если бы можно было прописать это как терапию, он бы сдавал такие анализы хоть каждую неделю.       

      ***

             Неделю спустя он чувствовал себя новым человеком.       Ну… на сколько это вообще возможно за неделю.       — Ты вообще слушаешь, что я говорю?       Голос Ли выдернул его из приятной пустоты. Найс вскинул глаза.       Пару секунд он растерянно обводил взглядом гостиную, будто только что вспомнил, где находится: телевизор бубнит фоном, на журнальном столике — пульт, кружка, новый журнал, пара витаминок, брошенных рядом; в углу мигает зарядка. Он снова посмотрел на Ли.       Ли смотрел в ответ. Вскинув бровь и продолжая цедить свою чайную субстанцию с кучей витаминов, лимоном и паром, который бил ему в лицо так, что стёкла очков слегка запотели. Под глазами — лёгкие тени, нос заложен, голос хрипит, но он всё равно держит вид «контролирую ситуацию».       И он не может скрыть собственного удовольствия: вытягивается во весь рост на диване, беззастенчиво закидывает ноги Ли на колени, чуть сдвигая его чашку подальше от края. Чувствует себя шикарно, влюблённо и в том редком равновесии, когда собственная дурость вытягивается в откровенное кокетство, а не превращается в источник всех проблем. Лень и флирт вместо истерики — это уже победа.       Не говоря уже о новой обложке.       Он бросил взгляд обратно на столик — на этот чёртов журнал, который терроризировал его своим видом уже как минимум два часа. Лучше не стало, конечно: всё ещё выглядит странно для 12+, но хотя бы никаких голых плеч, прикушенных пальцев и идиотских намёков. Взгляд прямой, улыбка простая, фото по плечи — комбинезон, причёска, всё прилично. Всё равно лучше предыдущего варианта.       Тем более на сердце стало удивительно спокойно, когда Джей сообщила, что тираж уже изъяли с рынка. Первая обложка превратилась в коллекционную страшилку, а не в то, на что подростки (только ли подростки?) будут дрочить в ближайшие полгода.       На самом деле… он чувствовал себя лучше. Не на сто баллов, не «как новенький», но что-то внутри так или иначе встало на место. Голова — слишком лёгкая для истерик; тело — в приятной слабости, когда сил хватает только на то, чтобы ползать по квартире, опираясь на стены, и тупить в телевизор, не особенно о чём-то задумываясь.       Он в кои-то веки чувствовал, что выспался. Смотрел на свои руки и с каким-то странным спокойствием отмечал, что пальцы тянутся ровно, нет этой мелкой дрожи, как перед ударом. Сердце не колотится в горле, дыхание не рвётся; мысли не распадаются на осколки. В сравнении с тем, с чего вообще началась предыдущая неделя, — это было более чем неплохо.       К этому добавились свежие анализы, которые пусть и не вписывались в норму, но, по крайней мере, к ней приближались. Немного прописанного успокоительного, здоровый сон за последние сутки, лёгкость в теле и голове — и не та дёрганая, от которой шатает, а ровная, будто сигнал выровняли и убрали помехи.       Он чувствовал себя стабильно, если не хорошо. В кои-то веки удержался от того, чтобы сорваться без повода; они с Джей даже нормально поговорили, не переходя на крик и взаимные угрозы. И, что особенно забавно, внутри появилось едва заметное легкомыслие… Мягкая дурость, когда в ответ на очередную чушь в свою сторону он ощущал неуместную уверенность и желание просто пожать плечами: да-да, очень интересно — иди к чёрту.       Да и какая разница, почему это всё так работает. В конце концов, можно просто прийти домой, бросить телефон на беззвучный и прижаться к Ли сбоку, впитывая в себя всё это его хвалёное спокойствие и самодисциплину — она действеннее любого антипсихотика.       — Нет.       Ответ вырвался почти автоматически — просто потому, что собственная фантазия и воспоминания о вчерашнем вечере оказались куда интереснее всей этой чуши по телевизору, о которой, кажется, и шла речь. Особенно эти блёстки, которые были повсюду и до сих пор поблёскивали на смуглой шее, к которой Найсу немедленно хотелось прижаться губами, а не слушать унылую утреннюю передачу про курс валют и погоду. Даже интересно, что именно на него так влияет: подскочивший тестостерон? Упавший кортизол? Окситоцин? Что из всего этого кружит ему голову так сильно?       Ли только закатил глаза, слабо закашлявшись и отставляя кружку на стол.       — Спасибо, — хрипло прокомментировал он. — Очень развёрнутый ответ.       — Что ты говорил? — Найс лениво потянулся, улыбаясь уголком губ. — Я весь во внимании.       — Я запомню это чувство.       — Да… — он зевнул, не стесняясь. — Сразу как только выздоровеешь — я с радостью послушаю от тебя все претензии на этот счёт. Заболеть в свой отпуск, Ли — это надо уметь.       — Я говорил, что нам нужен нормальный диван, — он шмыгнул, делая очередной глоток своей витаминной гадости. — Мы тут уже не помещаемся вдвоём. Понимаешь? Вдвоём. Это тревожный звоночек.       — Тогда начинаем расширение не с дивана, а с твоего отпуска, — промямлил он. — Меньше свободного времени — меньше идиотских идей.       И ему было так лениво и хорошо, что сама возможность шутить на эту тему казалась лучшим маркером того, что он действительно жив, а не просто дрожащий комок кортизола на двух ногах.       — Хотя я бы тогда начал расширение с кровати, а не с дивана.       — Я ни на что не променяю твою способность падать с неё ночью.       — Это было два раза. Из… скольких лет совместной жизни?       — Но каждый был прекрасен.       — Осторожно. Сейчас эта кружка как-то случайно окажется у тебя на голове, — лениво предупредил Найс, но интонация была слишком вязкая и кокетливая, чтобы слова звучали хотя бы минимально угрожающе.       Впрочем, он и не пытается придать им смысл. На красноречивый взгляд в свою сторону реагирует невинной улыбкой, как будто сам не верит собственной «угрозе». Слабый щипок у щиколотки игнорирует — только чуть подрагивает пальцами в ответ — и вместо этого впивается взглядом в эти блёстки.       Блёстки на шее. Блёстки на скуле. Блёстки цепляются за ресницы. Блёстки на кисти ладони, в которой покоится кружка. Ли повернул запястье — и они вспыхнули россыпью в тусклом дневном свете.       — Ты ходил утром в душ? — он не выдержал, прищурившись.       — Да?..       — Ты весь блестишь.       — Потому что они повсюду, Найс, — обречённо сообщил Ли и в качестве доказательства кивнул на низкий столик.       Тот самый, где лежал журнал, валялся пульт, коробка из-под витаминов — и всё это было щедро посыпано мелкими серебристыми точками. Стоило присмотреться, как он понял, что блёстки ползут дальше: по столешнице, на ковёр, на его собственные штаны…       Ладно, ситуация перестала казаться милой, когда он оценил весь масштаб трагедии и понял, что ему это всё и придётся выдраивать языком. В буквальном смысле, если верить вчерашней ночи.       — В следующий раз, когда рекламщики захотят вылить на тебя флакон глиттера — пожалуйста, убегай, — устало сказал Ли. — Спасайся, кричи, вызывай Джей, звони мне. Что угодно. Я не удивлюсь, если у меня нос заложен именно из-за них.       — Он у тебя заложен, потому что ты решил поспать с мокрой головой под кондиционером, а не из-за блёсток, — напомнил Найс. — Ты сам себе ходячий синусит.       — Я не буду спорить, мне слишком плохо.       — Тем более что прошлой ночью у тебя никаких вопросов к ним не было, — невинно добавил он, делая вид, что рассматривает собственные ногти.       Ли посмотрел на него. Красноречиво изогнул бровь, снова сделал небольшой глоток, чуть прикрыв глаза, и окинул его быстрым взглядом, даже не пытаясь скрыть собственное удовольствие от ситуации: губы тронула слабая улыбка, в уголках глаз обозначились морщинки.       — Ладно, мне нечего на это ответить, — наконец сказал он.       — Потому что я прав, — удовлетворённо заключил Найс и, не удержавшись, подтянулся и провёл большим пальцем по его шее, собирая на кожу ещё пару блёсток. — И потому что «повсюду» — это, между прочим, всё ещё звучит как комплимент…       Потом он ложится обратно, тянется и цепляет мобильный со стола. Рабочие чаты — сразу мимо: после вчерашнего он не хочет туда лезть даже минимально, уже заранее представляя миллион истерик по поводу своей выходки и скандала с мисс Джей. В лучшем случае она просто кинула его в чёрный список и в очередной раз написала заявление на отказ; в худшем — его уже ждёт многостраничный разнос на тему каждого косяка и полного отсутствия дипломатичности. Поэтому он выбирает игнорировать эту проблему, по крайней мере до тех пор, пока она лично не явится сюда. От неё не убудет — Джей обладала поистине уникальным навыком находить его повсюду, стоило ей посчитать, что он снова ей нужен.       Ли мягко провёл ладонью по его ступне, устроил руку у него на ногах и сам расплылся по дивану, уткнувшись взглядом в телевизор. Большой палец иногда лениво чертил круги по коже, и это действовало на нервы и успокаивающе одновременно: щекотно, тепло и очень домашне. Было бы прекрасно, если бы в таком темпе прошли все оставшиеся «выходные». Было бы прекрасно, если бы в ближайшие три дня в мире вообще ничего не случилось и ему не пришлось бы выходить на улицу. Тогда можно продолжать лежать вот так, раскисать и собирать пальцами блёстки с собственного колена, наблюдая, как они постепенно приватизируют большую часть квартиры.       — Забавный парень.       Найс вопросительно посмотрел на него, не сразу сообразив, что это вообще было обращено к нему, а не к чашке с чаем. Ли слегка кивнул подбородком на телевизор, и он проследил за жестом, натыкаясь на хорошо знакомое лицо.       А, этот парень.       Юное дарование с наивным выражением и таким же наивным взглядом. Кажется, его звали Линь Лин? То ли один из бывших рекламщиков Луны, то ли чей-то ассистент — из тех, кто появляется в коридоре раньше, чем ты успеваешь подумать, что тебе нужен кофе. Обладал тем редким талантом находиться в трёх местах одновременно и всё схватать на лету раньше, чем в него успевала прилететь чья-то утренняя порция этого самого кофе. Милый, немного неуклюжий, со словами, которые иногда путались быстрее, чем он успевал их выдать, и во многом — как говорит Ли — действительно забавный.       В общем и целом.       Найс коротко цокнул языком, опуская взгляд обратно в экран телефона, где мелькали какие-то уведомления, и на автомате прокрутил ленту ещё на пару строк.       — Что, уже положил глаз?       Ли коротко фыркнул.       — Я не ослышался?       — Ну, мы «все» в курсе твоей слабости к милым парням, — лениво заметил Найс, делая вид, что его это нисколько не задевает. — Особенно учитывая, чем всё это обычно кончается.       — Да, — протянул Ли с чувством и снова слабо закашлялся, прикрывая рот кулаком. — Оно кончается внезапной рекламой посреди рабочего дня. И я ни на что не намекаю.       Разумеется, он намекал. Оттянув ворот футболки, он продемонстрировал очередную порцию блёсток, мирно живущих на коже у ключицы. Мелкие серебристые точки цеплялись за кожу и светились при каждом его вдохе.       — Тебе было так сложно постоять и поулыбаться пару минут на камеру? — спросил Найс, сместив ступню так, чтобы пяткой слегка упереться ему в бок.       — Мне сложно принять, что я вообще на это согласился, — честно ответил Ли. — У меня, между прочим, была репутация серьёзного человека.       — Тебе просто сложно устоять перед моими уговорами. Ты сам подписался на глиттер.       — Потому что это были отличные «уговоры».       — Тихо, — оборвал он, не удержавшись от короткого смешка, который тут же спрятал за мобильным, когда Ли слегка сжал его ступню.       Линь Лин, по ощущениям, был чьим-то массовым приколом — возник из ниоткуда, и, какая ирония, прошёл всего месяц, а он уже в десятке. Вчера ещё носился по коридору с кипой папок, сегодня — улыбается с билборда через дорогу от их офиса. Милый, светящийся, весь такой «новое лицо индустрии».       Не то чтобы его это официально задевало — по крайней мере, так он себе повторял, — но порой Найс испытывал почти острую, физическую ненависть, натыкаясь на очередную рекламу или выслушивая идиотские комментарии от Шана. Тот мог обронить что-нибудь невинное в духе: «Вот посмотри, он берёт пример с тебя — только спокойнее», и в этот момент хотелось просто взять что-нибудь и засунуть «господину Де Шану» прямо в горло. Чувствовал, как его попросту смешивают с грязью: ты не то, ты не так, ты не там, ты устаревшая версия чего-то, что уже сделали «посвежее». В какой-то момент стало откровенно плевать — или, по крайней мере, он пытался убедить себя, что ему плевать.       Все эти постоянные сравнения, ещё более дурацкие параллели от телевидения — «посмотрите, они так похожи», «посмотрите, у них почти одно лицо», «Линь Лин — лучшая версия Найса». Просто отвратительно. Особенно, когда это подаётся с весёлой интонацией ведущей, будто она делает комплимент, а не объявляет тебя просроченным товаром на полке.       Иногда он ловил себя на том, что разглядывает фотку Линь Лина на экранчике, ищет эту «похожесть» и не находит ничего, кроме смутного ощущения: ага, очередной молодой, свежий, улыбается без нервного тика. И мысль: «лучшая версия» звучит так, будто его самого можно спокойно удалить, освободив слот.       Хотя иногда было забавно наблюдать, как Ли, натыкаясь на подобный заголовок в интернете, раздражённо закатывал глаза, будто речь шла о нём самом, и устраивал устное эссе на тему того, что эти телевизионщики больные, и вообще-то разница колоссальная.       И понеслась: про отсутствие вкуса, про поверхностность, про то, что любой, кто сравнивает людей по «форме лица и уровню милоты», заслуживает, чтобы у него отобрали интернет. Его действительно задевало, что кто-то называет Найса неудачной копией кого-то более милого и искреннего — как будто они имели хотя бы малейшее представление о том, кто такой «Найс» на самом деле. Как будто видели его в три часа ночи, когда тот балансирует на грани срыва и всё равно прётся на улицу, чтобы кого-то спасти.       Это было… мило. Неожиданно мило — понимать, что твой любимый человек не бесчувственная картонка, которая лишь пожмёт плечами и скажет «не обращай внимания». Неожиданно приятно, когда Ли не взвешивает, кому выгоднее улыбнуться, а выбирает его сторону безусловно, без малейшего восторга от ситуации, честно бесится за него.       И также приятно, — думает Найс, поправляя волосы с невольной улыбкой, — когда твой парень, между прочим Герой Икс, способен одним совместным рекламным роликом оказать на твою репутацию влияние, о котором ты и не мечтал. Одно появление рядом — и вдруг часть истерик в интернете сменяется на: «а вообще они классно смотрятся вместе», «может, мы зря его так гнобили». Никаких извинений, конечно, но всё же. Маленькая тихая победа, за которую он, возможно, никогда не признается вслух, насколько благодарен.       Он раздражённо выдохнул, чувствуя, как начинал понемногу закипать от повторения одного и того же по пятьдесят раз. Голова гудела, цифры в таблицах скакали перед глазами, а голос Джей звучал уже как фоновый рекламный ролик, который невозможно выключить.       Она не унималась, постукивая ручкой по планшету и высыпая на него ещё больше и больше деталей касательно популярности, охватов, рекламы и проклятого доверия — цифры, Найс, цифры!       — Если я притащу Икса на съёмку — ты оставишь меня в покое со своими графиками? — перебил он, не выдержав.       В кабинете на секунду стало ощутимо тише. Джей оторвала взгляд от экрана и посмотрела на него поистине ошалелым взглядом, будто он только что предложил ей продать компанию за мороженое. Моргнула раз, второй.       — …ты серьёзно сейчас?       — Абсолютно, — он скрестил руки на груди, уже чувствуя, как внутри поднимается знакомое упрямство. — Я притащу Икса. На съёмку. Ты — спокойная. Я — живой. Все счастливы.       Но её оцепенение продержалось недолго — уже спустя секунду она раздражённо фыркнула, отмахнувшись, снова возвращая взгляд к планшету:       — Не трать моё время на глупости, парень. Если у тебя богатая фантазия — это не значит, что это сработает в кадре.       — А если предположить, что я не шучу? Чисто гипотетически.       — Конечно, — сухо отозвалась Джей, даже не поднимая глаз. — Гипотетически ты привозишь мне Икса на такси и он подписывает контракт в перерыве между спасением мира и рекламой часов. Мы физически не потянем его стоимость.       — Предположим, что я реально могу его притащить, — упрямо повторил Найс, смакуя каждое слово. — И даже на добровольной основе.       Она всё-таки подняла на него взгляд. Со всё тем же скепсисом, но теперь уже с примесью интереса; ручка замерла в воздухе.       — И каким, прости меня, образом? — медленно спросила Джей. — Его никто не видел последнюю неделю, он мелькает где-то на титрах и в новостях — и всё. Твои шансы его выцепить — мало того что близки к нулю, так ещё и надо учитывать, как ты собираешься его уговаривать.       Она склонила голову набок, прищурившись:       — А как мне известно, Икс не из тех, кто светит своей дорогущей рожей с ребятками с двенадцатого места. Если я, конечно, чего-то не знаю.       Он почувствовал, как уголок губ сам собой дёрнулся.       — Просто скажи, — проговорил он, стараясь звучать максимально спокойно. — Ты оставишь меня в покое с этой рекламой, если я его притащу?       — Мне нравится, как ты формулируешь — «если я его притащу», — словно речь идёт о твоём соседe по лестничной клетке.       — Тебе нужны цифры — я притащу того, кто сделает тебе эти цифры, — он развёл руками. — Разве нет?       Она вновь посмотрела на него: окинула придирчивым взглядом с ног до головы, задерживаясь на лице чуть дольше, чем ему было комфортно. Постучала ногтем по корпусу планшета, словно отбивая счёт его шансов, и медленно выпрямилась в кресле.       — Господин Шан захочет об этом знать, — произнесла она наконец. — Он может упустить из виду какие-нибудь твои сомнительные фотографии из журнала, но не такое. А это значит, что мне нужно будет объяснить ему, каким образом так вышло, что его звезда светит своим личиком в одном ролике с Героем Икс. Тем более, учитывая, что Икс так-то держится от агентств подальше.       Найс почувствовал, как внутри что-то неприятно ёкнуло при слове «звезда», но виду не подал.       — Я с этим разберусь. С Шаном тоже.       — Правда? — Джей склонила голову набок и саркастично улыбнулась. — Ну, если разберёшься — пожалуйста, конечно, я мешать не буду.       — То есть — уговор. Я притащу тебе Икса, мы снимаем рекламу, и ты оставляешь меня в покое от съёмок хотя бы на неделю.       Она вздохнула — не раздражённо, а скорее так, как вздыхают люди, которые уже мысленно строят ещё один график. Прикусила губу, снова поглядела на планшет с диаграммами. Цифры, цифры, проценты, стрелочки вверх-вниз, вверх-вниз…       — Если предположить, — всё же уступила она, не поднимая глаз. — Что тебе каким-то образом и вправду удастся притащить сюда Икса до вечера. И он согласится хотя бы просто постоять с улыбочкой на фоне… В теории, это, конечно… — она щёлкнула языком, кивнув уже сама себе. — Это было бы на самом деле очень хорошо, Найс. Это было бы безумно хорошо.       Он почти услышал, как где-то в глубине её мозга пересчитываются охваты и рейтинги.       — И ты оставишь меня в покое, — проговорил он почти по слогам, будто закрепляя контракт вслух. — На неделю. Никакой рекламы. Никаких «у нас тут новый бренд, надо подержать баночку».       Джей скользнула по нему взглядом поверх очков.       — Если ты каким-то образом снимешься с Иксом — я оставлю тебя в покое на две недели, — чётко сказала она и уголок её губ дёрнулся. — Но, поскольку это маловероятно, мы просто…       — Дай мне два часа, — перебил он.       Она моргнула. Потом второй раз. Затем закатила глаза так выразительно, что этого жеста вполне хватило бы на отдельный мем, и устало пожала плечами:       — Господи... Ладно. Я дам тебе два часа. Просто чтобы ты понял, что иногда мечтам не суждено стать реальностью.       Помолчала, потом добавила, уже чуть жестче:       — Но если это был просто красивый понт — я устрою тебе такую аналитику по всем твоим провалам, что ты сам попросишься обратно в рекламу зубной пасты.       — Необычайная щедрость с твоей стороны.       — Не привыкай, — отрезала Джей. Она ткнула пальцем в экран, и на табло с графиком замигал таймер. — Время пошло.       И конечно же, она стояла с открытым ртом, когда он его притащил.       Конечно же, половина съёмочной площадки замерла в благоговейном ужасе. Кто-то выронил планшет, кто-то застыл с микрофоном в руке, оператор перестал настраивать камеру посреди движения. В воздухе повисло то самое плотное, хрустящее молчание, когда всем одновременно хочется заорать, но никто не уверен, можно ли.       — Та-дам, — манерно протянул Найс, указав на Ли обеими руками, как на главный приз в лотерее, едва не подпрыгивая на месте.       Он видел, как очки Джей медленно, почти театрально сползают на кончик её носа от ужаса. Та просто молча смотрела то на него, то на Ли, словно пыталась сопоставить две несовместимые картинки.       И Ли, в этой своей нахальной манере — весь в белом, как с иголочки, само совершенство — просто добродушно улыбался, засунув руки в карманы брюк.       Белый костюм, ровно сидящий, как в рекламе; эмблема, ослепительный логотип, идеальная укладка — всё это выглядело настолько неуместно среди проводов, софитов и взмыленных ассистентов, что от этого становилось только эффектнее.       Он почти кожей ощущал от него эти вибрации: что я тут делаю, зачем я согласился, сколько это продлится. Ли даже чуть сжал губы, как будто сам себя сдерживал от того, чтобы не развернуться и не исчезнуть обратно.       — И долго это будет продолжаться? — негромко спросил Ли, наклонившись к нему боком, не меняя улыбки. — Ты знаешь, меня ждет поразительно интересный отчет дома.       — Держи лицо, Герой, — прошипел в ответ Найс, не сходя с собственной лёгкой ухмылки. — Я только что выиграл спор с реальностью.       Но задумываться обо всём этом он успевает ровно на секунду — как раз до того момента, когда Джей, наконец вспомнив, как дышать, медленно выдохнула и качнула головой, будто пытаясь прогнать галлюцинацию.       — …я готова признать, — произнесла она, поправляя очки дрожащей рукой. — Что недооценивала твои навыки коммуникации.       Где-то за их спинами кто-то уронил пластиковый стакан. Кто-то шепнул: «Это что, Икс?!..» — и получил тычок в бок от коллеги.       — Чудеса случаются, — отозвался Найс с самым невинным выражением лица.       Подавись, — подумал он при этом, бросая на Ли украдкой искрящийся от благодарности взгляд. Ли в ответ чуть наклонил голову и еле заметно коснулся его локтя пальцами — жест, который никто вокруг не должен был заметить, но от которого у Найса стало чуть легче дышать.       А потом посыпался глиттер.       — Сколько ему вообще лет? — задумчиво сказал Ли, не отрываясь от экрана.       Найс иронично вскинул бровь:       — Может, хватит на него пялиться?       — Я не пялюсь. Мне интересно.       — Да, а твой предыдущий «интерес» кончился мной, — сухо заметил Найс. — Так что не заставляй меня страдать из-за ревности к двадцатилетнему ребёнку. Вокруг нас полно предметов, которые я могу в тебя запустить при желании.       Он лениво оглядел комнату: пульт, подушка, кружка, журнал, какой-то пульт от кондиционера, ещё одна подушка. Потенциальный арсенал.       Ли с улыбкой покачал головой.       — Я скучал по этому, — признался он. — По угрозам бытовым оружием.       — По летящим в тебя предметам? Пахнет стокгольмским синдромом. — Тебе вообще психиатра не предлагали?       — Предлагали, — серьёзно ответил Ли. — Я живу с тобой.       — Очень смешно.       — Кто-то же должен держать меня в тонусе, — продолжил он уже мягче. — Если ты перестанешь угрожать мне, я подумаю, что со мной что-то не так.       — Не переживай, — протянул Найс, вытягивая ногу и едва касаясь его бедра пяткой. — Если ты ещё раз скажешь «забавный парень» с таким выражением лица — я лично скорректирую тебе тонус пультом по лбу.       — Видишь? — довольно кивнул Ли. — Всё как в старые добрые: ты ревнуешь, я кашляю, где-то в углу страдает бедный двадцатилетний ребёнок, который даже не знает, что стал причиной семейной драмы.       — Он переживёт, — отрезал Найс. — А вот ты — не факт, если не перестанешь смотреть на телевизор с таким вдохновением.       — Я люблю свои отношения.       — Ты в восторге от своих отношений, — тут же подхватил Найс. — Повторяй себе это каждый день. Запиши себе аффирмации: «Я люблю свои отношения, даже когда он ревнует к ребёнку с телевизора».       — Сразу, как только все эти блёстки исчезнут из квартиры, — спокойно добавил Ли, задумчиво сдувая одну с тыльной стороны ладони. Она не слетела.       Найс проследил за движением, перевёл взгляд на его шею, на ключицы, на стол, на свою футболку — везде мерцали крошечные точки.       — Тогда тебе придётся любить свои отношения очень долго, — заметил он. — Потому что я не уверен, что хоть одна из них вообще собирается исчезать.       — То есть это навсегда, да? — вздохнул Ли. — Брак, налоги, совместная ипотека?       — Уже чувствуешь, как становишься счастливее?